Вороньи дети

      Цит ожидала серьезного разговора после возвращения. Глупо было думать, что повелитель так и будет делать вид, будто ничего не произошло. Он мог сколько угодно проявлять к ней благосклонность, только разговоры вроде того, по пути в замок, стоящий на высоком берегу бурной реки в окружении зелёных склонов, всё расставят по своим местам. И всё же, что её выдернут прямо из комнаты, не успеет она разобрать вещи, Цит не ждала.       Дверь распахнулась, и два солдата, которые обычно сидели недалеко от неё за ужином, вломились в крошечное помещение без окон, на которое ей указали как на комнату. Больше, сказали, негде. Одна казарма для женщин заполнена, а занимать одним человеком ещё одну – расточительство. На лицах у солдат, державших короткие копья, застыли маски злобного презрения. Ага, всё ясно. Ей отрезали путь к отступлению и до боли заломили руки. Цит зашипела.       — Я сама пойду, если пустите.       В ответ один из них, кажется, его звали Этен, отвесил ей пинка. Не удержавшись на ногах, Цит проехалась лицом по неровному каменному полу коридора. Зубы не растеряла – и то спасибо. Плечи болели.       — Только попробуй что-то учудить, предательница!       Ну, понеслась. Всё по новой.       — Ага, Маха ещё ничего не знает, а уже распустил слухи? Мило.       — Жрец ничего не говорил. Только и дураку понятно, зачем он приказал тебя привести!       Вот, что с людьми делает одно предательство. Интересно, все ли теперь спят с ножами под подушкой и косятся друг на друга? Несколько дней прошло с перехода войска. Уже пора бы кого-нибудь прирезать в упреждение.       Цит вздохнула. Да. Если Маха приказал её притащить, много ума не надо. Теперь, даже если она оправдается, слухи поползут. Проклятье. Вот точно надо зашить себе рот, чтобы никогда не открывать его не по делу. Это же надо было быть такой идиоткой.       Всю дорогу по незнакомым пыльным коридорам, пока по щеке со лба лилась горячая кровь, ей в спину упирались два копья. Случись что, эти дураки ведь даже не успеют ничего сделать, им невероятно повезло, вообще-то, что они вели никакого не предателя. Но приятного всё равно мало.       В кабинет Махи её впихнули тоже пинком. Правда, жрец, ходивший перед столом, заложив руки за спину раздражённо накинулся на сопровождающих.       — Я вас это просил сделать, псы плешивые? Я сказал "привести", а не "бить", идиоты вы тупорылые. Пшли вон отсюда, пока я вас самих не отходил!       Цит стало интересно. Маха сейчас был зол, но не на неё. Впрочем, ничего удивительного, если дело лишь в том, что приказ выполнили не дословно, и едва ли он тут отдыхал душой после выхода из старой ставки. Доверяет он ей, а как же. Сильвиан, наверное, очень мало понимал в доверии, раз сказал такое. Что-то будет, что-то, что не понравится никому из них. Злая, не спавшая несколько суток, Цит хоть и признавала свою ошибку, но мириться с пустыми обвинениями не собиралась.       Смерив её тяжёлым взглядом, жрец кивнул на деревянный стул в углу:       — Сядь.       Сопротивляться зря и оправдываться до времени она не собиралась, поэтому села молча и вытерла кровь, заливающую лицо. Кажется, при падении всё-таки рассекла бровь, а не просто рассадила лоб, плохо. Уже и воротник успел напитаться и лип к коже. Маха остался стоять, грозно нависая сверху.       — Ты знаешь, почему ты здесь?       Не так уж много ума надо, чтобы догадаться.       — Повелитель сказал вам, что я… неблагонадёжна, да?       — Именно. Тебе есть, что ответить? Что за история с фортом? И не вздумай лгать!       