Пути и дороги

Девушка медленно шла вдоль знакомой деревни: когда-то они уже были здесь с учителем, лет семь или десять тому назад. Старосту тогда отравили, и если бы они не подоспели вовремя… Вслед за воспоминаниями подкралась тянущая глухая тоска, как бывает, когда ищешь что-то давно потерянное, но очень важное — и не можешь найти.

Этот сон уже слишком давно не дает покоя: Пахнет дымом костра, пахнет копотью и золой. Меня тянет куда-то, а небо во сне такое: Только прыгнуть с разбега в него и вверх до луны…

И зачем она ушла тогда, когда кончился срок ученичества и учитель с гордой улыбкой вручил ей собственный лекарский сундучок? Зачем покинула учителя и отправилась в вольное путешествие? Хотела мир увидеть, людей посмотреть, себя показать, силы свои проверить. Увидела, посмотрела, показала, проверила. Ее хватило на пять долгих лет: когда все внове, когда наслаждаешься обретенной свободой, когда привыкаешь не оглядываться назад и полагаться только на себя. А потом как-то незаметно пришли усталость и одиночество. Нет, ей нравилось ее ремесло и она ни за какие блага не согласилась бы его оставить — но в последний год или больше даже оно перестало приносить прежнюю радость. Девушка будто выгорела, не зная, куда и зачем идет, чего ради странствует по свету — всегда одна, всегда наедине с собой. И даже домой, в родную деревню, не вернешься — не к кому.

Все сплелось в клубок: километры, вывески, дым. Через темный лес, через вечное никогде… Из твоих бы рук да напиться живой воды — Но когда и где? Но когда и где?

Решение вернуться к учителю пришло спонтанно — и надежно поселилось в сердце. И правда, а куда еще идти, где искать давно потерянный дом? Вспомнилось, как он ее провожал: с понимающей и немного грустной улыбкой, с теплом и лаской в вечно живых глазах. Он знал, что так будет, с самого начала, что однажды их пути все же разойдутся, — и все равно ни о чем не жалел, ни о чем не просил, кроме как беречь себя, не пытался удержать. Потому что понимал — как и всегда.

Это сон или явь? Или, может быть, где-то между, Где миры бесконечны, а стены от слов пестры, Где всегда тебя ждут и где вечно дают надежду Те, кто ближе всего, те, кто жжет для тебя костры.

Девушка знала, до нее доходили слухи, что в последнее время учитель прекратил странствия и осел в домике на отшибе этой самой деревеньки. И она даже знала, чем именно это место так ему приглянулось: тихое, спокойное, вдали от крупных городов — а главное, никакого недостатка в практике: местный лекарь умер года два тому назад, а нового пока так и не нашли. Деревня кончилась, за последними домами показалась опушка леса. Девушка свернула туда, где должен был стоять домик учителя, — и оцепенела, в неверии глядя на обгорелый остов, над которым еще клубами поднимался сизый дым. Медленно, как во сне, она на негнущихся ногах подходит к тому, что еще недавно было добротным домом. Стоит ей толкнуть почерневшую дверь, как та с шумом падает. Она заранее знает, что не обнаружит внутри никаких остатков былой роскоши: хотя учитель одинаково вольготно чувствовал себя и в княжеском поместье, и в хижине бедняка, сам он, однако, предпочитал аскетизм и удобную простоту. И точно, никаких изысков — только то, что необходимо для жизни.

А потом прихожу на пустырь у развалин дома: Стены в надписях, окна разбиты, стекла оскал. Пустота в моих мыслях, а в сердце моем истома: Я как будто нашел то, что долго уже искал.

Девушка ходит по обгоревшим комнатам, как-то растерянно проводя рукой по обуглившейся поверхности стола, по обгоревшей спинке кровати, пальцами собирая сажу, — и в этот момент отчетливо понимает, что вот оно, то, что она искала. Все здесь буквально кричит о человеке, чьего присутствия ей так не хватало в последние годы, — но его здесь больше нет. Она нашла потерянное — да только, кажется, слишком поздно. Колени подгибаются, и девушка с шумом падает на пол, зябко обнимает себя за плечи. Слезы текут против воли, капают на почерневший от копоти пол, но она даже не пытается их остановить. Что имеем — не храним, потерявши — плачем. Она сидела так, беззастенчиво давясь тихими рыданиями, пока первые закатные лучи не расцветили небо мягким багрянцем. Дом оказался пуст, и глубоко в сердце она еще лелеяла робкую надежду, что учитель просто ушел еще до беды, что он где-то жив и в порядке. Медленно, неуверенно, пошатываясь, она выбралась с пожарища — как вдруг под порогом что-то блеснуло, привлекая ее внимание. Девушка присела, голыми руками разгребая золу и пепел, вытащила из-под трухлявой балки дешевую, но красивую, сделанную под нефрит подвеску на меч. Кисточка обгорела, но камень остался цел: с грязной ладони на нее смотрел нежный изящный ирис, тот самый, который она еще много лет назад подарила учителю и с которым тот никогда не расставался. Это стало последней каплей. В ушах зашумело, голова закружилась, и она тяжело оперлась на косяк, отчаянно, до побеления костяшек сжимая в другой руке подвеску. «Это все! Все!.. Это конец! Конец!..» — эхом отдается в голове протяжный безнадежный вой. Если бы она не покинула тогда учителя, если бы пришла раньше… Если бы, если бы — сплошные «если бы»! А толку от них?..

Разожгу костер осторожно одной рукой, Схороню в листве осколки живого тепла. Я прошла сто дорог, чтоб с тобой обрести покой, — А сто первую…

-А-Хуа, — вдруг зовет ее из-за спины родной, будто из прошлой жизни голос, чудом пробиваясь через все заглушающий звон в ушах, — и девушка резко разворачивается, неверяще вглядывается в эти полные жизни темные глаза, все такие же юные, словно так и не тронутые временем. Этого не может быть, ей не может так повезти опять — но вот же он, стоит перед ней, слегка припадая на левую ногу: виски посеребрила седина, сами волосы в беспорядке, ханьфу местами порвано и в крови, и не понять, своей или чужой, на почерневшей рукояти цзяня болтается обрывок веревочки от подвески — и все же это он, живой. Кажется, их дороги действительно сплелись однажды в тугой клубок, да так, что не разорвать, не разрубить никаким мечом. Ни о чем больше не думая, она опрометью бросается к учителю, обнимает его, как не обнимала никогда, так, словно внезапно обрела давно утерянное и не раз оплаканное сокровище. А лекарь морщится, но не говорит ни слова — только обнимает в ответ и прижимает крепко, улыбается тепло и понимающе, но с какой-то светлой грустью, как умеет только он, ласково зарывается в густые волосы. — Учитель… — рвано шепчет она сквозь слезы, — учитель… — а плечи дрожат от радости и облегчения. — Ну, будет тебе, ребенок. С возвращением, — лекарь мягко гладит ее по спине, стараясь никак не выдать голосом, что ему больно. Ничего, он потерпит. Ради этого ребенка почти с него ростом — потерпит. Его ребенка. А девушка крепко прижимается щекой к грязному ханьфу, вслушивается в неровный стук такого родного сердца — и плачет навзрыд, наконец-то чувствуя себя по-настоящему дома.

…и сто первую… смогла.