Thestrality

      POV GEORGE       Два дня.       Два дня она сидит в их чёртовом девчачьем крыле–бункере и не выходит вообще.       Ни на завтрак.       Ни на обед.       Ни на ужин.       За два дня я понял, что тишина — худшая пытка. Потому что пока она молчит и не появляется, у меня в голове создаётся такая чёрная воронка вопросов, что даже Фред начинает коситься на меня, как будто я взорвался.       А я и правда взорвался. Внутри.       Два дня, чёрт подери.       Сначала я думал: окей, ей неловко. Подумает, всё утрясётся. Но когда настал второй день, а её всё нет… Я начал сходить с ума. По сути два дня это совсем ничего, но два дня недосказанности это уже две тысячи восемьсот восемьдесят минут нервотрепки.       И каждая мысль становилась хуже предыдущей.       Сначала я правда пытался трезво размышлять: она оттолкнула меня, потому что испугалась, потому что захлестнули эмоции, потому что итак вышел денечек перегруженный поцелуями. Но потом… потом голова начала сама подкидывать яд.       А вдруг она оттолкнула меня, потому что вдруг вспомнила Фреда? У меня были лишь догадки и никаких фактов, что между ними произошло. И эта мысль врезалась так, что я остановился посреди комнаты и уставился в отражение в зеркале.       Потому что… да. Это возможно. Мы с Фредом, как ни крути одно лицо. Даже если она различает нас идеально, в момент, когда эмоции зашкаливают… память может сыграть против неё.       Хватит. Стоп приятель. Это бред чистой воды. Потому что если бы она вспоминала Фреда. Если бы она боялась его. Если бы поцелуй с ним был настолько неприятным или неправильным…       … то почему тогда она пришла ко мне после этого?       Почему тянулась?       Почему позволила переодеть себя?       Почему поцеловала меня первой?       Почему просила не останавливаться пока сама того не попросит?       Это же нелогично.       Она же не пошла к Нотту в конце концов? Я ведь ей не безразличен. И не настолько глуп, чтобы этого не видеть. И прочувствовал это в поцелуе достаточно. Но чем дальше я пытался разобраться, тем глубже вяз.       И мозг в итоге подкинул ещё одну мысль. Самую мерзкую, самую ядовитую. Ту, что я пытался вытолкнуть из себя полностью. Без остатка.       А может, дело в другом?       После зеркала я зашагал в сторону окна и вглядывался в унылую осеннюю погоду. Когда все листья почти опали, как и мое спокойствие.       Что если я просто… не смог выдавить из неё неприятное ощущение? Что если меня не хватило? Меня недостаточно?       Как будто я нужен был лишь для того, чтобы перекрыть его следы, но оказался недостаточно сильным, недостаточно нужным, недостаточно важным, чтобы стереть её память. Чтобы могла думать только обо мне.       И чем больше я думал тем тяжелее становилось. И когда я попытался выбросить эту мысль, мозг подкинул новую, ещё хуже:       Неужели… она поняла, что он ей нравится? Что поцелуй с ним задел её сильнее, чем она думала? И поцелуй со мной только подтвердил это?       Блять.       И вот тут я реально сказал вслух:       — Джордж, ты что, совсем поехал?       Потому что это уже была чистая паранойя. Никогда не думал, что какой-то спонтанный поцелуй, который ворвался в твою жизнь с твоего же разрешения может принести такой хаос в голову. Пора прекращать и поговорить на чистоту. Хуже всего — то, что я не знаю, где заканчивается паранойя и начинается правда.       — Я ничего не понимаю… — прошептал я себе под нос, уткнувшись лбом в холодный камень стены. И Фред ведет себя так, словно не её поцеловал без спроса, а объелся груш и не поделился.       В принципе поведение у него необычное, сдержанное, спокойное, а это к положительной динамике, явно его совесть мучается. Пусть на вид и не скажешь, но пусть мучается.       На третий день я выдохнул впервые она вышла. Сообразил подослать Джинни, как от старосты факультета. И вышла француженка так, будто специально: в самый последний момент, когда занятия уже начались, чтобы никто не успел схватить её за рукав и потребовать разговора.       Хитрая маленькая птица. Что ж, ждал до этого и эту пару пережду. Ничего страшного. Только руки чесались так и кидая бумажки в ее сторону. Хотелось уловить хоть один короткий взгляд. Словно это что-то дало бы.       Когда её боггарт принял облик фестрала, я осознал в который раз, что совершенно ничего не знаю о человеке, который, судя по всему, нравится мне всем сердцем.       Силина вызывала тысячу вопросов и ни на один у меня не было ответа.       Она вышла из класса, бледная, как будто увидела не свой страх, а что-то, чего не поняла. Пыталась, черт возьми, зачем-то прикоснуться к боггарту. К тому, чего боится? Странно, так то…       Мы пытались ее окликнуть, но оказалось бесполезной тратой голоса. Поблагодарить за пепел в легких — тщетно. Девушка растворилась быстрее, чем опомнились. Амбридж причитала, что досконально изучит, страх каждого из нас, а все остальные лишь недовольно шептались. Пара закончилась. Все разошлись.       А я… кажется сразу понял, куда она возможно пойдет. Попытка прикоснуться к боггарту в форме фестрала не увенчалась успехом, значит её ноги пойдут прямиком к настоящим.       Я заглянул Фреду в лицо.       — Пойдем в Хогсмид сейчас к Наземникусу?       — Да. Только сначала пойдем за деньгами в комнату. И чемодан с продукцией прихватим. Может, что-то и продадим сами по дороге.       — Сходишь? — уточнил я лениво, но в глазах у него было что-то, чего я не мог сразу прочитать. Возможно такое же желание нагнать багет и съесть без свидетелей.       — А ты? — отвечает он, переводя вопрос на меня.       — Подожду тебя у ворот в сторону Хогсмида, — сказал я, пытаясь выдать уверенность.       — Только не жалуйся потом, — ухмыльнулся Фред. — Что успел посчитать, сколько камешков у ворот, — Я заметил, как его взгляд задержался на мне чуть дольше, чем нужно. Странно, но, возможно, я просто слишком подозрителен.       