Ну, началось. Голос его звенел от гнева. Ещё чуть-чуть – и сорвётся на крик. Но пока, только пока, жрец держал себя в руках. Цит прекрасно понимала, что долго это не продлится, но ничего не могла поделать. Есть вопросы, на которые правильного ответа не существует. Мельком глянув на рукав, по которому расплывалось очередное пятно от стёртой крови, она устало ответила:       — Незачем мне лгать. Форт в приграничье, я была там. Повелитель и леди… Айрен, правильно? Я тогда видела иллатов впервые. Не понравилось, честно говоря. Почему я туда вообще полезла? Не знаю. Я заблудилась и искала людей, а в форте они были. Да, не деревня, но вдруг бы помогли? А потом от страха уже пошевелиться не могла. Вот такая история.       Маха раздражённо прошёлся перед ней туда-сюда и вперился в Цит взглядом, которым можно было бы сжечь дотла.       — Форт, потом деревня, где ты, как говорят, убила иллата. Не многовато?       — Да я вообще страшно везучая, вы не заметили?       — Ставку раскрыли не случайно. Я думал, что нашёл предателя, но если их было двое? Вот например, как такая девчонка может владеть мечом?       Конечно, не случайно. А по наводке солдата, сотрудничающего с иллатами. Насчёт меча и вовсе смешно. Цит попробовала посчитать, сколько раз по-настоящему побеждала в бою. Получалось какое-то позорно маленькое число.       — Я хожу в храм. И проиграла битву, как только пришла к вам. Да я вообще жива только благодаря каким-то невероятным случаям. Так себе воин, вам не кажется?       Маха надолго замолчал, продолжая расхаживать перед ней. Цит тоже молчала, только тихонько капала с подбородка на грудь кровь.       — Да уж, случаи невероятные. Пособники, как мы уже знаем, не обязаны быть иллатами и могут ходить в храм. Слишком много вопросов. К тебе слишком много вопросов, и, честное слово, становится только больше.       — Как вы там говорили? Заботились обо мне, да? А теперь снова, после стольких объяснений, отказываетесь доверять из-за того, что было задолго до вас. Ну находят меня беды сами, специально я, что ли!       — Ах ты ж! Не смей напоминать мне про это! Чем больше слышу, тем меньше тебе верю. Сука. Может, ты водила нас за нос столько времени? Я доверил тебе повелителя, а ты…       Маха повернулся: брови нахмурены, на челюсти играют желваки, – и, сжав кулак, со всей силы ударил ей в лицо.       В голове будто колокол загудел. От удара Цит отлетела назад, чуть не упав вместе со стулом. Стало до боли обидно. Ей нечем себя оправдать, нет ничего, что доказывало бы её невиновность – только слова, а слова бессмысленны без подтверждения. Она ходит по этому заколдованному кругу раз за разом, пока ненормальный Маха и урод-Сильвиан придумывают новые поводы сжить её со свету. Сами же не верят, а всё туда же, снова и снова.       Какое-то время Цит сидела согнувшись, пережидая головокружение. Обида накатывала злыми штормовыми волнами. Добровольно вступить в войско, защищать чужую страну, рисковать собой, и ради чего? Чтобы вновь и вновь слышать обвинения. Вслед за обидой потихоньку подступала ярость. Сначала терпимая, она усиливалась и поднималась внутри как перекормленный огонь в вытяжной трубе. Застилая глаза тёмными пятнами поверх красной пелены от никак не останавливающейся крови, пульсируя в висках, перекрывая боль от ударов.       Как. Он. Смеет.       Зверь вновь царапал клетку, ещё злее, чем прежде.       — Я не знаю, что ты должна сделать, чтобы оправдаться. Видят боги, я встал на твою сторону, но…       После этого зверь выломал прутья, и Цит перестала сознавать себя вовсе. Она посмотрела Махе в глаза. Губы сами собой расползлись в презрительном оскале. Наверняка это выглядело вовсе глупо, но Маха не смеялся. В словно потемневшем от напряжения воздухе, пахнущем горячими углями и костром, он растерялся – он испугался.       — Так вот, какая она: ваша благодарность? Я действительно родом не отсюда, знаете теперь? Но вот я здесь: рискую собой, защищая империю, защищая повелителя, сражась с проклятыми иллатами. Думаете, будь я на их стороне, я бы не убила давным-давно и повелителя, и вас, и всех, кто помешал бы мне? Да ты же слепой, неспособный отличить добро от зла, а преданность от предательства. Нужны доказательства? Ну попробуй получить их от виселицы, надеюсь, поможет. А дальше-то что? Нужны головы? Руби. Мне нечего сказать против себя.       