His Majesty, Queen.

                           

† 🩸 †

             

[Echos — Cross]

                    Юнги ушёл в свой кабинет сразу же, как только Сону раскрыл губы, чтобы что-то сказать. Он буквально умчался, сбегая, чтобы не слышать то, что этот мальчишка может произнести, будто каждое слово Сону действовало на него неадекватным гипнозом. Он хлопает дверью достаточно громко, чтобы Сону услышал его на первом этаже и пропускает свои мокрые волосы сквозь пальцы, глубоко вдыхая. В том, что происходит какая-то чертовщина, Юнги уже не сомневается, это определённо так. И именно в этот момент ему так не хватает лучшего друга, который мог бы сказать ему всё, как есть. По-человечески. Юнги знает лишь язык мафии и убийц. И только Хосок всегда был рядом, чтобы расшифровывать ему неизвестную азбуку человечности. Но Сону…вряд ли казался Юнги и человеком тоже. Его поведение было излишним. Правильная и выверенная покорность только в те моменты, когда она нужна. Слова, которые били прямо в сознание, цепляясь за него так, будто Сону знал, что нужно сказать и что от него должны услышать, даже если сами этого ещё не знают. Он будто видел Юнги насквозь и мог заранее предугадать каждый его ход, действуя тут же на опережение. Он хлёстко бил словами, словно ему не восемнадцать, а тридцать, он прожил жизнь, знает, как её жить и теперь покажет это Юнги. Он был слишком уж хитроумным для своих лет. Падая в кожаное кресло, Юнги закрывает глаза и запрокидывает голову. Теперь, когда он далеко от голубых глаз и ядовитого языка, его сознание остужается, и он потихоньку начинает мыслить рационально и здраво. Приходит к выводу, что Сону и не может быть иным, учитывая условия, в которых он вырос. Учитывая то, что с ним творили, он обязан был однажды научиться говорить то, что люди хотят от него услышать, делать то, что смягчит их к нему отношение. Вести себя так, чтобы не получить лишний раз по лицу или ещё что похуже. Его змеиность — выученный жестокой жизнью инстинкт. И Юнги прекрасно помнит страх на дне голубых глаз, когда Сону осознал, кто стоит перед ним, только что с лёгкостью убивший человека. Помнит, как маска на лице мальчишки дала трещину, вскрыв истинные эмоции, которые он не смог проконтролировать, как привык делать это всегда. Он искусен, это факт. Но он всё ещё маленький мальчик, который нуждается в защите своей задницы больше, чем кто-либо. Научившийся сам её ото всех защищать. К сожалению, своим же телом. Юнги кусает нижнюю губу, задумчиво глядя на тёмный экран открытого ноутбука. Да, к сожалению. Ему в самом деле жаль Сону. Жаль, что ему пришлось пережить такое просто так, ни за что. Он прикладывает ладонь к груди и вздыхает медленно ещё раз. Хосок, погибнув, вероятно оставил в груди Юнги часть своего сердца или светлой души, чтобы Юнги совсем уж не слетел с катушек даже после свершённой мести. И вот теперь как это в нём отзывается. Жалостью к безродному мальчишке, к которому Юнги, и ему страшно себе в этом признаться, испытывает не только её. И даже не пытается от этого бежать. Облизываясь, Юнги вспоминает стиснутые в кулаке рыжие прядки, мягкие губы и тихий стон. Был ли Сону в этот момент искренним или непрерывно играл свою роль в этом доме, какую сам себе придумал, в надежде, что это его спасёт? И это ли в самом деле спасло его или его игра здесь совсем не при чём? И Юнги, спустя два года после гибели лучшего друга, просто так сильно необходим свой человек. Он вздрагивает от того, что наручные часы вибрируют от входящего звонка в столь ранний для него час. На экране белым светится «Пак Джеюн», и Юнги хмурится, отвечая:       — Да?       — Не разбудил? — на фоне у Джеюна шум ветра и рёв мотора. Ранняя пташка, чёрт бы его побрал.       — К удивлению, нет, — мотает головой Юнги, снимая блокировку с ноутбука. — Что-то с товаром?       — Еду на проверку, но Чан и Мунбёль уже звонили, всё в порядке. Просто хочу убедиться сам.       — В чём тогда дело? — заставка загорается чернотой и несколькими папками на экране; Юнги сразу же открывает почтовое приложение.       — Я могу заехать?       — Нет. И то, как быстро Юнги выпаливает ответ, напрягает даже его. Джеюн тихо усмехается.       — Значит слухи не лгут, — тянет он, вздыхая. — А слухи ползут, Юнги.       — Какие ещё блять слухи? — кривится Юнги, проверяя входящие и вводя пароль для письма с накладной по товару.       — Тот рыжий мальчик, который был у тебя вчера. Кто это, Юнги?       — По-прежнему не твоё дело, Джеюн.       — Может и не моё, — хмыкает тот. — А может и моё, учитывая, что им интересуется слишком много людей. Особенно с приставкой «мальчик Мин Юнги».       — Даже, если и так. Какое вдруг кому дело до тех, кого я ебу? — цыкает Юнги, бегло проверяя глазами строчки с именами и распределение от Мунбёль.       — Во-первых, тебя слишком давно не видели с кем-то из Борделя Мун. Во-вторых, тебя слишком давно не видели с кем-либо вообще. А в-третьих, и это самое интересное, — усмехается Джеюн, — вчера Чон приехал к Мун и во время заказа избил одного из её парней.       — Какого хрена? — рычит Юнги, отрываясь мгновенно от ноутбука. — Он же знает, что ему за это будет?       — Он уже заплатил штраф, получил от Мун метку и отправился к Намджуну, но мы оба знаем, что он не задержится там надолго из-за того, кто его отец. Но, Юнги?       — Что?       — Кто такой этот парень, что у Джея зубы сводит от злости?       — Просто тот, кто смог ему отказать, — фырчит Юнги, дёргая на себя ящик стола и доставая сигареты и запасную зажигалку. — Он ведь не привык к такому.       — Вы часто цапались и твои ребята даже подправляли его сладкое личико, но он ни разу ещё за всё это время не срывался на работниках Мунбёль, Юнги. Я чего-то не знаю? Ты в курсе, что мне это не для праздного любопытства нужно.       — Что удивительно, — закуривает Юнги, — ничего сверхъестественного и не произошло. Джей знал, что этот парень ходит с моей охраной, но полез на него второй раз, будто бессмертный. Вот итог.       — Итог, Юнги, это парень Мунбёль со сломанным ребром, следами удушения и разукрашенным лицом, — с тяжестью выдыхает Джеюн.       — Его папаша не спасёт его от наказания, если Джей вдруг переступит черту. И ты тоже это знаешь.       — Знаю. Но легче не становится. Когда вы уже прекратите мериться членами?       — Вероятно, когда я стану главой Клана и утоплю его, как котёнка в городской реке, — тянет губы в оскале Юнги, выпуская дым носом и резко вскидывая голову из-за тихого стука в дверь. — Я перезвоню.       — Нет необходимости. Увидимся ночью. Он тычет пальцами, в которых зажата сигарета, на экран часов и отключает звонок, поднимаясь с места и пересекая кабинет в несколько коротких шагов, прежде чем дёргает на себя дверь.       — Что ты здесь делаешь? — шипит он в лицо Сону.       — Твой кофе остыл, — поводит тот плечами, протягивая дымящуюся кружку. — Я сделал новый.       — И зачем?       — Мне показалось, что он понадобится тебе.       — Когда кажется…       — Я — атеист.       — Ну да, — хмыкает Юнги, перехватывая сигарету зубами и забирая у Сону из рук кружку, — на твоём месте я в бога бы тоже не верил. Он почти закрывает дверь прямо перед носом Сону, но тот вовремя упирается стопой в неё, останавливая.       — Что-то ещё?       — Вообще-то, да.       — И?       — Что мне делать здесь? Юнги вздёргивает брови, делая затяжку и вновь цепляя сигарету двумя пальцами, замечая, что пепел вот-вот упадёт на пол.       — Меряй шагами квартиру, смотри в окно, застрелись, в конце концов, раз знаешь, где у меня оружие лежит, — разводит он рукой. — У меня буквально целая библиотека на первом этаже и огромная плазма. А ты всерьёз спрашиваешь, что тебе делать?       — Меня не интересует телек. Да и книжки у тебя так себе, — морщит нос Сону.       — У меня полно работы. Просто исчезни на первом этаже и делай, что хочешь.       — И даже не боишься, что я сделаю что-то, что тебе не понравится?       — О, тебе придётся постараться, — возвращает Юнги ему фразу, стряхивая пепел прямо в кружку. — Вот тебе занятие. Принеси мне новый кофе. А потом делай, что хочешь. Он замечает, как уголок губ едва дёргается в усмешке, и вручает ему кружку, на этот раз уже закрывая дверь с хлопком и делая долгую затяжку. Ясно, как белый день, что Сону подслушивал, вопрос лишь в том, как много он успел услышать и какие выводы из этого сделал? А ещё яснее то, что кофе был предлогом для того, чтобы вновь оказаться в поле зрения Юнги. И не то, чтобы он был против, но частью себя он всё ещё отказывался принимать тот факт, что заинтересован в мальчишке больше, чем следовало бы. Юнги щурится, оборачиваясь на дверь и задумчиво глядя на неё. Но, может быть, во всей этой ситуации и заинтересованности Юнги есть своя выгода. Например, что, если попробовать использовать навыки Сону в деле? То, как умело он обращается со словами, своими эмоциями (в большем), телом. Продавать его Юнги не будет точно, оставить себе пока под вопросом, хоть и хлипким. А вот пустить это рыжее дарование в дело…       — Твой кофе, — Сону беззастенчиво открывает дверь и проходит внутрь, снова протягивая Юнги кружку с тёмной жидкостью.       — Совсем страх потерял? — изумляется Юнги.       — Ты сам попросил принести тебе новый кофе, что не так?       — То, что ты вошёл сюда без стука, — рычит он, забирая кружку и спешно отходя к столу, чтобы оставить её на столешнице и потушить сигарету в пепельнице.       — О, ну, — пожимает плечами Сону, — больше не повторится.       — Замечательно. Проваливай отсюда.       — У меня есть ещё один вопрос.       — Да твою же…какой?       — Мне так и ходить в твоей одежде теперь? Если уж я остался здесь, то…       — Сегодня же вечером ты едешь в Бордель. Там моя одежда тебе не пригодится. Юнги смотрит на него так внимательно, будто взглядом кожу снимает. И усмехается, вновь замечая в голубых глазах тот искрящийся страх. Не совсем всё потеряно, значит.       — Но ты же…       — Что? Я ничего не говорил, — мотает головой Юнги, обходя стол и садясь за него. — Теперь тебе есть чем заняться? Сходи в душ, подготовься к вечеру. Я отправлю тебя со своим водителем к восьми. Сону молчит. Смотрит на Юнги напускно спокойным взглядом, но под ним явно проглядывает неверие. Он говорил, что это не будет так плохо, а теперь стоял перед Юнги и едва дышал, осознавая, что шутки кончились. И обаяние его ему нисколько не помогло.       — К восьми? — сдержано уточняет он, заводя руки за спину.       — Да, — кивает Юнги. — Можешь даже поспать. Вряд ли тебе удастся это в ближайшие несколько лет. Юнги почти видит, как дрожат полные губы, но Сону вовремя поджимает их и, разворачиваясь на пятках, тихо покидает кабинет, закрывая за собой дверь.              

