His Majesty, Queen.

                           

† 🩸 †

             

[AgustD — give it to me]

                    — Сядь. Юнги говорит это тихо, но достаточно для того, чтобы Сону его услышал и, опустив голову, прошмыгнул мимо него в кресло, в котором минутой ранее сидел Джеюн. Он так и опускается в него с опущенной головой и сложив руки на коленях. Юнги хмыкает, ощущая, как в груди зарождается уже что-то такое родное и знакомое, что ненадолго сбежало от него, пока мальчишка находился в его квартире. Сладость страха перед ним. Он облокачивается грудью о спинку кресла и опускает руки на подлокотники, нависая над Сону коршуном и вдыхая запах с его макушки. Рыжие прядки пахнут каким-то из его гелей, но он чует не это. Как самый настоящий хищник он вкушает этот запах дрожащего перед его именем и властью тела. У Сону заметно вздрагивают плечи, но он по-прежнему молча сидит, глядя вниз, и ждёт, что теперь с ним произойдёт.       — А говорил, не знал, кто я, — тянет, склоняясь к уху Сону и слыша его прерывистый вдох.       — Ваши с отцом имена знает каждая крыса, сам говорил, — дрогнувшим голосом отвечает мальчишка. — Вы на слуху у всех в округе. Мужчина, утопивший город в крови, и его наследник, который может изменить ход истории. Но о внешности твоей ходят только легенды. Никто за пределами вашего города не знает, как выглядишь ты.       — Да, отец не любит мной хвастаться, — фырчит Юнги, вновь немного выпрямляясь и касаясь подбородком макушки Сону. — Что же мне с тобой делать, Ким Сону? Но тот послушно и правильно молчит. Он знает, что не имеет права голоса в этих стенах и рядом с этим человеком. Знает, что его мольбы только развеселят или того хуже разозлят Юнги. А потому, он молчит, и Юнги даже хвалит его внутренне. Большинство украденных подростков сразу пытается броситься ему в ноги, плакать и стенать, марать соплями его фирменные кроссовки или дорогие туфли. Особо отчаянные хватаются за его штаны или предлагают себя прямо на столике, лишь бы только не попасть туда, куда их судьба в лице Юнги определила. Но Сону сидит молча и ждёт. Юнги ухмыляется, полностью опираясь подбородком о его рыжие волосы и слегка прикрывая глаза.       — Ты был так уверен, что я не продам тебя, — посмеивается он хрипловато. — Как теперь мысли на этот счёт? Ты можешь поделиться, я не стану тебя за это казнить.       — Ты продашь меня в какое-то особенное место? — скорее вопросительно отвечает Сону. Юнги чувствует, как он сглатывает.       — Возможно. Почему ты так нагло заявил, что приставленный мной к тебе человек не справился со своей обязанностью?       — Я не…       — Чш-чш-чш, — Юнги чуть склоняет голову и бормочет Сону в самые волосы, касаясь их губами: — Ответь мне правду. Она ценится в этих стенах дороже золота. Это было крайне смело с твоей стороны, но ты был полон решимости. Так почему?       — П-потому, что так и есть, — выдыхает Сону. — Ты приставил его ко мне, предполагая, что он будет следить за мной и за всеми, кто вокруг меня. Но меня…меня коснулись даже без моего разрешения. И он не уследил. Поэтому…       — А ты думаешь, что кому-то здесь нужно разрешение, чтобы коснуться тебя? — открыто насмехается Юнги.       — Думаю, что в этом месте новичков видно сразу. И, если ко мне был приставлен человек, значит я был не простым новичком. А значит… — голос Сону едва различим за громкой музыкой, что достаёт и до их ложе, но Юнги отчётливо слышит каждое слово, вонзающееся в него. — Значит никто, кроме человека, приставившего ко мне охрану, не имеет права трогать меня. Он даже жмурится, чувствуя, как эти слова проносятся по его венам, телу и концентрируются внизу живота. Это настолько странное и давно позабытое ощущение возбуждения от одних только слов, что Юнги не справляется с тем, что шипит в макушку Сону, сглатывая слюну. Всё ещё напуганный, но такой сообразительный засранец. Юнги не думает, что он говорит только то, что Юнги хотел бы услышать, для такого нужно долго думать, а у Сону на это сейчас времени нет. Он слишком внимательный и видит истину, понимает её с пол пинка. И выдаёт сразу, не раздумывая, выстреливая этим также хлёстко и быстро, как Юнги пустил пулю в лоб нерадивому охраннику. Опасный, маленький змей, пробравшийся в жизнь Юнги всего-то каких-то неполных двадцать четыре часа назад, но не кусающий, обернувшийся только пока что плотно вокруг руки и не желающий её покидать. Только вот змеи, попробуй ты их насильно от себя оторвать — мгновенно впиваются и пускают яд. Что будет в этом случае с Сону, если Юнги решит оторвать его от себя этим вечером?       — Ты знал, что будет с ним после твоих слов?       — Предполагал.       — И всё равно отправил его на верную смерть? — хмыкает Юнги, одной рукой медленно пробираясь по плечу Сону к его шее. — И какая же тебе от этого выгода? Пожаловался на моего охранника, стал его убийцей, его кровь ведь на твоих руках, понимаешь это?       — Д-да, — Сону замирает, и Юнги чувствует это, скользя длинными пальцами по его кадыку.       — Так какая тебе выгода? Юнги рычит вдруг и, хватая Сону ладонью за горло, вжимает его затылком в спинку кресла, касаясь губами уха.       — Н-никакой, — пальцы Сону впиваются в его же колени. Юнги сердцевиной ладони ощущает, как хрипит воздух в чужой глотке. — Но он…он не справился сегодня.       — Верно. Но тебе-то с этого что?       — Не скажи я об этом, и он мог бы не справиться снова. И снова. Разве тебе нужны в охране такие бесполезные люди? — запальчиво шепчет Сону, вздрагивая крупно от того, как Юнги вдруг проходится щекой по его щеке.       — А ты решил, что таким образом сможешь заслужить моё расположение и доверие, если сдашь придурка? Мол, смотри, какой я внимательный, что наперёд подумал о твоём будущем, хоть и ведать не ведаю, кто ты и зачем мне тебе помогать?       — Ты же мне помог. Хотя знать не знаешь, кто я… Также резко, как сжал его шею, Юнги отпускает её, выпрямляясь и отходя к своему диванчику, чтобы сесть на него и уставиться на Сону суженными тёмными глазами. Рядом с ним всё ещё лежит мобильный, в котором целое досье на эту смелую и дурную рыжую голову, о чём тот и не подозревает. Доставая из бомбера пачку сигарет и зажигалку, Юнги закуривает, наблюдая за тем, как Сону осторожно тянется пальцами к шее, потирая её, но всё ещё не поднимая на него голубых глаз.       — Ким Сону, — Юнги закидывает ногу на ногу. — Рождён в неблагополучной семье наркоманов, удивительно как не в ломке, учитывая, что дети, подобные тебе, рождаются с ней сразу же, учитывая чем занимались родители. С малолетства постоянно подвергался насилию всех возможных видов, часто болел, был брошен почти что на произвол судьбы и даже дважды пытался покончить с собой. Но каким-то чудом не просто выжил, а попал ко мне. К человеку, которому никто в здравом уме в жизни попасть бы не хотел. С каждым его словом, глаза Сону становились всё шире. И, наконец, на словах про самоубийство, Юнги увидел эту ледяную пустоту, смотрящую на него растерянно и ошарашенно.       — Ты прав, — Юнги выдыхает дым, оседающий приятным туманом над столиком. — Подбирая тебя, я не знал, кто ты. Но это дело двух минут, если ты знаешь, у кого и о чём спросить. А ты назвал мне свои имя и возраст, что упростило задачу. И теперь, мы прекрасно друг о друге осведомлены, не так ли?       — Так.       — И что скажешь? — усмехается он, затягиваясь и стряхивая пепел прямо на столешницу. — Каковы твои впечатления о том, о чьей внешности ходят легенды? Сону неопределённо пожимает плечами, и Юнги посмеивается, качая головой. Наконец, он не чувствует себя странно загнанным рядом с ним. Наконец, он снова в своей стихии, управляет и подавляет. Главенствует и наслаждается. Каковы могут быть в самом деле впечатления Сону, если ему было плевать, кто его спасает, а после насилует, если он всё ещё жив, цел и не продан в рабство?       — Боишься меня? — щурится Юнги сквозь дым.       — Нет, — одними губами проговаривает Сону. — Бояться можно чего-то конкретного. А я понятия не имею, что ты собираешься делать.       — Интересная мысль. То есть тебя не пугает твоя возможная продажа в Бордель?       — Пока это не решено — нет.       — Надеешься на лучшее? — прыскает Юнги. — Или настолько разочарован в жизни, что даже этот исход тебя не пугает?       — Раз ты знаешь о моей жизни, думаю, понимаешь, что секс по принуждению, не то, что может меня испугать. К тому же, — Сону лишь на секунду опускает глаза, облизывая пересохшие губы, — в ваших Борделях за это хотя бы платят.       — Удивительно, — тянет Юнги, наклоняясь вперёд и опираясь локтями о колени. — Передо мной впервые сидит кто-то, кто вовсе не против стать товаром.       — Даже, если я против, это мало что изменит. Я просто понимаю, что это не худший из исходов.       — А какой был бы худшим? Пуля во лбу и тело на дне реки тоже не то, чего ты бы боялся.       — С нами случается то, чего мы боимся, — бормочет Сону, прочищая горло и добавляя громче. — Не думаю, что говорить тебе о своих страхах правильно.       — Судя по тому, как ты ведёшь себя со мной — ты вовсе бесстрашный, — Юнги тянет по столику пальцем пепельницу, туша в ней окурок и стряхивая ладонью пепел на пол. — С ещё оставшимися рефлексами, конечно. Но правда бесстрашный. Или настолько отчаявшийся.       — А почему ты тянешь? Брови Юнги приподнимаются в удивлении. Первичный шок Сону прошёл, и вот перед Юнги снова бездушный лёд голубой радужки, поджатые плотно полные губы и ровный, бесцветный голос. Осторожная дерзость, с которой Сону говорит с Юнги — то, что в самом деле цепляет Мина не на шутку. Сону будто прощупывает его границы, замирает, когда понимает, что перегнул и не дёргается, а после начинает давить дальше и дальше, выясняя, когда же терпение Юнги наконец лопнет. И Юнги искренне, впервые в своей жизни, не понимает: играет с ним этот бесстрашный мальчишка или правда так не волнуется за свою жизнь, что рискует всем, произнося каждое слово?

[AgustD — what do you think?]