Мне просто катастрофически необходим с ней разговор наедине. А мы расходились крайне редко с Фредом. Поэтому я не медлил. И крайне быстро настиг её. Даже слегка удивился собственной прозорливости.       — Так и знал, что найду тебя здесь, — сказал я, сам же облокотился плечом на ближайшее дерево. Руки скрестил, оглядел с головы до ног, так укоризненно, словно поймал воровку.       — Джордж? Зачем ты здесь? — и в который раз удивила скоростью того, как быстро нас различали с братом. Багет пытался не придавать моему внезапному присутствию слишком много значения. Старательно рассматривая что-то, что было скрыто от меня.       — Да вот… пытаюсь поймать на диалог человека, который слишком хорошо умеет уходить. Я бы даже сказал… убегать по-английски. Как думаешь, стоит?       — Я не убегаю. А просто… не вижу смысла продолжать диалог. Раз уж ты здесь, скажи… ты что-нибудь видишь там? — Она указала рукой на пустоту, и я догадался: там стоят фестралы, а я естественно ничего не вижу.       — Силина, я не вижу фестралов.       — М-м, — отозвалась она. — Ну… один из них сейчас приценивается к твоему уху, — Сделала паузу. — Так что, если завтра проснёшься асимметричным, помни, я предупреждала.       — Ну прекрасно. Даже лошади считают меня закуской, — я дернулся в сторону от дерева. Уберегая свое ухо от невидимой напасти. Она слегка усмехнулась. Значит, смеешься надо мной? Одна бровь на моем лице явно поползла вверх в изумлении. В действительности рад, что она спокойная и даже шутит.       — Может, они учатся у тебя.       — У меня? — удивлённо моргнул.       Она спокойно, даже невинно добавила:       — У грозного угрожателя съесть меня.       Я открыл рот, чтобы возразить, но вышло только хриплое:       — Это была… метафора.       — Конечно, — кивнула девушка. — А у фестралов аппетит.       Внезапно она замялась, болезненно закусила губу, слово боялась вернуться к обычным разговорам со мной. И мне стало понятно: моя недофранцуженка скажет, все что угодно, но будет избегать важного. Внезапно что-то досадное вонзилось прямиком в моё сердце. Сглотнул. Почему не могу стать тем, кто знает о тебе всё самое важное? Не понимаю. Я сделал шаг ближе, осторожно, чтобы не напугать.       — Не подходи, Джордж.       Хайггльботтом резко развернулась ко мне спиной, видимо погладив перед собой не просто воздух. И тем самым метила границы, что телом, что словами. Голос у нее холодный и ровный, и это хуже любой ссоры.       — Попробую воспринять это как приглашение, — сказал я.       Она выдохнула, но не уходила.       — Ты снова хочешь спорить? — тихо спросила она. — Или пришёл…       — Я пришёл извиниться.       Она резко повернулась.       Так, словно я ударил.       Извиняться?       Понимаю, сморозил лишнее. Да, глупость. Но я уже пришёл. И развернуться не мог.       Голова хаотично задумалась за что извиняться то? За что? За то, что не целовал её насильно, как мой брат? За то, что хотел её заполучить искренне? Бережнее? За то, что чувствовал слишком много и слишком быстро?       — Ну что ж, — начал я, тихо, но с той самой полу-насмешкой, которой прикрываешься, когда страшно. — Кажется, я где-то серьёзно оплошал. И, вероятно, придется долго… извиняться.       — Зачем? — её стальной тон напоминал мне, что я очевидно должен сейчас поговорить с ней откровенно. Иначе эта дверь закроется навсегда.       — Ты ничего мне не сделал. Наоборот ты единственный, кто… — Она замялась. — Неважно.       И вот тут Силина начала проявляться настоящей: когда говорит то, что не следовало, и затем замолкает. Я глубоко вдохнул.       — Тогда я извинюсь… возможно… за правду.       Она скривилась:       — Только попробуй, — пригрозила пальцем и видно чувствовала, подвох в моих словах, — Не смей Дж.., — возмутилась она, но я перебил.       — Прости, что понравилась с первого взгляда. Глупость, знаю. Но уж поверь, я не планировал это.       Я видел, как её щёки дрогнули и налились румянцем в мгновение ока. Все таки бледность имела свои ощутимые «недостатки».       — Джордж перестань…       — Дай договорить. Иначе потом не смогу говорить вообще.       Она снова видимо до боли закусила губу. На долю секунды показался на её лице испуг. От прямоты. От того, что кто-то её видит, я её видел. И все эти игры с отталкиванием, через не хочу, а потом снова ее суровый взгляд. Что-то решивший. Что-то решивший неверно.       — Но вот за то, что планировал, прости: за тот несчастный спор. За то, что наивно верил, что смогу быть так ближе к француженке, которая не мыслит и слова на английском, но успела захватить одно львиное сердце.       Да, я перебарщивал намеренно в словах. Она же перебирала по странному пальцы и пыталась смотреть на меня спокойно, но не получалось.       — Прости, что уступил тебя брату на святочном балу. Вообще не представляю, чем думал. Наверное, вообще не думал.       И вот оно, впервые она отвела взгляд. Резко. Почти болезненно. Едва нахмурилась. Как будто я коснулся раны. Значит я чувствовал все верно. И понимал с тех пор взаимную симпатию.       — Прости, что решил извиняться. И глупей всех глупостей прости, что надеялся на что-то.       Она едва слышно шептала:       — Джордж, хватит.       Я неожиданно понял, что продолжаю не потому что надо, а потому что молчать уже невозможно. Пусть она знает, какую бурю запустила во мне.       — Не могу, — прошептал я. — И самое главное ты уж прости, что я влюбился, — я нервно хмыкнул. Считал, что когда-то признаюсь в любви самым глупым, но милым способом. Думал, что смогу признаться тому, кто влюблен в меня также. А к такому меня моя фантазия не готовила. — Неприятно, знаю. Наверное все твои планы попортил этим. Но тебе придется знать это и жить с этим.       Она шагнула назад буквально на полшага, как зверёк, которого прижали к стене чувствами, которые он не просил.       — Не говори так…       — А как говорить? — спросил я. — Самое удивительное я понял совершенно точно, что не безразличен тебе. Давно. Я же вижу…       Она закрыла глаза ненадолго, но сильно. Будто ей физически больно. Сталь дала трещину.       — Это не… это не то…       — И вот нонсенс, — сказал я мягче, — Я пришёл извиниться окончательно за то, что не понимаю, что нам мешает быть вместе?       Её дыхание сбилось.       Она открыла рот и закрыла.       Второй раз.       Третий       И она, наконец, сорвалась. С тем самым надломленным тоном, который у неё появляется, когда её зажимают в угол:       — Я не могу с тобой быть! Потому что всё равно… — Она захлебнулась словами.       Всё равно, что?       Что? Да, что за «все равно» такое?       Сердце провалилось.       — Дело во Фреде? — спросил я без энтузиазма в голосе. — Он тебе правда нравится?       — С ума сошел? — выпалила она раздраженно. Обозначая вопросом свой ответ. И это резко сняло напряжение так, что у меня потеплело под рёбрами.        — Джордж, — голос дрожал. — Ты хороший. Ты… настоящий. Ты добрый. А я… — пауза.       Хотелось приблизится к ней, но сдерживал себя. Первый её поцелуй был, как мне кажется без явного согласия. Не хотелось и от себя оставить неизгладимых впечатлений.       — Хорошо. Ты прямо много чего сказала, — иронизировал я, — Столько аргументов. Ммм.. ты даже видимо высмеяла саму мысль о чувствах к Фреду. Но…       Я наклонил голову вбок и смотрел несколько секунд беспрерывно в глаза.       — Ты не сказала, что не влюблена в меня. Попробуешь сделать это сейчас?       Она сглотнула. И выдала:       — Что-то… около того.       — Чего того?       — Того самого, что ты и сказал. Сам должен был понять.       Я не смог сдержать легкой улыбки с её попытки уйти от вопроса и адекватного ответа. Вздохнул за последние три дня свободно.       — Судя по всему оценка по вранью у тебя тролль.       — Тебе ли говорить? Вам братьям слова: «нет», «не могу», «нельзя» не знакомы вообще? Может на французском объяснить, что ничего не получится? Ты понимаешь, что я ус…       Силина хотела раздраженно отступить, пока бормотала свое недовольство, но не успела и я потянул её к себе. Сжал в крепкие объятия. Её лоб коснулся моей груди, едва заметно вздрогнула.       — Хватит душить меня. И не бойся, — прошептал ей на ухо. — Не смей меня бояться когда бы то ни было. Особенно меня. Это просто объятия. Примирительные. Никаких поцелуев, — она все равно недовольно бубнила, чтобы отпустил. Хотя сама не отталкивала, а стояла опустив руки по бокам. Не позволяя себе согрешить и обнять меня в ответ. И видимо не могла оттолкнуть меня из внутренней слабости, — Да, никаких поцелуев. Пока что…       — Джордж, это ничего между нами не меняет. И кто кого тут душит еще.       — Хватит, Силина, — я положил руку на её затылок, а сам прижался своим лбом к её и заговорил откровенно напряженным шепотом, — Пока я знаю правду о твоих чувствах. Ты просто вынуждаешь меня идти до конца. Хотя бы для вида попробуй убедить меня, что ты не хочешь например… стоять тут со мной так близко, в обнимку.       — Не… хочу…       — У тебя даже «не хочу» сквозит ложью и паузой, что вырви глаз или даже ухо, но уж слишком очевидно.       — Фестрал, все еще смотрит на твое правое ухо, — возмутилась она.       Я мягко опустил руки на её плечи, выпрямился и неохотно отошел.       — Сожалею, — пробормотал я, едва слышно. — Мне нужно идти.       Она вздохнула и тихо сказала:       — И я сожалею, что ты стучишься в совершенно глухую стену.       Раньше со мной бывало разное: девушки нравились, а они равнодушно обходили меня. Или наоборот обращали внимание на меня, а я едва замечал. Иногда нравилась одна и та же с братом, встречались поочередно. Словно сама судьба так распорядилась. Словно это нормально. Бывали случаи, когда никому не нравилась, но всё равно случались поцелуи. И со мной. И с Фредом.       Но, никогда, не встречался с ситуацией: когда нравимся друг другу, а она всё время отпирается. Прячет себя за невидимой стеной, а я хочу пройти сквозь неё, понять каждую мысль, каждое сомнение. Почему-то боится. Почему-то не доверяет. И это… сводит меня с ума. Хочется быть тем, кто знает её до конца, до последней искры, до каждой капли. Но не могу. Она ускользает, так искусно, как ветер сквозь пальцы. Поэтому я одновременно злюсь, восхищаюсь и боюсь потерять её ещё до того, как что-то началось по-настоящему…       POV SILINA       Когда Джордж ушёл, тишина на поляне стала почти давящей. Я стояла, ощущая, как внутри всё сдвинулось, вскипело, и как будто стало тесно в собственном теле. Осознать, что он признался мне в любви…       Это оказалось страннее, чем я думала. Ты можешь догадываться, предполагать, но когда это происходит на самом деле, это шок. Чистый, оглушающий. Почти такой же, как понять, что я теперь вижу настоящих фестралов. На сегодня этого было слишком много. Что со мной происходит? Почему этот разговор оказался таким… оголяющим?       Мое поведение слишком двойственно. Говорю отстать, а сама охотно позволяю себя обнимать. Вот и получаю. Надо выпить, какое нибудь зелье хладнокровия и уже втиснуть в его забитую фейерверками голову, что я не твоя судьба, не твоя от слов: совсем и никогда.       Надо было выпить до того, как услышала его признание. Потому что теперь — это разливается во мне теплом, от которого становится неловко даже дышать. Потеряла связь с реальностью и поняла, что это приговор для меня. Теперь я точно буду страдать по нему. Только не сделай хуже. Не начинай с ним ничего, зная, чем это закончится. Не делай себе больно. Не будь глупой. Не соглашайся.       Первая пара у Амбридж шла до полудня и сейчас я готова была съесть половину гриффиндоского стола. За эти дни я впервые ощутила голод и недоедание в полной мере. Поэтому ноги сами пошли в нужном направлении. Только мысли все равно крутились в голове.