† 🩸 †

             

[Placebo — Devil in the details]

                    Юнги дал Сону понять, что не шутит, когда к шести часам в его квартиру приехал курьер с чехлом новой одежды и невысокая девушка с чемоданчиком косметики.       — Сделай что-нибудь броское, но не вычурное, чтобы подчеркнуть его глаза, Йери, — просит Юнги, командуя рукой, которой держал бокал с виски, забирая другой у курьера одежду. Сону притихшим сидел на диванчике в гостиной, глядя прямо перед собой. С тех пор, как он покинул кабинет Юнги, он не проронил ни слова, не прикоснулся к еде и из гостевой выполз лишь, когда Мин его позвал.       — Дай-ка, — улыбается Йери, приподнимая голову Сону за подбородок. — Боже, любая девушка в нашем городе убила бы за такие глаза. Это не линзы?       — Нет, — шепчет Сону, сглатывая. — Бракованная порода.       — Что? — смеётся девушка, раскладывая чемоданчик на столике. — В каком смысле?       — Моя мать не кореянка. Юнги сужает глаза, разглядывая ровный профиль Сону и переключая взгляд на рыжие прядки, заправленные за уши. Действительно, он не лжёт. По документам, которые скинул ему Намджун, его мать европейка, но сильный же оказался ген, раз его глаза настолько чистейшие в своём первозданном цвете.       — Вот как, — тянет Йери, подготавливая косметику и кисти. — А волосы давно красишь? Почему именно этот цвет?       — Они были красными, — Сону позволяет ей наносить крем и слегка прикрывает глаза. — Потому, что это цвет крови. Юнги несдержанно усмехается и делает глоток виски. Вот оно получается как, он не был столь внимателен, как Йери, чтобы заметить корни Сону, но откуда у него была краска? И что вдруг сподвигло его выкрасить волосы в цвет крови? Желание никогда не забывать, что творится в его жизни? Он вряд ли бы забыл, подвергаясь ежедневным пыткам.       — Это… — мычит Йери. — Необычно. Но тебе очень идёт. Выделяется на фоне бледной кожи.       — Спасибо.       — Наденешь, как всё будет готово, — вклинивается Юнги и кидает чехол на диван рядом с Сону. — Йери, загляни, возможно даст идею к макияжу.       — О, нет необходимости, — машет та рукой. — То, что я ему сделаю подойдёт под любой наряд.       — Не сомневаюсь в тебе, — улыбаясь, Юнги снова смотрит на Сону и то, как тот молчаливо и покорно сидит, сложив на коленях руки. — Кто красил тебя?       — Подруга соседка, — Сону заметно вздрагивает, когда Юнги обращается к нему. — Иногда, когда…мы общались.       — И как твои родители отнеслись к смене образа? Челюсть Сону заметно напрягается.       — Не были в восторге, — осторожно отвечает он, приоткрывая глаз и поглядывая за Йери и её порхающими по его лицу пальчиками. — Но смирились.       — Если захочешь, я помогу вернуть тебе красный, — улыбается девушка. — Знаешь, больше даже винный. Тебе идеально бы подошло.       — Ты щедра сегодня, — фырчит Юнги, опираясь плечом о межкомнатную арку.       — Ты давно не звонил мне и не просил помощи, мистер работяга, — корчит рожицу Йери, открывая баночку за баночкой и орудуя кистями. — Как, кстати, дела?       — Как видишь. Жизнь полна сюрпризов.       — Весьма красивых, — подмигивает Йери Сону, и тот вынужденно посылает ей крохотную улыбку.       — Что есть. Юнги наблюдает за тем, как она красит его, и позволяет себе наконец рассмотреть Сону в деталях. Он не спорит, мальчишка в самом деле безбожно красив, что удивительно. Как с его генетикой он смог к восемнадцати годам остаться с ровной кожей, относительно здоровыми волосами, организмом и…такой нетронутой красотой? Даже шрамы и синяки на его теле нисколько не перекрывают влекущую внешность. На его лицо идеально ложится тон, на веках слабо мерцают тени, коричневой стрелкой продлевая разрез глаз, тушь подчёркивает длину ресниц, а лёгкий тинт будто увеличивает и без того полные кукольные губы. Йери раздумывает немного над румянами, но в итоге, вместо них, выбирает нанести на скулы Сону что-то блестящее с оттенком персикового. Юнги мало что смыслит в макияже, но даже так, в профиль, уже понимает, что если Сону привлекал своей обычной внешностью всех вокруг, то с косметикой — от него вовсе глаз оторвать будет невозможно. К его опасности, ему в первую очередь. Потому, что, когда Йери заканчивает, она заставляет Юнги отвернуться и помогает Сону одеться. И уж только после, когда убеждается, что всё сидит идеально, она позволяет Юнги посмотреть. И весь план Юнги едва не летит к чертям в тот момент, когда голубые глаза, выделенные аккуратным макияжем, смотрят на него из-под накрашенных удлинённых ресниц.       — Смотри, — хихикает Йери, вздевая подбородок, — мистер каменное сердце, кажется, потерял дар речи.       — Просто ты, как всегда, творишь волшебство, — сдавленно проговаривает Юнги, бегая глазами по лицу Сону и отмечая каждую деталь.       — Ну, должна признать, Юнги, и у тебя есть вкус. Наряд классный. И Юнги искренне жалеет, что выбрал именно такое. Узкие кожаные штаны обтягивают бёдра Сону, засчёт высокой талии делая его ноги ещё длиннее, чем они и так есть. Чёрная сетчатая кофта, поверх такого же цвета простой майки, обнажает его белую кожу, но не полностью, а ровно, как нужно, чтобы заметить его узкую талию, острые плечи и изгиб ключиц. И долбанный чокер на длинной шее с дёргающимся от нервного сглатывания кадыком — контрольный в голову.       — У меня, к сожалению, не будет времени уложить тебе волосы, — дует недовольно губы Йери, — но на будущее, знай, тебе пойдут лёгкие волны. Юнги, не позволяй ему отрезать волосы! — наставляет она на Мина палец.       — Как скажешь, Йери, — кивает он, промаргиваясь, наконец, и разрывая зрительный контакт с Сону. — И спасибо за помощь. Я знаю, что ты тоже в плотном графике у наших шишек.       — Лучше дёргай меня почаще. Вы хотя бы ведёте себя не как свиньи, — закатывая глаза, Йери собирает спешно всё в чемоданчик. Юнги улыбается ей, приобнимая за плечи и провожая к двери. Чувствуя спиной испытующий взгляд.       — Юнги? — тихонько зовёт его Йери, когда он уже набирает код.       — Да?       — Я знаю, что не должна задавать вопросов в этом доме. Но, как человек, которого ты знаешь не первый год…       — Именно поэтому, — усмехается он, подталкивая её к открытой двери, — давай оставим всё, как есть. Йери недовольно щурится, но, качая головой, всё-таки не продолжает.       — Хорошего вечера, полагаю? И передавай привет Чану.       — Как только, — салютует он ей двумя пальцами, прежде чем закрыть дверь и обернуться к Сону, замершему на одном месте.       — В чехле ещё кожанка…       — Я видел. Ты правда продашь меня?       — А похоже, что я шучу?       — У меня… — Сону перебирает пальцы, опуская на них взгляд. — У меня может быть…последнее желание? Или что-то…типа.       — В разумных пределах, — кивает Юнги, подходя к нему и стараясь смотреть лишь на его волосы, не опуская взгляд к одежде.       — Насколько неразумным будет попросить тебя поцеловать меня ещё раз? — совсем тихо произносит Сону, заставляя Юнги нахмуриться.       — Максимально.       — Хорошо.       — Только зачем тебе это?       — Не важно. Это неразумно, так что… Юнги берёт его за подбородок, прерывая речь и поднимая лицо. Разглядывая то, что сделала Йери теперь вблизи. Мерцающие скулы, сияющие губы и выделенные на бледном лице льдины глаз, подсвечивающиеся застрявшими в них слезами.       — Ты испортишь макияж.       — Всего раз, — цепляется за эту заминку Сону. В его взгляде снова голые эмоции, неподдельные, честные. Не наигранные. Юнги нравятся такие его глаза. Юнги нравятся его глаза.       — Это не изменит моего решения.       — Просто поцелуй меня, Юнги? Пожалуйста. Сону замирает, закрывая глаза, как только Юнги за подбородок тянет его к себе. Задерживает даже дыхание, но губы Юнги касаются его щеки под блёстками, заставляя выпустить удивлённый вздох.       — Ты не уточнял — куда, — усмехается Юнги, отстраняясь. — Так что, твоё желание исполнено. Бери куртку, нам пора.       — Нам? Но ты говорил, что меня отвезёт твой водитель?       — Хочу тоже съездить. Нужно поговорить с Мунбёль о тебе лично, — Юнги проверяет телефон и сигареты в кармане, лезет во внутренний, проверяя и зажигалку тоже.       — Мунбёль? — Сону достаёт из чехла кожанку и набрасывает на плечи.       — Глава Борделя. Тебе лучше запомнить её имя.       — Хорошо.       — В машине веди себя тихо. Там тоже. Всё, что от тебя теперь требуется — молчание и покорность. Но…с этим ты, вроде как, на короткой ноге. Сону лишь кивает, исполняя всё мгновенно, пока Юнги открывает для него дверь и выпускает первым. И чтож, его план, приведённый в действие, либо станет испытанием, которое оба они пройдут, либо расставит всё по своим местам.              