      — Вариантов много, — пожимает плечами Юнги, двумя пальцами подзывая к себе охранника. — Выбираю. Ты пьёшь?       — Нет, — мотает головой Сону. — Но приходилось.       — Шот текилы, — командует Юнги охраннику. — Особенный. А после приберись на лестнице. Тот лишь молчаливо кивает и удаляется вниз. Юнги ловит вопросительный взгляд Сону, но вопроса однако за этим не следует. Юнги ухмыляется, наливая себе соджу.       — Это поможет мне решить, что же с тобой делать.       — Накачаешь меня? — сужает голубые глаза Сону. Юнги несдержанно смеётся, опрокидывая в себя стопку и кивая.       — Поразительная смекалка. Как ты оказался таким в тех условиях?       — Хочешь жить — умей вертеться. Всё просто.       — Да нет же. В кого у тебя такой искусный мозг? Вряд ли твоя мамаша-наркоманка или конченый педофил отец имели хоть одну извилину, настругав шесть детей и издеваясь над младшим всем сбродом.       — В семье не без урода, полагаю, — Сону вроде бы усмехается, Юнги слышит это, но лицо его остаётся неизменной серой маской.       — Самокритично, — мычит он, глядя на наручные часы. — Почти час.       — Просто напоишь меня?       — А теперь тебе вдруг стало интересно?       — Пока есть возможность узнать.       — Нет, я не планирую напаивать тебя. Но ты уже использовал нужное слово.       — Накачаешь… — Сону хмурится, смекая в секунду. — Наркотики? Серьёзно?       — А что? У тебя к ним иммунитет?       — Очевидно нет. Только зачем тебе это?       — Может, хочу проверить новую поставку? — разводит руками Юнги, скашивая взгляд в сторону вернувшегося с подносом охранника. — Кто знает. Он забирает шот и блюдце с долькой лайма и щепоткой соли, ставя это перед Сону на столик.       — Дай-ка, — он протягивает ему раскрытую ладонь, и Сону беспрекословно вкладывает в неё свою руку, которую Юнги поворачивает ребром, тут же небрежно насыпая немного соли на основание большого пальца. — Слижи. Выпей. Закуси лаймом. Он ждёт какого-то колкого комментария, судя по тому, как сверкают мгновение голубые глаза, но Сону лишь молча выполняет сказанное. Крепко жмурится после выпитого, но не издаёт ни звука, оставляя теперь на блюдце лишь салатовую кожуру и тихо дыша, вперившись взглядом в столик.       — Как быстро накрывает? — шепчет он.       — Так как сердечко раздроблено в порошок, вкупе с алкоголем — почти мгновенно, — Юнги сосредоточенно смотрит на него. Замечает, как под тенью длинных ресниц начинают пульсировать зрачки, топя в себе льдистую радужку.       — Чёрт… Сону немного ведёт и он вцепляется пальцами в подлокотник, начиная дышать глубже.       — Юзал раньше?       — Никогда, — Сону гулко сглатывает, медленно моргая. — Хватало детских конвульсий из-за мамаши.       — А алкоголь?       — Меня напаивали, чтобы не мог сопротивляться.       — Как часто?       — Пока не перестал. Юнги поджимает губы. Намджун скинул ему и мед.карту Сону. Проблем с наркотиками у того и в самом деле не наблюдалось, не солгал, он не употреблял в сознательном возрасте и сам. Однако частые его визиты в больницу пестрили анализами с завышенными в крови и моче промиле, начиная с семи лет. С семи. Закончились лишь к девяти. Когда Сону «перестал сопротивляться». Юнги прикусывает щёки изнутри. И их Мёртвый Город считался самым опасным… Сону прикрывает глаза и откидывается затылком на спинку кресла. Его окончательно накрыло, и одному только Дьяволу известно — какой будет эффект и итог. Юнги бесшумно поднимается со своего места, чтобы пройти к ограждению и посмотреть вниз. Толпа к этому часу в клубе увеличилась. Диллер всегда приходит в одно и то же время, и все уже знают это, наполняя помещение до отказа. Его глаза мгновенно находят дальнюю вип-кабинку, возле которой уже стоят два неизменных охранника Пака младшего. Скользят дальше, замечая заходящего в соседнюю Джея, и челюсти Юнги непроизвольно сжимаются от воспоминаний о словах Сону. Он разворачивается на пятках, прожигая ровный профиль и приоткрытые полные губы взглядом. Сону будто почти не дышит, но его глубокие и медленные вдохи заметны по мерно вздымающейся грудной клетке. Бледные прежде скулы слегка порозовели, а ресницы трепещут.       — Поднимайся, — командует Юнги. Сразу же ловя на себе размытый взгляд приоткрытых глаз, почти полностью заполненных чёрным и сияющих голубым лишь по самому краю.       — Куда?       — Поднимайся! — рявкает он. Сону снова тяжело моргает, но, опираясь о подлокотники, он поднимается с кресла, почти сразу сбрасывая с себя бомбер. Ему жарко, это очевидная первичная реакция. Юнги следит за тем, как он на ватных ногах подходит к нему почти вплонтую.       — И что дальше?       — На танцпол, — сужает глаза Юнги, кивая второму охраннику. — Пойдёшь с ним, но близко не подходи. Держись в стороне, но успей среагировать.       — Зачем? — непонимающе хмурится Сону, оглядываясь на охрану, а после вновь смотря на Юнги из-под влажных ресниц. — Зачем мне туда?       — Вперёд. Но Юнги лишь взмахивает рукой и отворачивается к ограждению вновь, пристально следя за вип-кабинками Сонхуна и Джея, что пока ещё их не покидали. Он слышит, как с тяжёлым вдохом, Сону уходит следом за охранником, и кусает щёки. Он понятия правда не имеет, что делать с ним. Продавать — не хочется. Сделать гонцом — не лучшая из идей. Вышвырнуть и отдать на растерзание городу — заманчиво, но почему-то тоже не то. Но его собственная реакция на недавно случившееся, его самого очень напрягает. И что как не намеренно спланированный им же инцидент — решит эту непонятную вязь внутри него? Это расставит всё по местам, и Юнги поймёт: сошёл ли он с ума и змея всё-таки пустила в него свой яд или он всё ещё в своём уме, просто заскучал в серой рутине, найдя так удачно нову постоянную игрушку, после приевшихся старых?

