Пути и дороги

— Собери травы, а я пока отнесу отвар нашему больному, — видя, что она закончила спустя стражу нудной и муторной работы, велел ученице лекарь и, не дожидаясь ее ответа, подхватил со стола исходящую паром пиалу, направился к двери. — Учитель, это не дурман… — вдруг догнал его уже на пороге растерянный испуганный голос. — Что?! — он резко развернулся, бросился к столу, вырвал из рук у девушки свежие листья. — Красавка… — лекарь зло поджал губы и стиснул в кулаке несчастные листья, безжалостно их сминая. Стоило один раз отвернуться, не заметить — и пожалуйста! Сделать из лекарства отраву! И ведь не отличишь на вид в отваре… Что вообще случилось: она же никогда эти травы не путала… Но больной ждал свое средство, а отвар теперь ему явно готовить заново самому — так что все вопросы и разборки придется отложить на потом. Лекарь резко выдохнул и выпрямился, в упор посмотрел на девушку — и этот многообещающий взгляд не сулил ей ничего хорошего. — Вылей эту дрянь, — он жестко сунул ей в руки пиалу, — и иди к себе. После поговорим, — и, взмахом руки показав, что разговор окончен, склонился над своим сундучком. В темных глазах промелькнул страх, девушка открыла было рот, чтобы спросить, извиниться, объясниться — и тут же закрыла, так и не проронив ни слова. Учитель прав: сейчас действительно не время. Коротко поклонившись напряженной спине, она тихо вышла.

***

Все то время, что она провела за закрытыми дверями своих покоев на постоялом дворе, девушка не находила себе места: увлечь себя ничем не получалось, и она металась по комнате как раненый зверь, периодически останавливаясь, чтобы что-нибудь взять, переложить, поправить в тщетной попытке занять руки и, главное, мысли. Думать и вспоминать, как так вышло, не было нужды: она поняла все сразу, как только обнаружила, что по невнимательности перепутала травы, — и теперь с нетерпением и отчаянием ждала прихода учителя. Когда за дверью раздались шаги, а тихий голос отстраненно велел прийти через четверть стражи, напряжение и волнение накатили с новой силой. Она плюхнулась на кровать и спрятала лицо в ладонях. По ровным интонациям учителя можно было понять только одно: все серьезней некуда — и от этого становилось только страшнее. Он ее убьет — и будет прав. Когда минуло положенное время, девушка осторожно поскреблась в двери напротив и, услышав разрешение, тихо вошла. Неловко потопталась на пороге, не зная, куда себя деть, — и, все же приблизившись, нерешительно остановилась на почтительном расстоянии. Лекарь сидел на кровати, подогнув одну ногу под себя и опираясь на бедро, и внимательно наблюдал за ученицей: вроде взрослая ведь уже девушка, а ведет себя как провинившийся ребенок. Вон, и глаза спрятала. — Может, расскажешь, что это было? — вырвал ее из созерцания собственных ног и дощатого пола спокойный голос. — Ты никогда дурман с красавкой не путала, даже в самом начале ученичества, — а сегодня вдруг едва не отравила больного. Если бы не заметила вовремя собственный косяк… — в глубоком голосе прорезались отчетливо неодобрительные нотки, лекарь многозначительно замолчал, так и не договорив. Девушка медленно подняла на него откровенно больной взгляд. Что-либо объяснять не хотелось категорически — да и толку? Только глубже себя закопает. — Я… — она прочистила горло и через силу продолжила: — Я почти не спала ночью. Спросонья и перепутала. Лекарь недоверчиво прищурился на такой обтекаемый ответ: что-то она не договаривает. — И чем же таким важным ты занималась всю ночь, вместо того чтобы спать? Помнится, к себе ты вчера ушла довольно рано. — Стихи читала… — тихо-тихо выдавила она и отвела взгляд, прекрасно понимая, насколько жалко и по-детски звучит это нелепое оправдание. Ну и что, что новый сборник оказался на редкость интересным, и она сама не заметила, как время пролетело. Покаянье неумело — но кому какое дело?.. Темный взгляд заледенел — он медленно кивнул, будто не веря в ее ответ. — То есть ты хочешь сказать, дорогая моя ученица, — негромко начал опасно-вкрадчивым тоном, так что девушка испуганно вжала голову в плечи: давно она учителя таким не видела — и никогда по отношению к себе, — что едва не отравила пациента, потому что всю ночь читала стихи и наутро не смогла собраться или хотя бы предупредить меня, чтобы я был повнимательнее и не доверял тебе так слепо? — вопрос явно не требовал ответа — и он после говорящей паузы негодующе продолжил: — Я уже понял, что все травы и отвары мне за тобой теперь каждый раз перепроверять придется и следить за каждым твоим шагом — но неужели мне надо еще и ночами над тобой стоять, контролировать, когда ты спать ложишься? — голос упал почти до шипения, и она поежилась, не в силах отвести взгляд от этих не столько даже злых, сколько разочарованных глаз. Осознание идиотизма ситуации накрыло с головой, разом выбивая воздух из легких. И правда, какой из нее лекарь получится, если она в свои годы ни за режимом следить не в состоянии, ни собраться ради больного — не ребенок ведь уже. На душе стало паршиво и очень горько. Девушка, не думая, опустилась на колени. Знала, что учитель этого терпеть не может, и сама не любила отчаянно — но сейчас смотреть на него иначе как снизу вверх казалось попросту немыслимым. — Учитель… Простите… — она покаянно склонила голову. А что еще здесь можно сказать? Лекарь долго вглядывался в виноватую макушку — и наконец устало выдохнул, с силой провел ладонью по лицу, недовольно поджал губы. Он понимал, что, как учитель, не имеет никакого права закрыть на такое глаза — но идти на столь ненавистные ему крайние меры не хотелось до дрожи в руках. Гуй возьми! Он с досады саданул кулаком по кровати. Эта девчонка просто не оставила ему выбора! — Иди и принеси из кладовки палку, А-Хуа, — как-то обреченно велел он после продолжительного молчания — и она резко вскинула голову, в темных глазах промелькнул страх. — Но учитель!.. — Будешь спорить? — и этот вопрос прозвучал на удивление спокойно, без намека на угрозу или даже предупреждение. Лекарь выглядел таким осунувшимся и смотрел на нее настолько устало и разочарованно, как-то почти уязвимо, что она вдруг поняла, что не знает наверняка, чего он действительно хочет — да он и сам вряд ли знает: чтобы она взвилась, возмутилась — или чтобы без пререканий выполнила нелегкий для обоих приказ. Возможно, именно этот слишком человечный взгляд и придал ей решимости. С таким учителем — измученным, неуверенным, открытым — спорить не хотелось совершенно. Да и… Заслужила ведь. Целиком и полностью. Так что, проглотив все возражения, девушка молча поднялась и, коротко поклонившись, вышла из комнаты.