† 🩸 †

             

[30 seconds to mars — Hurricane]

                    В машине Юнги отвлекается на переписку с Джеюном, узнавая всё больше подробностей о том, что Сону в самом деле интересуются, как его новой игрушкой. И впервые за всю свою недолгую жизнь, Юнги чувствует, как в груди его зарождается гнев. Он никогда не называл своих партнёров иначе, они всегда знали на что идут, он всегда знал, кто они и где между ними граница. Но один только взгляд на едва дышащего по его правую руку Сону и эта ассоциация рассыпалась о ледяную стену устремлённых в окно глаз. Он знал, что эта проверка будет жестокой для них обоих, но не может поступить иначе, потому, что не может ошибиться. Он не хочет принимать мимолётную заинтересованность и слишком уж безбашенное увлечение за что-то серьёзное, пока не убедится в этом сам. Пока не убедится в самом Сону, что тот действительно стоит всех его сомнений, бессонной ночи и тяжёлых мыслей. Нет смысла играться с ним пару месяцев, чтобы потом выбросить, если можно сделать это сейчас и забыть, как страшное помутнение рассудка. Пока он не проник ещё слишком глубоко. Хотя куда глубже, если Юнги весь путь до Борделя сомневается в том, что делает? Четырёхэтажный особняк встречает их своим величием. Юнги любит сюда приезжать временами, потому что его отец, а после и он, помогли Мунбёль сделать это место поистине завораживающим. Необычные статуи, фонтан, подсвеченный, как и дом, алым, создавая иллюзию крови, вместо текущей в нём воды, вымощенная дорожка, ведущая к высокому крыльцу с чугунными перилами. Этот дом был больше похож на место обитания какой-нибудь графской семьи, но никак не Бордель. Но тем он и был прекрасен среди каменных однотипных домов их Мёртвого Города. Сону осматривает это всё с нескрываемым шоком и ужасом. Вертит головой, оглядываясь на детали, едва не спотыкается на первой ступени, засматриваясь на статую двух целующихся дев.       — Впечатляет, а? — хмыкает Юнги, подхватывая его под локоть и провожая до двери, что тут же распахивается. Потому, что их ждали.       — Юнги-я! — счастливо улыбаясь, Мунбёль сперва позволяет им войти, а уж после обнимает его за плечи. От неё, как и всегда, пахнет тяжёлыми вишнёво-древесными духами и сигаретами, прямые светлые волосы накрывают голые плечи, а кожаное платье с декольте в пол украшает пышные формы. Пройдя путь от женщины под рукой Клана Мин до владелицы Борделя, она неплохо сохранила свою стать и стержень. Юнги даже в какой-то мере гордится ей. Мало кто в принципе доживает до её возраста, не говоря уже о том, что выбирается из привилегированных шлюх в, можно сказать, люди.       — Мы виделись только вчера, Мун, — посмеивается Юнги, приобнимая её.       — Каждый раз рада видеть тебя, как в первый, — машет она рукой. — К тому же, только сегодня я получила товар и…я вне себя от счастья! И как тебе только удаётся так меня радовать?       — Заслуженно балую, Мун, — ухмыляется он, подталкивая Сону в поясницу ближе к женщине. — Я по делу. Покажешь ему тут всё?       — Конечно, — сразу же кивает Мунбёль, оплетая плечи Сону рукой. — Без жести, но с полным погружением.       — А что, сегодня есть жесть?       — Постоянники прут с открытия, — закатывает она глаза. — Ты же знаешь этих неугомонных.       — Отец давно здесь был? — Юнги достаёт сигареты из кармана и закуривает прямо в холле.       — Давненько. Ему сейчас не до отдыха, сам знаешь. На это Юнги лишь кивает и отпускает их, провожая Сону прищуренным взглядом из-за дыма. Видя глаза Сону, как вчера вечером, после убийства. Распахнутыми и словно остекленевшими. Мунбёль ведёт его по лестнице вверх, решая начать, конечно же, с новеньких, пока Юнги опирается бёдрами о деревянную винтажную тумбу и выдыхает дым под высокий потолок. Изнутри особняк ещё больше похож на средневековый дом знати. Вычурные обои с позолотой, дорогущая мебель под старину, странные люстры с приглушённым тёплым светом. Запах свечей, сигарет и алкоголя. Дом знати с лёгким флёром игорного дома. Юнги интересно, что чувствует сейчас Сону, глядя на всё это? Что он чувствует, будучи уверенным, что это теперь его дом на ближайшую вечность? С Мунбёль Юнги договорился ещё днём, попросив её провести для Сону экскурсию, как для настоящего новичка, но с небольшой корректировкой. Он