«Ты не сказала, что не влюблена.»

«Ты просто вынуждаешь

меня идти до конца»

      Я не могла ни думать, ни дышать спокойно. Прибить тебя мало, Джордж. Уфф… Успокойся, это просто признание. Первое в твоей жизни, искреннее. Ну, и что? А его настойчивость это… это их типичное поведение. Можно подумать я до этого могла отделаться от Уизли?       Но из мыслей меня выбил силуэт, который шел напролом в мою сторону. Звук его шагов быстрых и уверенных, слышно было даже среди топота сотни ребят идущих на обед, как и я. И это был Тео.       Он шёл прямо на меня настолько быстро, что мне пришлось замедлить шаг, чтобы он не сбил меня с ног. И в следующее мгновение он буквально врезался в меня, обнимая так крепко, что я потеряла дыхание. То день поцелуев, то объятий? Что происходит? Я взрослую жизнь представляла не настолько тактильной. Щекой уткнулась ему в грудь и услышала его бешено бьющееся сердце.       — С тобой всё в порядке? — выдохнул он.       Я даже не успела удивиться. С чего вдруг? Не успела возмутиться. Его хватка была такой, будто он только что увидел, как меня сбила повозка с фестралами.       Он отстранился, почти сразу перехватил мою руку и увёл в сторону, в наше «укромное» место. Я даже сопротивляться не смогла, настолько всё внутри было вымотано после диалога с Джорджем.       Плакса Миртл хихикнула, заметив нас под руку. Я бы закатила глаза, если бы могла думать.       Когда мы остановились, он только тогда отпустил мою руку медленно. Слишком неохотно и медленно.       — Нотт… что происходит?       Он поднял взгляд. Только сейчас заметила, что у него была разбита губа. Это вызвало интерес к событиям сильнее, чем его объятия.       — Я виноват, — сказал он тихо. — Даже слишком.       — В чём?       — Если хочешь злиться — пожалуйста. Если хочешь ударить я приму. Только… не отстраняйся. Хотя бы не сейчас.       Он говорил странно. Как будто заранее ждал удара. Я нахмурилась.       — И… что с твоей губой?       — Это неважно. Силина, — он сглотнул. — Ты же смутно помнишь, что произошло три дня назад?       — Да, — внутри всё сжалось. Почему он говорит об этом вообще? Откуда он…       — Ты не помнишь, как раз из-за той конфеты, что дал тебе. Из-за кристалла.       Я вздрогнула.       Гнев, стыд, боль — всё поднялось разом. Почему? Почему ты так поступил? И вот почему я не помнила тот день толком? И приходилось вырывать из себя те моменты. Вот почему не понимала, как оказалась в кабинете Амбридж? Вот почему очнулась в поцелуе с… Рука сама поднялась, чтобы ударить, но он перехватил ладонь. Не грубо, просто не дал. И удерживал.       — Пожалуйста, выслушай. Потом бей сколько угодно.       — Отпусти…       — Мне нужно сказать это, — он вплёл пальцы в мои, не давая уйти. — Когда наш декан пожаловался, что исчезло оборотное зелье, и сказал после какого занятия… я понял, кто взял. А потом услышал, что собирается сделать гребанный Уизли. Точнее подслушал, так как подозревал. Но не рассчитывал в его планах услышать твое имя. А потом… Всё случилось быстро. Я узнал и в тот же момент решал, что делать.       — Решил толкнуть меня прямо в ловушку? Какой смысл ломать мою волю таким способом?!       — Нет, — он резко шагнул ближе. — Я просто хотел, чтобы ты ушла в свою комнату. Вместе со мной. Я бы проводил. Чтобы его план провалился в итоге.       — И какой же у него был план? — мне было уже без разницы, но вопрос сам выскочил из меня хладнокровно.       — Чтобы нас с тобой застукала Амбридж. Видимо планировал тебя поцеловать и попасться в этот момент на глаза инспектора.       Я раскрыла рот и закрыла. Это… звучало неправдоподобно. Словно что-то не договаривалось. Зачем он вообще решил меня избавить от воспоминаний? Зачем нужно было давать такую конфету? Его разбитая губа была правдой. Хотя, кто его знает, что тому стало причиной?       — И ты не подумал рассказать мне?       — А ты бы поверила? — он горько усмехнулся. — Если ты умудряешься прощать Уизли всё подряд, даже то, за что меня бы отправили на костёр…       — Не им. Джорджу.       — Какая разница? — тихо спросил он. — Это я притащил сомнительный товар в школу? Или я разрабатываю его с братом? Это я пригласил тебя на бал и пришёл с другой? Это я указывал тебе, где быть или с кем? А ты всё равно… — он замолчал, — а ты всё равно видишь во мне кого угодно, кроме того, кто может быть честным.       Я закрыла глаза. Это было слишком. Снова слишком много за один день.       Хотела возмутиться. Очень. Но странное тревожное напряжение в его пальцах не давало, словно он боялся, что если отпустит, я исчезну. Вот сейчас, то что он до сих пор держал меня за руку казалось мне слишком неправильным. Поэтому выдернула ее резко.       — Я не знаю, что из этого правда. Ты что-то не договариваешь. Что за кристалл? Как он должен был помочь? — сказала я. Голос был ровный, но внутри всё стянулось узлом.       Он слегка усмехнулся. Не злостью — чем-то ближе к самобичеванию.       — А я знаю, — тихо ответил он. — Можешь ненавидеть, можешь злиться, но…, хоть в чём-то верь мне и никому другому.       — Не понимаю, чему верить, Нотт.       — Тео, — выдохнул он. — Меня зовут Тео. Хватит отталкивать меня фамилией. Называй по имени.       Я сделала вдох, пытаясь удержать голос спокойным.       — Тогда объясни уже. Всё. И сразу. Я не должна из тебя вытягивать. Ты привёл меня сюда, сказав, что облажался. Так в чем? Я держусь здесь из последних сил, желая послать тебя на все четыре стороны.       