[Kensuke Ushio — Smells Blood]

И, вероятно, внутри себя он уже знает ответ, когда наблюдает за тем, как Сону рассеянно вливается в толпу танцующих. Вероятно, он знал ответ уже тогда, когда пускал пулю в лоб своему охраннику. Но он впивается пальцами в ограждение и ждёт, чтобы убедиться наверняка. Он не должен ошибаться в таких вещах и должен быть уверен в том, что собирается сотворить со своей жизнью. Будь он тем же Джеем или Сонхуном, и это не имело бы значения. Любой новый парень или девчонка — игрушка на несколько дней или недель, следом другие. Десятки, сотни, не важно. Наиграется, успокоится. Но, как наследнику Клана Мин, целого города, он обязан был перепроверять собственные сомнения по несколько раз. Убеждаться, что это не просто бред в его голове, минутное помутнение или идиотская хотелка, которую он исполняет по щелчку. Он должен быть уверен в том, кого пускает в свою постель. И, тем более, за её пределы. Сону откровенно хорошо смотрится в красных лучах. Тяжёлых красных, почти багряных, запрокидывая голову вверх и позволяя рыжим прядкам упасть назад и открыть бледное лицо с блестящими от слюны полными губами, приоткрытыми в глубоких вдохах. Он топчется на месте, явно не умеющий танцевать, лишь монотонно качается телом в такт биту. Его глаза по-прежнему закрыты, но лицо больше не бесцветное. Оно расслабленное, спокойное и не тревожное. Он словно спит и лунатит. Именно тот эффект, который и ожидал Юнги. Он будет делать всё с пустой головой, позволит кому угодно потянуть себя за руку, безвольной куклой пойдёт следом. А на утро не вспомнит ничего, кроме той лёгкости, что заполняла голову и внутренности. Идеально. Но Юнги нужно не это. Он склоняет голову, краем глаза замечая, как к бару вновь движется Джей с единственным охранником-тенью за спиной. Бармен кивает ему и сразу же начинает заниматься его заказом, пока пара тёмных хищных глаз рыщет по толпе. Юнги щурится. Джей замечает Сону, но он уже знает, что его нельзя трогать. Но он прекрасно знает из-за кого, а Юнги прекрасно знает, что такие игры только разжигают кровь Чона. Их взгляды сталкиваются на таком расстоянии, и ухмылка блондина заставляет Юнги затаить дыхание, но не подать вида. Он обязательно рискнёт, несмотря даже на то, какие его могут ожидать последствия. Только вот загвоздка в том, что ни Джей, ни даже сам Юнги, не знают, какие последствия могут быть от того, что Сону будет снова кем-то тронут. Джей частенько интересовался теми, с кем Юнги спал и пытался затащить их в свои сети тоже. Простой пацанский азарт. Только вот на всех остальных Юнги было плевать и бурлила в крови лишь жажда и собственничество к постоянным игрушкам. Джей имел дело с угрозами, пару раз получал по лицу от людей Юнги за слишком шаловливые и длинные руки, что лезли не туда и не в то. По мелочи. Неприятно, но жить можно. Играть дальше тоже. Взгляд Юнги вновь возвращается к Сону, мотающему головой в такт не останавливающейся теперь музыке. Он так выделяется среди всех не то потому, что Юнги знает каждого гостя уже в лицо и они для него все — чёрно-красная масса, не то потому, что Юнги видит из них всех только его. Полные губы открываются чуть шире, чтобы захватить побольше воздуха, которого в толпе попросту нет. Розовый язык скользит по ним, вновь придавая слабый блеск. Юнги моргает коротко, вспоминая эти губы ещё днём на собственном члене, покорно и умело делающие свою работу. Джей выпивает свой заказ залпом, оставляя бокал на баре, и ныряет в толпу, видя цель и не видя преград. Наверняка ощущая на себе испепеляющий и внимательный взгляд Юнги сверху. Не зная, чем всё это может кончиться. И, если бы только сам Юнги это знал. Охранник мгновенно вскидывает голову, дёргаясь в сторону Сону, но находясь в паре метров от него, но Юнги останавливает его вскинутой ладонью. Не сейчас. Ещё слишком рано. Его кровь вскипает, но недостаточно. Всё то же самое он ощущал и тогда, когда Джей прямо на его глазах пытался клеить тех, кого он трахал. Это не то, ради чего Юнги нажмёт на условный тормоз. Или всё же Сону не тот, кто этого стоит. Джей выжидает, пока Сону повернётся к нему спиной, и подкрадывается, едва касаясь ладонями бёдер в узких чёрных джинсах. Сону уже не вздрагивает. Все эмоции и чувства притуплены до определённого момента, он лишь слабо ведёт головой в сторону, пока его ухо не натыкается на что-то шепчущие губы. Юнги чувствует, как скулят суставы пальцев, всё крепче сжимающих ограждение. Он видит, как хмурится вдруг Сону, склоняя голову в обратную сторону и приподнимая неуютно плечи. Он убирает с себя руки Джея. И Юнги удивлённо приподнимает бровь. Так после сердечек себя не ведут. Джей очевидно хмурится тоже и уже беззастенчиво цепляет Сону за локоть, разворачивая к себе. Он всматривается в его лицо и кричит что-то, чтобы быть громче долбящей по ушам музыки, но Сону мотает головой в ответ на его слова, а после…на губах Юнги вдруг расползается усмешка. Сону оборачивается и ищет смазанным взглядом охранника, подосланного в толпу с ним. Он пытается вывернуть локоть и даже не смотрит на Джея, вновь ему что-то толкующего и тянущегося ко второй руке, болтающейся вдоль тела. Но Сону отходит. Шатко отталкиваясь от Джея, он пробирается дальше в толпу, оставляя Чона недоумённо смотреть ему в след, вскидывая тут же голову и получая победную ухмылку от Юнги в своё недовольное лицо. Он не рискует идти за Сону, потому что тоже теперь замечает охранника, что приближается к мальчишке, склоняясь к нему и слушая то, что тот говорит. Юнги отпускает измученное ограждение и стремительно спускается вниз, отмечая, что лестница чиста, будто на ней не валялся только что чей-то труп. Его появление в полупьяной и разморённой толпе тем не менее вызывает трепет. Он чувствует каждый жадный и благодарный безропотный взгляд. Движется вперёд, потому что перед ним, пока ещё Кровавым Принцем этого города, расступаются. У него внутри всё горит, но вовсе не злобой или необузданной жадностью. Не гневом и желанием оторвать кому-нибудь конечности или головы. Он цепким взглядом впивается лишь в рыжую макушку, к которой напролом идёт, заставляя охранника отступить в сторону. Но, остановившись перед Сону, что замечает его наконец, расфокусированно смотря в лицо, не делает и шага больше. Смотрит лишь на то, как мальчишка держится за предплечье охранника, тяжело дыша, как зрачки его пульсируют, а щёки раскраснелись, заметные даже в кровавых лучах стробоскопов. И он видит в этом помутневшем взгляде всё, что ему нужно. По губам читает одно короткое:       — Юнги… И командует мужчине незамедлительно:       — Наверх его. Проходя мимо них и прямиком к вип-кабинке Джеюна. Он не подаёт вида, что Сону с ним, но даёт это понять Джею, что раздражённо провожает его спину тёмным взглядом. Он не подаёт вида, что Сону для него — что-то иное, нежели постоянная новая игрушка, которой он сам ещё не насытился, но сам для себя он признаёт это с поражением. Он не стучится, просто проходит мимо каменной охраны сразу в кабинку, заставая Джеюна за разговором с диллером.       — Как удачно, что вы оба здесь.       — Что-то стряслось? — хмурится Джеюн, поднимая на него встревоженный взгляд.       — Да, — тут же кивает Юнги. — Последняя поставка совершенно другая.       — Что ты имеешь в виду?       — Я ручаюсь за качество, господин Мин, — вклинивается диллер, поднимаясь с кресла.       — С качеством всё в порядке. Изменился эффект. После шота текиллы с порошковым сердечком наступает безвольность, помутнение сознания и провалы в памяти. Поправь меня, если я вдруг не прав.       — Вы правы, господин Мин.       — Как у человека, после употребления, может сохраняться критическое мышление? — щурится Юнги, зачёсывая назад волнистые волосы и упираясь руками в столешницу. — Мы не говорим о твоём брате, — обращается он уже к Джеюну. — У тех, кто сидит на сердечках и святой воде на постоянке — уже иммунитет и они могут контролировать себя после. Но как у новичка может сохраняться хоть какой-то контроль над ситуацией?       — Не может, — мотает головой растерянно диллер. — Не должен! Мы проверяли поставку, господин Мин. Вы знаете, мы всегда проверяем…       — Я верю тебе. Но потрудись объяснить голый факт. Только что я дал новичку шот и он смог отказать тому, кто пытался пролезть к нему в трусы. Джеюн тут же сверкает чёрными глазами в понимании и оглядывается на танцпол за спину Юнги.       — Больше тебе скажу. Он не просто отказал, он ушёл от него и сопротивлялся. Да, вяло. Но тем не менее. Он сопротивлялся. Он имел на это силы и сознание.       — Вы же сами знаете, что это могут делать лишь те, кто уже давно употребляет. Господин Мин, клянусь чем угодно…       — Клясться будешь, когда дуло тебе в глаза посмотрит. А пока просто исправь это в новой поставке и предоставь мне достойное объяснение этого косяка, как можно скорее. Это не дело, если ещё кто-нибудь из новичков также сможет сопротивляться сердечкам. У нас товар вот-вот прибудет. Мне не до рисков.       — Конечно, господин Мин, — опускает голову диллер. — После работы сегодня, я поеду в лабораторию и…       — Дам тебе подсказку, — отталкиваясь от стола, Юнги облизывает пересохшие губы. — Каким хочешь способом, но проверь реакцию на сердечки тех, кто был рождён в семье наркоманов, в ломке и без, но не употреблял в своей жизни наркотики. Отчёт к закрытию клуба. Если нужна будет помощь — можешь обратиться к Джеюну. Он не слушает ответ и протесты. Просто разворачивается на пятках и покидает кабинку тем же путём, каким пришёл туда. Предполагая, что условия, в которых родился Сону, каким-то образом позволили ему сохранить остатки рассудка после сердечек. Но это всё равно было слабо и мало похоже на правду. Только если какую-то совсем чокнутую и ту, которую нужно было исправить новой формулой. Они выкупали и крали товар только из чистых семей, которые проверяли с ног до головы, но как знать, что ждёт их в будущем. И Юнги не лгал, ему к чёрту не нужны риски в подобных делах. И, если есть ещё такие, как Сону, им лучше не быть. Он перешагивает через ступеньку, поднимаясь к себе, и находит Сону, сидящим на диванчике, поджав к себе ноги, и смотрящим прямо перед собой потерянным взглядом. Он слышит, как возвращается Юнги и резко дёргает головой в сторону, одними лишь распахнутыми глазами показывая все свои эмоции, выбравшиеся наружу. Страх, беспомощность, мольбу. Юнги медленно клонит голову к плечу и подходит к нему, осматривая. На лбу выступила испарина, а руки, обхватывающие колени, подрагивают. Дрожат даже губы, которые Сону размыкает, но ничего не говорит. Юнги молчит тоже и лишь протягивает ему ладонь, в которую Сону, как слепой раненный котёнок тычется сначала холодным носом, а после ластится щекой, закрывая глаза. Это простое действие связывает всё внутри Юнги в узел, отчего он хмурится и морщится. Ему не противо, не неприятно, ему непривычно. Необычно. Сону трётся щекой о его ладонь и дышит прерывисто. Словно благодарит его за что-то и жаждет простой ласки, которую почему-то думает, что Юнги сможет ему дать. Это тоже не тот эффект, который должен быть у него. Который Юнги когда-либо у кого-нибудь видел. Но Сону сидит перед ним — обнажённый до естественных эмоций и чувств. Открытый и уязвимый. Молчаливый и такой ласковый. Юнги ведёт ладонью дальше, вплетая её в рыжие прядки и слегка сжимая их. Сону неразборчиво мычит и чуть запрокидывает голову, по-прежнему держа глаза плотно закрытыми. И Юнги тянется к нему рукой другой, придерживая челюсть и ведя большим пальцем по приоткрытым влажным губам. Сону мгновенно смыкает их на бледной коже. Клонит голову, изворачиваясь и целует внутреннюю сторону ладони. Горячо и чувственно. Нежно и благодарно. Замирает так, тяжело дыша и опаляя кожу Юнги тягучими выдохами. Заставляя в груди у Юнги что-то оглушительно взорваться, ярко-алым выстреливая перед глазами.       — Уложи его в одну из комнат и запри до закрытия, — командует он охраннику и отпускает Сону, слыша тихий протестующий скулёж. И лишь когда мальчишку уводят, Юнги позволяет себе глубокий вдох, который всё равно не приводит его в чувства. В голове всё ещё шум, внутри всё ещё целая буря бушует, а ладонь горит от мягких губ. Змея всё-таки укусила его и впустила в кровь обжигающий яд. И назад пути у Юнги больше нет.                     