не будет заходить в комнаты, где уже происходят соития, но определённо должен увидеть пару особенных комнат для продвинутых игр. Комнаты, где живут ребята, комнаты, где они принимают клиентов. Ванные, гардероб и самих работников Борделя. Юнги чувствует, как внутри него всё сильнее разгорается раздражение и хочется, поднявшись наверх, вытащить Сону и отрезвить его, но он должен завершить это всё, как и планировал. Потому, что выйди Сону, склонив голову и приняв свою участь, и он оставит его. С сожалением, разочарованием и злостью, но оставит. Ведь Сону так убеждал его в том, что ему не страшно и даже выгодно будет попасть сюда. Но, если только Сону сделает что-то, что поможет Юнги убедиться в том, что он даёт ему шанс не зря… И, если бы только Юнги знал сам, что Сону такого нужно сделать? Мимо него, пока он докуривает сигарету, по холлу туда-сюда проходят девушки в пеньюарах, парни в шелковых халатах. Кто-то здоровается, потому что работает давно и знает. Кто-то, склонив голову, прошмыгивает мимо, потому что новенький. Он слышит смех из гостиной, приглушённую музыку откуда-то сверху, и звон бокалов. Обо всех своих, кто проявляет уважение и смирение, Мун заботится хорошо, и Юнги это знает. И вот почему некоторых своих предыдущих игрушек он отдавал именно в её руки. Только вот даже думать о том, чтобы отдать ей Сону, ему почему-то так противоестественно, будто они вместе целую вечность, а не вторые сутки к ряду. И это то, что так сильно его пугает. И это то, с чем ему никто не поможет разобраться.       — Если бы ты только был здесь, друг, — бормочет он, сминая в руке сигарету, вздыхая. Хосок непременно сказал бы, что эта проверка — в красках показывает всю жестокость Юнги. И что ж, так и есть. И это неизменно. Это навсегда. Юнги успевает выкурить три сигареты подряд к тому моменту, как Мунбёль и Сону спускаются на первый этаж, чтобы посмотреть оставшиеся комнаты. И Юнги едва сдерживает себя, стискивая зубы, чтобы не смотреть в голубые глаза, полные слёз и, он чувствует, обращённые к нему.       — Здесь, как ты видишь, ребята отдыхают перед тяжёлой ночью или уже после клиентов, — воркует Мунбёль, уводя Сону в гостиную. Юнги проверяет время. Сегодня в клуб он явно приедет раньше обычного. Сообщение от Джеюна пока остаётся не прочитанным, потому, что Юнги и сам это знает, ответить только пока нечего. «Ты должен решить это, Юнги.» Он отталкивается от тумбочки и делает шаг вперёд, чтобы заглянуть в гостиную и выполнить предпоследний пункт своего плана.       — Как только закончите, Мунбёль, отправь его к машине. Он оставил там свои вещи.       — Конечно, Юнги, — сладко улыбается она, держа Сону крепко за плечи и не позволяя ему дёрнуться, когда Юнги уходит. Никаких вещей. И Сону должен понять, что это предлог, если мозг его здесь не умер окончательно. Только вот поймёт ли он так, как нужно или по-своему? Юнги торопливо доходит до машины и остаётся ждать, буравя тяжёлым взглядом двери дома. Чего он сам вообще ожидает? Что Сону бросится ему в ноги? Очевидно, так сделал бы каждый, но Сону не сделал так в первый день, а значит вряд ли сделает и сейчас. Даже в такой ситуации, он вряд ли поступит так глупо. Что Сону попрощается с ним, приняв свою судьбу, поблагодарит за спасение ещё раз и исчезнет из его жизни? Вполне логичный исход, но Сону вряд ли поступит и так, слишком просто и ожидаемо. Но Юнги чего-то от него всё-таки ждёт. Этот мальчик слишком не обычный, чтобы сделать что-то, что будет так читаемо. И вот одна из причин, по которым Юнги в него так вцепился. В нём есть что-то, что вроде бы лежит на поверхности, но Юнги никак не может распознать. Он крутит на языке слова, которые подготовил. Он знает, что скажет ему, когда даст Сону понять всё. Но даст ли Сону ему возможность сделать это? Или сам отступит, поняв, что так не должно быть и всё это — одна большая ошибка на разных путях их жизней? Но, когда Сону на дрожащих ногах спускается по ступеням, когда идёт нетвёрдым шагом к нему и останавливается на расстоянии вытянутой руки с молчаливыми слезами, залившими лицо, Юнги понимает одну такую невообразимую, но совершенно простую вещь, убивающую всю логику и построенные им хитросплетения этого вечера. Сону не нужно делать ничего. Он смотрит на него блестящими от слёз глазами, плотно сжимает розовые губы, чтобы не издать ни звука, и не отводит взгляд, позволяя Юнги видеть его таким уязвимым. И настоящим. Испуганным и беззащитным.       — Как тебе? — заставляет его всё же Юнги нарушить тишину. Сону собирается с силами не сразу, но разлепляет губы для ответа.       — Там… — и выдыхает правду. — Ужасно. Неописуемо красиво, дорого, помпезно. Но, если смотреть за всей этой расписной ширмой: Сону прав, там ужасно. Истощённые и измождённые тела, поддерживаемые сердечками и святой водой. Пустые глаза и искусственные улыбки. Нарисованные косметикой неживые лица и спрятанные за звонким смехом боль и слёзы. Юнги любит приезжать сюда, но прятаться в кабинете Мунбёль у камина, чтобы не видеть всех её работников, потому что тошно. Противно. Выстрелом в голову хочется избавить каждого, просто хотя бы для того, чтобы не портить впечатление о таком красивом доме. Мун заботится о них, это факт. Но это просто дорогой Бордель, печальный факт тоже.       — Правда? — хмыкает он, делая шаг к Сону. — Ты ведь так туда рвался. Там ведь «хотя бы платят».       — Они все — неживые, — дрожащим голосом выдавливает Сону. Слёзы по его щекам вновь катятся проторёнными дорожками. — Как дом с ходячими мертвецами.       — Бедняжка, — тянет Юнги, касаясь костяшкам пальцев его влажной щеки. Сону не сдерживает всхлипа. — Разве ты не жил в чём-то похожем? Разве вся твоя жизнь не была такой же, только без денег и всех этих бархатных балдахинов? Сону молчит, пока Юнги берёт в ладони его лицо, стирая большими пальцами слёзы. Пока Юнги завершает свой жестокий план, хоть и жутко этого не хочет, но знает, что иначе нельзя.       — Что ты чувствуешь сейчас? Кроме страха?       — Мне больно, — шепчет Сону.       — Почему же?       — Потому, что я правда поверил, что всё может измениться даже для такого, как я, — ладони Юнги на его щеках замирают. — Я правда поверил тебе, когда ты поцеловал меня. У Юнги внутри что-то болезненно и мерзко щёлкает. Сону взвизгивает, сжимаясь и крепко жмурясь, как только Юнги хватает его за голову, стискивая её крепко и придвигаясь лицом к лицу.       — Тогда запомни это чувство, — шипит он, сталкиваясь носами. — Запомни, как страшно и больно тебе было сейчас, и никогда, блять, больше не рвись в этот дом, если не хочешь правда там оказаться.       — Что? — голос Сону срывается, слёзы свои он уже не в состоянии контролировать.       — Ты услышал меня?!       — Да. Боже, да… Он захлёбывается, почти уже задыхаясь. Юнги утыкает его лбом в своё плечо и хмуро смотрит на Мунбёль, лениво привалившуюся к дверному косяку и потягивающую мартини из бокала. Сону трясёт не на шутку в его руках, но Юнги не позволяет себе проявить ещё больше эмоций. Юнги не знает, какие ему нужно бы проявить эмоции, потому что последним, кто плакал навзрыд в его руках — был Хосок больше двух лет назад. Он забыл, что значит искренне утешать, но не забыл, как болит, когда кто-то задыхается на твоём плече. И как от этого мерзко может тянуть в грудной клетке.       — Ты испортил макияж. В машину, — командует он Сону на ухо и отталкивает от себя назад, к открытой дверце задних сидений. Ждёт, что Сону вцепится в него, не отпустит. Но Сону, зажимая ладонями рот, вваливается почти в салон, поджимая колени к груди и утыкаясь в них, чтобы хоть как-то заглушить рыдания. Юнги взмахивает ладонью и кивает Мунбёль на прощание, садясь в машину следом и захлопывая за собой дверь. В кармане его куртки, как и на запястье часы, телефон вибрирует об очередном пришедшем сообщении, но Юнги игнорирует. Смотрит на дрожащее тело рядом, дышит тяжело, надеясь, что не ошибся. Надеясь, что не подписал себе приговор таким решением. Его ладонь ложится на заднюю сторону шеи Сону, и тот, не спрашивая, мгновенно разворачивается и льнёт к его груди, пряча заплаканное раскрасневшееся лицо с потёкшим макияжем. Цепляется наконец пальцами за бомбер так крепко, будто от этого зависит вся его жизнь. Иронично, потому что зависела только что в самом деле. Иронично, потому, что прижимая его к своей груди, Юнги упирается подбородком в рыжую макушку, и убеждается, что его повернувшаяся на сто восемьдесят жизнь в какой-то степени от Сону теперь зависит тоже. И второй ошибки он допустить уже не сможет.              