Он был прав в одном. Я давала шанс Джорджу. И почему-то не могла понять, почему не хотела давать его ему. Но справедливости ради стояла теперь на месте. Он кивнул словно сдаваясь.       — Хорошо. Ладно. Ты права.       Он провёл рукой по волосам, будто решаясь.       — Этот кристалл одна из разработок Уизли. Он вызывает желание поцеловать и следовать за объектом желания, — небольшая пауза, нервно сглотнул, но гладя прямо в глаза продолжил, — И да, я дал тебе кристалл сознательно.       Меня будто ударило. Но он продолжил ровным, странно спокойным тоном, словно худшее позади:       — Я знал, что это и как будет действовать. Я видел, как Монтегю использовал такие. Похожи на обычные мятные. На те… — взгляд скользнул на его открытую ладонь. Он достал из кармана брюк леденцы, — которые я сам жую после табака. Ты бы не заподозрила. Ты бы взяла. Ты их уже видела и не раз.       Что-то холодное пробежало по позвоночнику. Я смотрела на него, и впервые на мгновение испугалась. Не того, что он сделает. А того, что он так спокойно объясняет, как он просчитал мою реакцию. Как будто это было чем-то нормальным.       — Зачем… зачем ты так? — прошептала я.       Он смотрел прямо. Даже слишком прямо.       — А что мне надо было сделать? Использовать на тебе империус? Чтобы ты поверила и послушно пошла за мной, куда надо? Это был мой способ защитить тебя.       — Защитить?! — переспросила я, не понимая, где защита, а где предательство. — Что ты несёшь?       — Силина, — в его голосе прорезалась злость, отчаянная и настоящая. — Очнись. Я просто хотел увести тебя от этого падонка. Что он вообще собирался с тобой делать?       — Серьёзно? Так ты это видишь? — я шагнула назад. — Так это предательство называется у тебя защитой?       — Да, — почти прошипел он. — Потому что если бы я сказал иначе… ты бы не пошла за мной.       — Нет. Не пошла бы, — согласилась я. — Я бы нашла способ..       — Вот, — перебил он. — Об этом я и говорю.       — Нотт, — я сжала кулаки, — я бы искала решение вместе с тобой. Понимаешь разницу?       Он замолчал.       Долго.       А потом глухо:       — Не понимаю. У меня не было времени думать. Всё рушилось. Он уже взял зелье, уже собирался пойти к тебе, уже… — Он едва заметно дрогнул. — И я сделал то, что показалось лучшим. Единственным.       Молчание.       — Только я не предвидел одного, — добавил он. — Что меня, как первокурсника смогут запереть в чёртовом чулане до утра.       Я нахмурилась.       — Что? Тебя…?       — Да, — бросил он. — И знаешь, что было хуже всего? Сидеть в темноте и думать, что я своими руками… сам… — он сглотнул, — позволил этому уроду поцеловать тебя.       Я подняла глаза. Что-то в его тоне заставило меня замереть.       — Думать, что кто-то… целовал тебя, каждую чертову минуту, — произнёс он, выдыхая каждое слово. — И я не просто не смог тебя защитить. Я сам тебя к этому и подвёл.       У меня свело грудь. Я не знала, что ответить. Он продолжил и порождал мои сомнения с большей силой. Все казалось с одной стороны логичным. Даже если я такое неприемлю. Но искренен ли он? Я не знаю. И совершенно запуталась.       — Девушку, которую сам… хотел поцеловать. Не один раз.       Его взгляд метнулся к моим губам быстро, почти испуганно и сразу вверх.       — Я как самый… нелепый идиот в мире сыграл против самого себя.       Я застыла. Он выдохнул, и в этот момент он на миг перестал быть расчётливым Слизеринцем. Перестал быть уверенным. Перестал быть опасным. Остался только он и его боль.       И мне стало страшно по-другому. Страшно от того, что его боль тоже была правдой. Хотя это и не делало эту историю честной.       — Я не понимаю. Либо ты самый… бестолковый слизеринец, что мне встречался, либо самый искусный змееуст. Так ровно лгать, это талант на уровне знания парселтанга.       Тео усмехнулся безрадостно так, словно эта фраза лишь точнее сформулировала то, что он сам о себе думал.       — Хочешь еще одну правду?       Он провёл рукой по затылку, будто не знал, куда деть пальцы.       — Я тоже не понимаю, кем был в тот день. Дураком? Может. Но точно не змееустом. Я не… он с трудом подбирает слово, — я не играю тобой, Силина. Это не игра.       — Если бы ты увел меня от Фреда. Чтобы ты сделал тогда? Чем бы это закончилось?       — Что бы я сделал?       Он выдыхает. Мне не следовало спрашивать об этом. Чувствую запоздалым нутром.       — Увёл бы тебя в свою гостиную. Ты итак однажды согласилась. Или в библиотеку. Куда угодно, где люди. Где свет. Где… где мне самому не пришло бы в голову даже попытаться тебя коснуться.       Он отворачивается.       На секунду.       — И да, — тихо добавляет он. — Я каюсь. Я каюсь в том, что ты поцеловала не меня. Потому что я хотел этого. Хотел и не мог. И не позволил бы. И да признаюсь я бы сожалел меньше, если бы ты поцеловала в итоге меня. Даже так. Потому что, я определенно не играю с тобой.       — Как тебе верить?       — Наверное никак.       Он морщит губу, разбитую. Видно ему неприятно. Проступает едва заметная алая кровь.       — Но знаешь, в чём разница между мной и тем, кто ходил в моём виде?       Он на секунду прикрыл глаза, как будто ему было физически тяжело это произносить. И затем добавил, тише, честнее, чем всё остальное:       — Он использовал моё лицо, потому что… даже такой дурак видит, как я к тебе отношусь. Как я влюблен в тебя.       Он не краснел. И не робел от своего признания. Своих чувств ко мне. Он считал их правильными. И естественными. Тео в который раз нервно трогает свое лицо, трогает пальцами виски, будто у него там болит:       — Ты думаешь, я не хотел бы воспользоваться моментом?       