Цит не узнавала собственного голоса и была в ужасе от слов, которые говорила сама же. Ей словно кто-то владел, словно вся ярость обрела собственную волю и говорила за неё.       Слышен был только шорох, будто бумага шелестит под ветром или птица расправляет крылья. Маха на удивление молчал, и неясно было, что он думает. Отступив на два шага он спокойно спросил:       — И чем ты подтвердишь свою верность?       — Только верностью. Всё это время я поступала только в интересах Кэллы и повелителя. Можете спросить его. Вдруг он скажет что-то хорошее.       А потом ярость в мгновение отступила, и все силы покинули Цит. Навалилась усталость, сон, боль в голове и в ране на лице. Больше не хотелось ничего доказывать, ни с чем спорить. Хочет повесить – пусть вешает. Боги решат, кто прав.       — Ступай. Настолько безмозглого лазутчика ещё поискать надо, давно стоило понять. Глупость какая-то. Я погорячился. Услышал эту историю и разозлился. Иди давай. Снимаю обвинения, упаси Миара того, кто посмеет что-то сказать. Ну. Чего сидишь? Проваливай!       Он махнул рукой, словно отгоняя муху, и Цит неуверенно встала. Сколько раз ещё придётся оправдываться за то, чего она не делала?       Голова болела и гудела как тревожный колокол, ноги едва шевелились и внутри, в груди, словно бы выгрызли дырку, но Цит упрямо шла ровно и будто бы уверенно до самой постели в своей каморке, на которую упала не раздеваясь. И мир исчез.       И во сне Цитаэр вновь кажется, будто она – Исхиль.       Исхиль идёт по прозрачному льду в устье речной губы, и в руках у неё тяжёлый меч. Вот лёд вдруг уже присыпан снегом, и мир белый внизу, белый наверху, где нависает тяжёлое низкое небо, и чёрный по краям: острые линии скал, низкие кривые деревья, чёрная вода большого моря далеко-далеко впереди.       Исхиль идёт босиком по белому снегу. Исподняя рубаха с красным-красным шитьём полощется на ветру и хлещет по лодыжкам, височные кольца стучат друг о друга как тревожные колокола на вышках. Меч в руках скребёт по снегу, оставляя красный-красный след, будто рана разверзается на белой коже. Где-то далеко кричат чайки, но их едва слышно: всё заглушает ветер и перестук колец.       Дзынь-дзынь, куда ты идёшь?       Дзынь-дзынь, возвращайся домой.       Дзынь-дзынь, впереди только смерть.       Исхиль идёт и идёт, не зная куда, пока не слышит новый звук. С таким звуком трещит и ломается лёд над чёрной бездной. Но вода в полынье не чёрная, а глубокого синего цвета, как ночное небо незадолго до зари, как блестящие лазоревые яхонты в косах у княгини.       Синяя трещина расползается, расползается вдаль и вширь, и Исхиль не бежит от неё. Исхиль падает в воду, мир затихает и съёживается до пятна дневного света далеко наверху. Меч, прижатый к груди, давит, тянет в глубину, и пальцы ощущают ржавь на нём. Синяя вода с красными, как брусника, прожилками затягивает всё глубже, обжигая холодом. В груди горит, всё сильнее и сильнее, пока боль не становится совсем невыносимой.       Исхиль отчаянно вдыхает солоноватую горькую воду, закрывает глаза...       И вместо неё вновь просыпается Цитаэр, не понимая, где она.       Проснулась Цит на заскорузлой от её собственной крови постели. Сильно пахло мокрой несвежей соломой, железом и какой-то гнилью. В углу горела прицепленная на скобу для факела лампа.       При первой же попытке подняться обнаружились две вещи. Во-первых, стоило оторвать лицо от подушки, оставляя на ней часть ресниц, брови и кожи с губ, как из-под содранной корки хлынула кровь, застилая глаз красной пеленой, удушливо воняя старой сталью, заливаясь в рот – откуда только в ней столько крови? Левая скула ныла нещадно. Во-вторых, даже просто приподняться было непосильной задачей. Мир плыл и темнел, ужасно мутило. Голова болела даже сильнее, чем накануне. Гнильём воняла одежда, постель и вообще всё. Наверняка дело в крови. От этого запаха блевать хотелось вдвое сильнее.       