† 🩸 †

             

[halsey — I walk the line]

                    Это первый раз за всю его жизнь, когда Юнги возвращается домой из клуба не один. Охранник, отправившийся с ним, давно уложил Сону на кровать в гостевой, но к Юнги, несмотря на почти бессонные предыдущие сутки и тяжёлую ночь в клубе, сон не шёл совершенно. Он сидел на диване в гостиной, в одних лишь спортивках, чувствовал, как по спине неприятно холодными каплями падала с мокрых после душа волос вода, и курил, глядя в стену перед собой. Он определённо сходил с ума. Город, спустя двадцать два года жизни, свёл его с ума. Иначе он не может найти оправдания тому, что происходит с ним с той минуты, как Сону оказался в его жизни. Он так и не продал его, хотя Мунбёль заезжала в клуб почти перед закрытием и интересовалась товаром, что скоро окажется у неё. Он таки не позволил никому притронуться к Сону, хотя вполне мог спихнуть его Джею, а после — будь, что будет, не его забота. Делая долгую затяжку, Юнги тяжело и медленно выдыхает носом дым. Он мог попросту накачать его сильнее и бросить в толпу, забыть навсегда, вспомнив уже потом, если бы имя его всплыло где-нибудь в утренних новостных сводках или в накладных какого-нибудь из Борделей. Но он не смог. Не смог отдать Сону никому, оставив его при себе, в своей квартире. Хосок никогда бы ему не поверил, расскажи он другу о чём-то подобном. Шутил бы над ним откровенно и безжалостно, а после покрутил у виска, предложил выпить и очнуться. Каким бы светом его лучший друг не был, но он знал Юнги, знал как он рос и каких принципов придерживался. Он не позволил бы ему так запутаться и запнуться о рыжеволосого мальчишку с глазами-льдинами. Юнги усмехается собственным мыслям и стряхивает пепел в пепельницу на стеклянной столешнице. Или, Хосок похлопал бы его по плечу, сочувственно поджав губы, и сказал бы, что время Юнги пришло. Время ещё не сдохшего окончательно человека внутри Юнги, которому тоже нужен был свой человек, пусть и с той же бездонной тьмой внутри. Хосок бы определённо знал, что происходит с Юнги и помог ему разобраться. Но Хосока больше не было. И такого, как он, рядом с Юнги не будет никогда тоже. Зато есть теперь Сону. Неизвестный мальчик с безобразным и тошнотворным прошлым, грязной родословной и подорванной нервной системой, действующий на Юнги в самом деле, как гремучая змея. И наверное, Юнги мог и должен был сопротивляться этому дерьму, что только росло в нём с каждой минутой, что он о Сону думал. Но он этого почему-то не делал, утопая в мыслях о рыжеволосом мальчишке всё сильнее. Пропитываясь его ядом и с трудом дыша, оплетённый скользким змеиным телом, туго затягивающемся вокруг него и его шеи. И, может, время Юнги и правда пришло. Не ровен час, дай конечно Дьявол здоровья его отцу, но он станет Королём этого города. А каждому Королю полагается своя Королева. Юнги печально усмехается вновь, туша сигарету. Занятно, что его отец от такого подарка судьбы отказался, убив мать Юнги, когда тому было всего-ничего. И справляется как-то один, вроде не жалуется, живёт себе припеваючи, в одного вырастил сына, которым даже вроде как гордится. А сын ему вот такой подарок в виде внезапного помешательства на каком-то безродном отбросе из другого совершенно города. Потому, что Юнги задницей своей чувствует, что это не на пару недель или даже месяцев. Вспоминая то, как Сону целовал его ладонь, как смотрел на него каждый раз за те сутки, что они провели вместе, как нагло расправился с охранником руками Юнги. Он уверен, что эта змея к нему привязалась надолго. Потому, что свежо ещё в воспоминании то, как пальцы его собственные излишне нежно прошлись по мягкой бледной щеке, когда Сону уложили на кровати. Спящий, беззащитный и безопасный. Юнги смотрит на свою руку, расстопырив пальцы, будто на них чернилами ответ нанесён, но там ничего. Только ощущение тёплой кожи, её, несмотря на жуткий образ жизни, бархатистости. И Хосок совершенно точно издевался бы над ним ещё долго всячески, смеялся громко и звонко. Но Хосока больше нет. А хладнокровный, смертоносный и безжалостный Юнги, кажется, сошёл с ума. Он так и не ложится спать, заказывая доставку, потому что оказывается до жути голодным, да и в холодильнике повесилось целое мышиное семейство. Ест в одиночестве, обдумывая всё произошедшее, предстоящее. Как отразится на нём теперь то, что он пригревает на груди дикую змею? Как быть ему дальше и, может, всё-таки пока не поздно, сбагрить Сону Мунбёль от греха и глаз подальше?       — Ты всё же решил меня не продавать? — слышит он хрипатый сонный голос, оборачиваясь и отвлекаясь от урчащей кофеварки. Зависает на приоткрытых тёмно-синих глазах, припухших после сна губах и розоватых впалых щеках. Рыжих прядках, слегка всклокоченных на макушке и заправленных небрежно за уши. Открытых в широком вороте футболки ключицах и тонких шрамированных руках, обнимающих слабое ещё ото сна и после наркотика тело. Поджимает губы, вздыхая тяжко и понимая к собственному сожалению: поздно.       — Не смог решить кому, — хмыкает он. — Отходняк?       — Просто хочется пить, — мотает слабо головой Сону и открывает глаза чуть шире, замечая на столе коробочки из доставки. — И есть.       — Садись. Хотя там уже всё холодное.       — Не в первой, — бросает он, отлипая от дверной арки и бредя к столу. Юнги забирает свою чашку с кофе и облокачивается бёдрами о столешницу позади, наблюдая за тем, как слегка дрожащими пальцами Сону открывает одну из коробочек, с собу, и берет упаковку палочек, разрывая её зубами.       — Помнишь что-нибудь из вчерашнего?       — Ты убил своего охранника, — кивает Сону, подхватывая лапшу и тут же отправляя порцию в рот. — А потом дал мне наркотик.       — Дальше? — Юнги щурится, делая глоток кофе.       — Выпроводил зачем-то на танцпол, — с набитым ртом бубнит Сону. — И там ко мне кто-то приставал.       — Кто-то?       — Я не помню.       — Допустим. Дальше?       — Это допрос? — недовольно ворчит Сону, почти не жуя и запихивая в себя собу.       — Да. Что было дальше?       — А дальше я сказал ему валить к чёрту и попытался найти другого твоего охранника. Почему он, кстати, тоже не следил за мной?       — Потому, что я приказал не вмешиваться, — холодно говорит Юнги, отпивая ещё немного кофе. Сону гулко сглатывает, отставляя от себя наполовину приконченную порцию, откладывает палочки и оборачивается, недовольным взглядом окидывая Юнги.       — Прикалываешься, наблюдая за тем, как кого-то трахают?       — Не имею такой привычки. Но ты и не дал никому себя трахнуть.       — А должен был?       — Вообще, да, — поводит плечами Юнги. — Так действуют сердечки с алкоголем. На всех. Кроме тех, кто давно их употребляет. И тебя. Сону щурится, словно пытаясь поджечь Юнги глазами. Его губы блестят от съеденной еды, скулы всё ещё розовые. И он снова ведёт себя слишком расслабленно, будто ему комфортно здесь и сейчас. Будто он дома не у Мин Юнги, а у своего друга или парня, и прямо сейчас они цапаются.       — И что ты хотел этим доказать?       — Что нужно. Сону несдержанно закатывает глаза. Юнги внутренне усмехается с этого действия. Совершенно безбашенный мальчишка.       — Так ты продашь меня?       — А тебе так не терпится? — Юнги всё же усмехается, но скрывает усмешку за чашкой кофе.       — Да или нет?       — Скажу «нет» и ты расслабишься и обнаглеешь окончательно, потеряв остатки всякого страха. Скажу «да» и ты продолжишь ластиться ко мне так, будто это поможет оттянуть время. И я бы сказал «не знаю», но тогда ты будешь делать всё, чтобы я определился в сторону «нет». И в конце концов, подумаешь, что у тебя есть власть надо мной.       — А у меня есть хоть какая-то власть, чтобы ты определился в сторону «нет»? — приподнимает бровь Сону.       — Бесит твоя внимательность, — фырчит Юнги.       — Что поделать, если нас тут двое, и я слушаю тебя. И слышу.       — Нет у тебя никакой власти. Не в этом доме уж точно. Почему ты отказал тому, кто к тебе приставал?       — А почему я…ах да, сердечки, — мычит Сону. — Потому, что.       — Ответ.       — А не то, что? Он смотрит уже прояснившимся и проснувшимся взглядом. Открытым и наглым. Он знает, что пуля в лоб ему не грозит, а если и грозит, то не пугает. Он уверен, что прямо сейчас Юнги никуда его не вышвырнет. Он рискует снова, проверяя границы Юнги, прогибая их не слишком настойчиво, но вполне уверено.       — Просто ответь, — закатывает глаза уже Юнги, ставя чашку на столешницу позади себя и подходя к Сону, глядя на него сверху вниз.       — Потому, что ты сказал мне идти на танцпол. А не принимать чьи-то приставания.       — И ты решил быть послушным и сделать то, что тебе говорят? Чтобы что?       — Хочется сказать «чтобы иди нахуй», но пожалуй не стану, — вздыхает Сону, запрокидывая голову сильнее, чтобы смотреть Юнги прямо в глаза всей своей ледяной пустотой. — Ты приказал тому мертвецу следить, чтобы меня никто не трогал и пустил ему пулю в лоб за ослушание. А после, отправил меня на танцпол с другим охранником. Второй грех на душу мне брать не хотелось.       — Ложь, — сужает глаза Юнги, опираясь руками о спинку стула и столешницу, нависая над Сону почти носом к носу. — Почему ты отказал ему?       — Потому, что не хотел, — цедит Сону сквозь зубы. Юнги чувствует, как он начинает дышать чаще. Закипает.       — Почему? — рычит Мин.       — Потому, что я впервые имел возможность сказать кому-то «нет»! Юнги лишь секундно вздёргивает брови.       — Ты мог попробовать сказать «нет» и мне вчера днём.       — И ты всё равно поставил бы меня на колени, — хмыкает Сону, глубоко вдыхая и успокаивая себя. Он отводит взгляд, не выдерживая больше смотреть на Юнги. Но Юнги настойчиво берёт его пальцами за щёки и поворачивает обратно, заставляя смотреть себе в глаза. Высматривая в голубых бушующих океанах что-то особенное. Находя это «что-то» на самом дне искристо-голубым, почти не различимым.       — К тому же, — нехотя продолжает Сону тише, — я всё ещё был должен тебе за спасение.       — Как благородно, — тянет Юнги. — Каждому бы отсосал за спасение? Сону снова пытается отвернуться, но Юнги несильно давит пальцами на его щёки, не позволяя это сделать.       — Ты отказал ему не только потому, что мог сказать «нет».       — С чего ты взял?       — В последний раз спрашиваю — почему? И, поверь, ты не захочешь узнать, что будет, если ты снова увильнёшь.       — Что? — криво усмехается Сону. — Побьёшь меня? Запрёшь в подвале с крысами? Пустишь по кругу? Поверь, я многое прошёл в этой жизни. Тебе придётся постараться. Но правда крылась в том, что угрозы Юнги были пусты, как и глаза Сону. Он чувствует это в себе, и он определённо точно сходит с ума. Потому что ищет, он правда ищет это в себе. Эту ненормальную любовь к показательным поркам, наказаниям, даже пыткам. Но ни черта подобного не находит в отношении Сону. И его искренне пугает то, что он осознаёт. Он не смог бы сделать с Сону ничего из того, что делал обычно с теми, кто не отвечал чётко на его вопросы. Он смотрит в тусклые голубые глаза и с ужасом понимает, что даже ударить бы Сону не смог. И даже то, как он держит его лицо, крепко, но не болезненно. Не вдавливает в кожу пальцы так, чтобы остались следы, но держит так, чтобы Сону не увернулся. И так некстати вспоминает тот шалый поцелуй в его ладонь ночью. И вот почему он уверен, что Сону скрывает ещё одну причину.       — Если скажу, то ты, — выделяет Сону, — будешь думать, что у тебя надо мной ещё больше власти, чем есть уже. И оказывается прав, растягивая губы в ухмылке.       — В моей власти — вся твоя никчёмная жизнь. Куда больше?       — Ты можешь поиметь чью угодно жизнь вдоль и поперёк, но разве это что-то значит, пока у тебя нет власти над чьим-то сердцем? — совсем тихо вдруг произносит Сону. Юнги вторые сутки без нормального сна и нервы отстреливают в затылок от этих слов. Потому, что то, что бурлит внутри всё то недолгое время, что Сону с ним — отзывается новым штормом в груди. Потому, что слова эти так изящно и изощрённо скрывают в себе двойной смысл. И ответ на вопрос Юнги. Он отпускает лицо Сону, но только для того, чтобы сгрести в охапку рыжие прядки на затылке и притянуть к себе бледное личико совсем близко. Так, что горячее дыхание обжигает непривычно губы.       — С чего ты взял, что мне вообще нужно хоть чьё-нибудь сердце? И тем более твоё.       — Я и не говорил. Просто ответил на твой вопрос. Юнги вздрагивает внутренне, но едва сдерживает себя внешне, когда горячие пальцы Сону легко и осторожно касаются его запястья.       — Ты накачал меня и выпустил туда, чтобы посмотреть, как легко я отдамся кому-то, и у тебя была хоть какая-то причина отказаться от меня, — шепчет Сону. — Но вот незадача. Что, если я не хочу никому отдаваться?       — Всерьёз думаешь, что меня интересует твоё мнение?       — Да. Потому, что если бы это было не так, я не оказался бы у тебя дома вновь. Ты оставил бы меня в клубе, под присмотром охраны, в любом отеле. Где угодно. Но ты привёз меня к себе домой.       — И что же? Их близость всё больше завладевает Юнги, и теперь уже он тот, кто не может отвести взгляд, пока пальцы Сону соскальзывают с его запястья на предплечье и ниже, цепляясь за локоть. Отравленный и поглощённый. Сбитый с толку и окончательно потерянный в собственных ощущениях, мыслях и льдисто-голубых глазах, выедающих из него саму чёрную душу.       — Может быть то, что я теперь принадлежу тебе? Юнги никогда и никого не целует. Это знают все, кто хоть раз побывал в его постели. Но он срывается, как голодный зверь с цепи, впиваясь в приоткрытые губы Сону так, словно никогда не целовал никого вовсе. Так, словно на кончике языка Сону — противоядие от его же яда, который проник Юнги в мозг, отравив его молниеносно и почти окончательно. Но на языке Сону только тихий стон, который Юнги глотает, целуя жадно и дико. Сгребая сильнее в кулаке рыжие прядки и притягивая Сону к себе ещё ближе, вылизывая горячий и податливый рот. И отрывается Юнги от него с трудом, тяжело и тягуче разрывая безумный мокрый поцелуй. Прижимается лбом ко лбу, позволяя им двоим перевести дыхание и не открывая глаз, перед которыми сплошь цветные всполохи и картинки сегодняшней ночи, вчерашнего дня и утра, когда Сону только попал в его руки. Всего за сутки сумев проникнуть так глубоко в него и впитаться, как в самом деле змеиный яд, распределившись по крови. Юнги хотел его, хотел обладать им, хотел касаться его. И совершенно точно не хотел им ни с кем делиться, от одной только мысли об этом рыча внутренне и беснуясь. Никогда ранее ничего подобного не испытывая и не зная теперь, как со всем этим уживаться. Как один безродный мальчишка, появившись попросту на его пути, его с него сбил? Сшиб с ног, бросив ниц под свои одним только взглядом. Юнги, как и его отец, имел власть над целым городом, тысячами безропотных душ. Но горькая правда жизни состояла в том, что в руках хрупкого мальчишки с ледяным взглядом внезапно оказалась куда большая власть, чем Юнги когда-либо мог себе вообразить. Власть над его каменным некогда сердцем.