Он криво усмехается.       — Я же слизеринец, Силина. Умение пользоваться моментами у нас в крови.       Потом — серьёзнее, тише:       — Но есть разница между желанием и выбором. Я бы выбрал тебя. Не своё желание. Не себя. Тебя.       Я чувствовала себя обвитой самой искусной змеей, которая давит из меня всё, чтобы поверила. И честно признаться у него это почти получалось. Навести смуту уж точно.       — Потому что то, чего я хочу… — не стоит того, чтобы ты потом смотрела на меня так, как сейчас.       — Тео… если ты сейчас врешь. Прошу не поступай так со мной. Я правда нашла в тебе друга. Слышишь?       — Может, тогда тебя убедит один факт?       — Какой?       Он смотрел на меня слишком долго, слишком неподвижно. И в какой-то момент я поняла: он собирается сказать что-то, что перевернёт всё.       И сказал.       — И что мне мешало, или мешает, поцеловать тебя здесь?       Каждый раз когда он делал шаг на меня, я по инерции делала назад. Он сделал снова шаг в мою сторону. Снова оставляя между нами ничтожное расстояние.       — Прямо сейчас.       Я даже не поняла, что именно он вложил в этот вопрос, пока он не сделал решающий шаг. Быстрый, словно решённый заранее. И всё, я уже спиной упиралась в прохладную стенку туалетной кабинки, а он стоит так близко, что воздух между нами становится тяжёлым. Его руки легли по обе стороны от моей головы, будто ставя пределы, и я вдруг почувствовала не страх, а странное, невыносимое напряжение, как будто он показывает мне то, чего никогда раньше не показывал.       Не успела уловить смысл его перемены. Всё происходило слишком стремительно. Потянулась к палочке. Но он успел раньше. Она с глухим стуком ударилась о плитку пола. Я даже не поняла, когда он успел ее выбить. Просто услышала звук и увидела, как деревянный корпус перекатился к его ботинку.       — Ты ходишь рядом, — сказал он глухо, — такая уставшая, открытая, безоружная. И ведь я мог. Всегда мог. Если бы хотел. Да хоть каждый вторник.       Он наклонился чуть ближе, и его дыхание коснулось моей шеи. От жара по телу побежали мурашки. Мне казалось, что каждое движение происходит во сне слишком чётком, слишком ярком, слишком неправильном. Словно оказалась в том видении на месте той блондинки. Неужели он собирается… Я стояла не двигаясь, не смея вдохнуть глубже, потому что сама не понимала, что происходит. Не понимала его. Не понимала себя. И не хотела верить в худшее. Только сердце стучало со скоростью три жизни Фламеля в секунду.       Его ладонь скользнула к моей талии и задержалась там. Попыталась сбросить, но он не позволил. Это было не грубо и не нежно, а именно так, чтобы я почувствовала: он может взять меня ближе. И может меня контролировать. Может нарушить мои границы. Может шагнуть туда, куда нельзя. Ему действительно ничего не мешало. Урод.       — Ты всегда была в опасности рядом со мной, особенно такой уединенной, — тихо сказал он. — И я всегда мог сделать то, что мне снилось ночами. Ты хоть представляешь сколько раз приходила ко мне во сне? Сама целовала.       Он прижал меня ближе, а я онемела. Но не собиралась даваться ему просто так. Все таки Людо учил меня минимально, как давать отпор мужчинам, физически. Я верила каждому слову и чувствовала его желание завладеть примеченной игрушкой. Его голова опустилась мне на плечо, горячее дыхание обожгло кожу, и я почувствовала, как затряслись колени. Не от страха. От того, что я по-прежнему не понимала, зачем он решил так поступить. Почему всё испортил. Или все таки я боялась? Мир будто замер на одной точке. И только затем, едва слышно, он добавил:       — Но я не буду. Понимаешь? Я не такой. Поверь мне хотя бы в этом.       И сразу словно оборвался узел. Он отстранился. Резко, будто сам испугался своей близости. Отпустил мою талию, убрал другую руку от стенки кабинки, шагнул назад. Еще бы немного и я ударила бы его между ног или ребром руки в кадык.       Затем он наклонился, поднял мою палочку с пола и протянул её мне рукоятью вперёд.       — Прости.       Я стояла неподвижно, ощущая, как медленно возвращается воздух в лёгкие. Как будто только сейчас всё, что он сказал, наконец догнало меня. Только сейчас смысл выплыл на поверхность: он не угрожал, не давил ради власти, не пытался получить то, что хочет. Он показывал, что мог, но не сделал. Ни разу. Он хотел, но сдерживал себя. И этим, странным образом, доказал больше, чем любыми словами.       Я выдохнула, чувствуя, как дрожат руки, когда взяла палочку у него из ладони. Пыталась скрыть это, как только могла. Хотя бы уверенным голосом.       — Пять секунд назад я правда думала, что убью тебя, — сказала я тихо.       Помолчала.       — А теперь… окончательно запуталась. Я верю… кажется. Но ты так хотел доказать свою правоту, что не чурался метода. Думаешь нормально ставить меня в те же эмоции, что и три дня назад?       Он застыл. Буквально на вдох.       А потом резко слишком резко отступил на шаг и ударил кулаком по дверце соседней кабинки. Рука в кровь. Деревянная дверь промялась и полетели щепки. Я вздрогнула из-за его внезапного срыва. Он опёрся ладонью о дверцу, другой рукой закрыл глаза, будто пытался остановить собственные мысли.       — Да, — выдохнул он. — Да, Силина.       Голос — сорванный, низкий.       — Я сделал всё неправильно. Всё. — Он с силой провёл рукой до конца и сжал собственную челюсть. — И если бы ты знала, насколько мне отвратительно от самого себя… Ты бы не задавала этот вопрос.       Он стоял так несколько секунд — тяжело, хрипло дыша, — а потом вдруг горько усмехнулся.       Безрадостно.       Разрушенно.       — Ну что, — сказал он, тихо, но с ядом, в котором не было злобы. Только боль, направленная на себя. — Поздравляю. Ты наконец-то увидела мою чистокровную слизеринскую душу. Я подлец, который будет добиваться тебя любыми путями. Смирись.       Он поднял голову, посмотрел прямо, жестко — будто сам себя бил этим взглядом.       — Только вот… бойся не меня.       Он чуть наклонился вперёд, на полшага, и я почувствовала, как меня накрыло ледяным осознанием его слов.       — Бойся себя лучше. Потому что тебя так и тянет именно к таким, как я. И однажды ты поймешь меня. И примешь. Даже к такому недослизеринцу, как ты и сама твердила — Фреду Уизли, ты неравнодушна.       Я раскрыла рот — возразить? Попытаться. Но он не дал. Я была в шоке от услышанного. Не понимала почему уже двоим причудилось подобное? От чего мне должен нравится Фред Уизли? У меня перехватило дыхание. Второй раз за день, уже второй я слышала это. И второй раз у меня не было ответа. Но двое — это еще не приговор.       — Тео… ты сейчас взвинчен, — выдохнула я. — Мне лучше уйти.       — Иди, — легко согласился он. Слишком легко.       Но добавил:       — Я был честен, а ты? Ответь хоть себе честно на один вопрос.       Он чуть склонил голову, будто наблюдал за моей реакцией.       — Если я так ошибаюсь… почему это не Джордж? Он же вьётся вокруг тебя, как пчела вокруг цветка.       Я не нашла, что ответить. Или не смогла. Поэтому развернулась и вышла. Он не стал меня нагонять, а мне пришлось потом еще учиться не только с голодным желудком, но и разрывающими мыслями на куски изнутри.       Тео был неправ. Конечно неправ. Несёт очередную слизеринскую ересь. Ему просто показалось… он же не знает, что я отказываюсь от Джорджа по здравой причине. Глупости.       Посмотрев на время я поняла, что пропустила обед. И придется идти на следующее занятие. Только сердце рвется к единственному, кто сейчас сказал бы честно. К тому, кто всегда знает ответ. Даже если он бестолковый.       Грызун.       Потому что внезапно мне стало необходимо знать: Кто такой для меня Фред Уизли, что я этого не заметила? Но подмечают другие.

***

      Октябрь, 1995 года плотно войдёт в историю моей жизни, как самый отшибленный.       Я действительно не заметила, как уклонение стало привычкой, чем-то вроде автоматического заклинания, которое срабатывает быстрее мысли. Стоило увидеть рыжие головы впереди или услышать знакомый смех… или даже заметить отблеск одного из их характерных свитеров с буквами я мгновенно меняла маршрут. Радовало, что Нотт решил отличиться в этом вопросе и недоставать меня.       Только этих идентичных видела чаще, чем рассчитывала. В большинстве случаев, перейти на лестницу, которая меняла направление или просто завернуть за угол помогало. Но бывало и так, что я влетела в чулан для ведер и прочей школьной лабуды. Еще немного и им самим надоест — решила я.       И больше всего я не могла позволить даже случайного касания Фреда. Особенно его — ни плечом, ни рукавом, ни мыслью. Мне казалось, что любое прикосновение откроет что-то, что я держала в себе из последних сил.       Иногда я реагировала так резко, что это замечали другие. Однажды я отшатнулась, заметив движение сбоку, и только потом увидела, что это был Рон, проходящий мимо с шахматной доской в руках. Он застыл, моргая.       — Эй… всё нормально? — спросил он.       Его вопрос подхватила молча вся троица, Гарри оглянулся, Гермиона приподняла бровь. Это было мимолётно, но я поняла, что становлюсь подозрительной даже для тех, кто ко мне не имеет никакого отношения. И тут позади меня возникла своевременно Джинни, как будто у неё был встроенный радар на моё социальное самоубийство.       — Всё так, — спокойно ответила она вместо меня, слегка хлопнув по моему плечу. — Это рефлекс на другие две рыжие головы. Одобряю, между прочим.       Рон удивлённо хлопал глазами ничего не поняв, Гарри закашлялся, Гермиона прикрыла улыбку ладонью. А я, честно говоря, хотела исчезнуть сквозь землю, но была благодарна Джинни даже понимая, что она просто в лишний раз уколола меня. Считая заинтересованной в её братьях.       На завтраки я перестала ходить в Большой зал. Там всегда было не много людей. Добби провёл меня в большую кухонную столовую, где эльфы и готовили для нас. Помещение было не меньше главного зала. Он сиял от радости, будто я была долгожданным гостем.       — Мисс Силина — вторая любимая гостья Добби! — объявил он гордо.       — Вторая? — спросила я, устало улыбаясь. — А кто же первая?       Добби расправил уши, будто крылья.       — Сэр и Сэр Уизли, конечно! Они приходят запускать для нас фейерверки. Это так красиво! И очень весело!       Я опустила взгляд в тарелку со сладостями от них. Даже здесь в моём тайном укрытии следы их огня доходили раньше меня. Если честно, место это я сразу вспомнила, тут меня в том году и привязал Фред. Значит они приходили сюда, чаще чем я могла бы подумать.       Локацию я вынуждена была сменить. Несмотря на то, что эльфы слушали мои рассказы о маггловской кухне, просили показать, спрашивали, как получается хрустящая корочка или почему магглы так любят лук. Я некоторое время жила этими разговорами лишь бы руки были заняты. Лишь бы мыслей было меньше.       