† 🩸 †

             

[Three Days Grace — Take Me Under]

                    Юнги отписывается Джеюну, что клуб на сегодня отменяется. Вместо этого он командует водителю везти их домой, пока Сону постепенно успокаивается в его руках. Только, когда они переступают порог, Сону сорванным хрипатым голосом нарушает гнетущую между ними тишину.       — Прости, что сорвался.       — Твоя реакция была вполне ожидаема, — сбрасывая кроссовки, Юнги стягивает с себя бомбер.       — Я не должен был… — Сону мотает головой, облизывая пересохшие губы. — Это было чересчур. Юнги хмурится, отбрасывая бомбер на спинку кресла и склоняя голову.       — Не должен был что? Плакать? Согласен, в этом городе слёзы — ничто. Не должен был показывать мне свою слабость? Согласен, я могу использовать её в своих целях. Не должен был впадать в истерику? И снова соглашусь, потому что так себя обычно ведёт товар. Но, что ты сам имеешь в виду?       — Всё это, — обводит пространство рукой Сону. — Я просто…       — Забыл каково это — обнажаться не телом? — хмыкает Юнги.       — Да. Сону поднимает на него взгляд. Его макияж растёкся по щекам, размазался под покрасневшими глазами, делая голубой грязным и тёмным. Показывая его наконец не искуссной змеёй перед Юнги, научившейся выживать, а простым мальчишкой. Выжившим.       — Запомни одно из главных правил моего дома, — Юнги не отводит взгляд. — Честность — залог долголетия. В нашем городе те, кто лгут, долго не живут. Потоу, что одна ложь неизбежно порождает другую, и другую, а потом этот ком размазывает твои мозги по асфальту. Мы живём в грязи и крови. Лжи тут точно не место.       — Я не лгал тебе.       — Похвально. Скрывать от меня свои эмоции тоже не стоит. Терпеть не могу наигранность, — кривится Юнги, медленно подходя к нему.       — Хорошо, — поджимая губы, кивает Сону.       — В мой кабинет — без стука не входить. Оружие моё — не трогать. Наркотики — не употреблять. В принципе. Нигде.       — Я не собирался…       — Не манипулировать, — Юнги поддевает пальцем подбородок Сону. — Ни словом, ни телом. Хочешь что-то узнать — спроси. Хочешь что-то получить — скажи прямо. А я уже решу — дать тебе это или послать к чертям.       — Просто спросить?       — Да.       — Зачем ты сделал это? Юнги щурится.       — Что?       — Отвёз меня туда и показал Бордель. Зачем?       — Вопрос без ответа. А ты сейчас планируешь манипулировать, как утром в кухне. Не выйдет.       — Хорошо. Попросить прямо?       — Если сможешь.       — Поцелуй меня. У Юнги на языке так и крутится «зачем?», но они могут продолжать эту полемику бесконечно долго. Только к чему она, если он, признаться честно, сам этого хочет? Ещё с тех пор, как Сону попросил его об этом вечером. Тем более, раз он принял решение всё же рискнуть и оставить его. Раз он сдался ему ещё утром, хоть и так сильно боялся в это поверить. Сону мгновенно охватывает руками его шею, отвечая на поцелуй и прижимаясь всем телом. Не скрывая эмоций и чувств, когда выдыхает в губы и тянется за ещё одним поцелуем сам. Не пытаясь больше манипулировать и отдаваясь не потому, что это сохранит ему жизнь, а потому, что, Юнги чувствует, когда подхватывает его под бёдрами, сам этого хочет. Не оставаясь покорным и молчаливым, а стягивая с Юнги футболку и приникая губами к его шее и целуя её не беспорядочно и запальчиво, а чувственно и горячо. Юнги роняет его спиной на кровать в гостевой и снимает сетчатый верх вместе с майкой, открывая себе полный доступ на испещрённое шрамами тело. Осматривает его недолго, учащённо дыша, и накрывает губами сперва выделяющиеся ключицы, слыша первый тихий стон и чувствуя пальцы в своих волосах, беззастенчиво их путающие. Стекая после жалящими и распаляющими поцелуями к груди, касаясь и языком каждого продольного шрама на бледной коже. Впервые целуя кого-то так. Впервые желая целовать кого-то так. Впервые открываясь перед кем-то, спустя два года. Он почти касается губами правого соска, но Сону сжимает крепче его волосы и тянет назад, заставляя посмотреть на себя.       — Не нужно, — шепчет он сбивчиво. — Пожалуйста. Пока не нужно. Юнги не спрашивает. Ещё успеет. Но возвращается к приоткрытым губам, чтобы поцеловать их вновь, сжимая Сону в своих руках и прилипая голой кожей. Мнёт бёдра, прижатые к его талии, и откровенно наслаждается поцелуями, которые никогда и никому не позволял. Сону не скрывает больше своих эмоций, как и стонов, что нарастают, когда Юнги соскальзывает губами к его шее и плечам. Когда снимает с него кожаные штаны и возвращается к раздвинутым ногам, вновь накрывая его тело своим. Когда прильнув ненадолго к губам Юнги, едва слышно произносит в них:       — Принадлежу всё-таки?       — Ты не вещь, чтобы кому-то принадлежать, — взрыкивает на него Юнги, двигая бёдрами и надавливая ширинкой джинсов на возбуждённый член, скрытый лишь тонкой тканью белья. Вырывая приглушённый и сдержанный стон.       — Тогда покажи мне, — выдыхает Сону, закрывая глаза. — Каково это: быть твоим, но не быть твоей вещью. Юнги столько лет занимался с кем-то сексом. Но это первая ночь, когда он занимается любовью.