***

Слезы пришли быстро — причем даже не столько от боли, сколько от понимания, что только она виновата в том, что оказалась в таком положении, что это она довела учителя до палки, хотя его неприязнь к телесным наказаниям не увидел бы разве что слепой. Она настолько потерялась в этой буре, бушевавшей внутри, что совершенно не заметила, как все вдруг закончилось: отброшенная палка глухо ударилась об пол и откатилась куда-то в сторону, а родные руки бережно подняли ее с низкого столика и облокотили на грудь. Сердце под щекой стучало неровно, словно волнуясь, а пальцы в волосах слегка подрагивали — и слезы накатили с новой силой. Лекарь глубоко вдохнул и выдохнул. Успокоиться не получалось. Горькие и пронзительные рыдания ученицы резали душу без ножа, но при этом она так доверчиво прижималась к нему, словно и не он был причиной этих слез. На палку было противно даже смотреть: отчаянно хотелось сломать ее об колено и сжечь, а пепел развеять по ветру — вот только палка-то не виновата. Никто не виноват, кроме него. — Ненавидишь меня теперь? — вырвалось против воли с каким-то безнадежным смирением, и лекарь поспешно прикусил язык. Не стоило сваливать на нее еще и свои переживания — но сказанного не воротишь. Он устало и обреченно прикрыл глаза. Почему-то ждать ответа от собственной ученицы сейчас было так же страшно, как в детстве — наказания от разгневанного отца. Стоило прозвучать неожиданному вопросу, как рыдания словно отрезало. Девушка замерла, медленно подняла заплаканные глаза на непривычно уязвимого учителя. А он ведь действительно сожалеет… Было бы о чем! — Никогда, — тихо, но четко, почти по слогам проронила она, открыто и преданно глядя на него. — Никогда я не смогу Вас возненавидеть, учитель. Долго, очень долго он пристально всматривался в юное лицо, в живые темные омуты, в которых ярко светились тепло и благодарность. Наконец полные губы изогнулись в слабой, но искренней улыбке, в уголках глаз разбежались лучики-морщинки. Он отвел взгляд и отрешенно уставился куда-то в стену, а длинные пальцы вновь зарылись в густые растрепанные волосы. — Спасибо, — мягко прошелестело у нее над ухом, и девушка крепче прижалась к надежной груди, скрывая смущенную улыбку в плотной ткани ханьфу. Кажется, и эту бурю удалось миновать.

…Не оставь меня в бурю и штиль, упаси от беды…