Цит кулём рухнула обратно и тут же пожалела, почувствовав вспышку сильнейшей боли. Грёбаный Маха, чтоб ему хорошо стало. Исцеляющих зелий не было. Да и помогли бы они, если повредилось что-то внутри головы? Разве что так, раны залатать.       В комнате за ночь, кроме лампы, появился таз со свежим льняным полотенцем, но доползти умыться сил не было. Их не было даже чтобы протянуть руку к меху с водой и напиться, хотя пересохшее горло раздирало.       Цит свернулась калачиком и закрыла глаза, позволяя крови течь, нарастая на постели новой коркой. Надо было бы сделать столько всего – но как, если не можешь даже встать? Каменные стены глушили звуки извне, только отдалённо доносилось иногда эхо голосов, и даже от него было мучительно.       Никто её не трогал. Никто не приходил. Цит и не знала, сколько времени прошло: сознание приходило и уходило, мир появлялся перед ней короткими болезненными вспышками то ли ночью, то ли днём. Дверь оставалась закрытой, таз – нетронутым. Никаких признаков жизни. Все её покинули. К лучшему или к худшему. Она пыталась было поплакать, от боли и обиды, но слёзы не шли. На них не было сил, и оставалось только снова проваливаться в болезненный сон. Если она умрёт теперь, это будет так глупо и позорно, что впору рассказывать детям в назидание.       Цит снились в полубреду иногда времена ранней юности и детства: маленький Гришха, разбивший горшок с маслом, из-за чего влетело Исхиль; Химар, катающий на плечах её и Явенку; рыба, бьющаяся при смерти на дне рыбацких лодок. Горисад со своими разноцветными ставнями и треугольными крышами. Заросли брусники. Телега, на которой они с отцом ездили в ту деревню, название которой уже не вспомнишь.       Наконец она проснулась от стука в дверь. Настойчивого и, кажется, уже долгого.       — Цит, открывай. Открывай уже, или я открою сам!       Кричал Шайи. Отвечать ему не хотелось. И не потребовалось: дверь распахнулась. Он застыл на пороге, окружённый нестерпимо ярким светом из окна в коридоре, похожий на посланника богов.       Или Цит просто уже сходила с ума, тоже возможно.       Молчание мучительно затянулось, пока Шайи смотрел на Цит с нарастающим ужасом. Она наконец заставила себя подняться. Кровавая корка снова прикипела и оторвалась с болью. В этот раз удержать равновесие оказалось намного легче, зато заломило вдруг тело, долго пробывшее в неподвижности. Снова закровили ранки на лице.       Дверь захлопнулась, отрезая коридор, где уже собралось несколько любопытных.       — Я четыре дня пытался узнать, где ты, а ты тут… а тебя тут просто кинули?       — Да я сама кинулась. Меня просто оставили в покое, – собственный голос вновь казался ей чужим. Хриплый, глухой и придушенный. От каждого слова губы трескались.       — Да тут кровищи как со свиньи! Какой покой ещё?       Шайи не решался подойти, а она оперлась мокрой спиной на холодную каменную стену. От этого стало одновременно лучше и гораздо хуже. Озноб бил, будто поздней осенью вышла в исподнем на улицу.       — Вот спасибо, – она усмехнулась. – Ничего страшного, просто пара ссадин. Можешь подать таз, пожалуйста? Умыться бы.       Шайи молча помог, но прежде, чем Цит успела начать, покачал головой.       — Подожди. Кровь не останавливается, ты только хуже сделаешь.       Он сел рядом, придерживая её за плечо, достал из поясной сумки маленький пузырёк и пропитал его содержимым край полотенца, который прижал к ранке. Зелье защипало, и Цит поморщилась. Оттого, насколько она была сейчас омерзительна, и как при этом заботлив был Шайи, хотелось исчезнуть.       — Спасибо.       — А синяк… тут или другое зелье нужно, или раньше надо было. Он так не пройдёт.       — Бесы с ним. Сам заживёт. Спасибо.       