После этого я стала осторожнее. И, к моему удивлению, ближе к концу октября выдохнула.       Потому что игровой сезон начался.       Когда Анджелина объявила, что с конца месяца мы тренируемся чаще, чем дышим, и что запасные тоже живут на поле, мне вдруг стало легче. В толпе, в гуще команды, под свист ветра и крики капитана — мне нечего было бояться. Ни Фред, ни Джордж больше не пытались подловить меня в присутствии друг друга или при других гриффиндорцах. Наоборот они молчали, иногда слишком демонстративно.       Я даже постепенно начала общаться с Кэти Белл — осторожно, без глубины. Все таки, я все еще чувствовала себя виноватой перед ней. А она оказалась удивительно незлопамятной, терпеливой и непринуждённой, и рядом с ней я не чувствовала себя мишенью. Хотя это сложно было назвать дружбой. Все таки Анджелина имела влияние на подруг и мои разговоры с Кэти ограничивались полем и раздевалкой. Джинни же можно сказать демонстративно уходила из моего общества. Недовольная тем, что подмечала между мной и её братьями.       Что до близнецов… они всё равно пытались вскользь, что-то провернуть: незаметные записки, короткие жесты, кивки в сторону выхода, будто я за ними последую. Иногда листочек под умный ветер прилетал мне в лицо, иногда он оказывался в моём кармане, иногда прилетал в виде сложенной фигурки. Но я игнорировала всё.       Пока мы были в команде, в кругу, под свистками Джонсон — мне ничего не грозило. Так я убедила себя. Так стало легче дышать.       Я даже начала задавать вопросы Гарри, когда он показывал какие-то схемы движения ловца, и к собственному удивлению обнаружила, что оказалась на замене именно ловца.       Видимо, Анджелина расставила приоритеты из «любви» ко мне: Ведь Гарри выйдет из игры только в случае смерти. А значит, запасного ловца нужно держать рядом, как пыльный сувенир на лавке.       Я погрузилась в тренировки, в ритм, в удары сердца, совпадающие с полётом мячей. И впервые за долгое время почувствовала, что внутри становится чуть меньше паники. Меня даже мало волновало, что на метле я могу упасть в обморок и погрузиться насмерть в видение. Но это маловероятно, пока прикосновения на минимуме. Кажется желание контролировать свою способность приобретало новые краски.       Начало ноября и вовсе оказалось на моей стороне. Конечно, наверное, это было не совсем правильно — чувствовать облегчение от того, что кого-то исключили из команды. Но я не испытывала ни капли злости или удовольствия от наказания. Просто… стало легче.       Фреда и Джорджа исключили из команды. И Гарри тоже…       Просто так, одним списком, одним махом после матча со Слизерином. Разговоры вокруг были громкие. Кто-то говорил, что близнецы сами напросились. Кто-то, что их спровоцировали. Кто-то, что всё слышал, но никому не скажет.       Я не слышала самого момента драки в ту секунду я лишь наблюдала издалека. Но это был сплошной хаос: слизеринцы орут, кто-то хватает кого-то за мантию, рыжие головы мелькают, девчонки из команды пытаются их растащить, Анджелина кричит, будто хочет перекричать метлу, несущуюся вниз.       Позже Кэти коротко объяснила мне, почему всё началось.       — Это из-за слов о родителях Фреда и Джорджа, — сказала она тихо. — И о матери Гарри…       После этих слов мне впервые за долгое время стало… странно тепло. И снова неправильно, возможно. Но какая разница? По-человечески они все сделали правильно. Тут мне даже стало несколько приятно, что Джордж кого-то побил. И симпатичны попытки Фреда вырваться для того же.       С тех пор, как братьев убрали с поля, мне больше не приходилось постоянно лавировать, избегать их взглядов. Избегать их теперь получалось почти без усилий естественно, спокойно, как будто пространство вокруг наконец стало моим.       Даже когда Анджелина предложила сменить позицию и перейти в загонщики — «потому что тебе хватит скорости, реакции и ловкости, чтобы быть полезной» — мне было удобно и спокойно. Джонсон максимально лояльно передала позицию ловца Джинни не развивая конфликт со мной. Ну, а я лишь согласно кивнула, выделяя, что мне все равно. И тем не менее тут же отправила письмо отцу и Людо, о том, что мне доверили позицию загонщика. Представляю, как порадовался Людо и как пыхтит недовольно отец. Одно удовольствие. Учитывая, что играть из запаса я даже так не буду. Хотя, возможно вдали от Шармбатона он будет рад этой новости.       Загонщик — это скорость, движение, удары, где нет ни секунды, чтобы думать о том, кто рядом, кто наблюдает, кто дразнит. Я могла просто играть. Дышать. Двигаться. И вымещать злость с помощью биты Джорджа, на которой все еще красовалось признание в любви к Монтегю. Пусть даже все и ограничивалось лишь тренировками.       И впервые за долгое время это ощущение свободы оказалось настоящим. А потом я поняла, что слишком расслабилась.       На травологии в меня снова прилетела бумажная птичка. Я подняла ее, собираясь сжечь… но почему-то остановилась. Птичка дрожала в пальцах, как живая. И я аккуратно развернула её.       О чём почти сразу пожалела.       На сложенном листке игриво, но хищно было выведено. Мне даже думать не пришлось, чтобы понять от кого именно приглашение:

      « Эта птичка. Вестник судьбы. Не откроешь — твои проблемы. Откроешь — тоже твои, но у тебя появился шанс всё исправить. Завтра в полночь жду тебя в раздевалке Гриффиндора. Я принесу твою вещицу. Или твой кулон мне сразу отправить на разтрансфигурацию к Макгонагалл? Удачи, бегущая по лезвию моего терпения.».