Вода в тазу быстро розовела, но приятно было наконец-то смыть с себя мерзкую корку, запекшуюся даже на волосах. Самое малое из того, что можно сделать, и уже хорошо. Чище Цит, конечно, не стала, но могла хотя бы открывать рот, чтобы говорить. Вода и так причиняла боль. Тело ещё кололо, словно иглами, но уже постепенно возвращалась подвижность. Во всяком случае, руки шевелились без нечеловеческих усилий.       — Расскажи, что происходит, а?       — А я хотел у тебя спросить. Позавчера показательно отхлестали двух солдат, Маха ходит злой как беспокойный дух, а тебя не видно с самого возвращения повелителя. И ещё прошёл слушок, что ты не на нашей стороне. Но очень быстро затих. А теперь я нашёл тебя избитой и брошенной здесь. Что происходит, а?       Она растерянно уставилась в еле заметную в сумраке рябь на мутной красноватой воде. Вот, значит, как. Быстро же Маха развернулся. Что у него в голове-то вообще творится?       Страшно чесалась рука, и Цит нащупала на ней следы от укусов. Крысы. Пытались заживо сожрать?       — Ты ведь не веришь, что я предатель?       — Нет, конечно. Я ведь здесь. Как только понял, что повелитель вернулся, а тебя не видно, сразу же пошёл искать. Ещё слухи эти. Только вот кто и знал, те молчали, а сам Маха говорить со мной отказался.       — Мне очень-очень не везёт в жизни. Я видела то, что мне было не положено видеть, и, вроде как, это не вызвало доверия к повелителя. Не знаю, он прямо просил Маху допросить меня, или старый ворон решил выслужиться, но вот, поговорил. Потом, правда, решил, что погорячился, но слухи-то, сам говоришь, пошли.       Она тяжело перевела дыхание. Говорить ещё было страшно трудно и противно.       — И это он тебя так?       — Только синяк. Ребята, которые провожали, тоже старались. Ничего, всё будет хорошо. Спасибо тебе.       Шайи вздохнул и погладил её по голове. Какой же ужас. Какой позор. Цит всхлипнула, хотя слёз по-прежнему не было. Зато обида и жалость к себе – были.       Что ей ещё нужно сделать, чтобы её не били за то, в чём она даже не виновата? Сколько нужно сделать, чтобы получить хоть немного понимания от людей, ради которых она готова отдать жизнь? Неужели она все ещё не смогла показать свою верность? Ну почему всё так? Почему только Шайи, которому она вообще ничего никогда не доказывала, верит ей? Милостивые боги, святой человек.       — Ну, тише, тише. Маха же скотина, каких мало, ты ведь знаешь. Он же только заклинания делать и горазд, а с людьми сначала делает, а потом думает. Никто не считает тебя предателем, правда. А кто считает, те заткнулись.       — Я боюсь, что повелитель считает…       Рассказал же он Махе. Не хотел бы такого, не стал бы. Может, виселица её ещё и ждёт.       — Если бы он об этом хоть сказал, тебя бы во сне прирезали и выкинули в канаву. Маха же делает, не думая. Так что всё хорошо. Синяки пройдут, ты все ещё здесь. Как себя чувствуешь? Сможешь выйти? Не сломано ничего? Поесть бы тебе, а. А я найду, кто комнату в порядок приведёт.       Ох, боги. Какой ужас.       Цит прикоснулась к скуле и задумалась. Нет, этот синяк будет сходить ещё пару недель, так что смысла ждать нет. Да и какая, в бездну, разница, если уж все знают о том, что произошло. Разве что без подробностей. А жить надо. И есть надо, даже если не хочется. И убраться здесь тоже надо, пока не пришёл кто-нибудь похуже крыс. Придётся выходить, если она вообще сможет встать и идти, потому что сил в теле не было ни на кроху.       — Да, выйду. Только в порядок себя приведу, и выйду. На солнышко хоть посмотрю. Там есть солнце?       Она наверняка сойдёт с ума, если увидит такой яркий свет.       — Вот и хорошо. Но если что, я знаю, где тебя найти. Сейчас там облака, да и рано тебе на солнце смотреть.       Шайи потрепал её по макушке и, подав висящий на изголовье мех, и вышел, оглянувшись напоследок.       Когда закрылась дверь, Цит жадно припала к воде, тёплой и чуть затхлой. И, конечно же, быстро об этом пожалела.