две волны

      Минхо суетливо переругивался о чем-то с Сынмином, стараясь не шуметь. Но Джисон все равно проснулся раньше, чем обычно. Когда он растерянно спросил, что случилось, Минхо не смог ему ответить.              Он сбросил Сынмина. На нетвердых ногах подошел к Джисону и показал статью.              — Очень смешно, — Джисон выключил экран протянутого к нему телефона, улыбнулся и поцеловал Минхо в уголок губ, пробираясь глубже в кухню. — Ты кофе будешь?              Минхо не чувствовал ничего, кроме судорожного биения сердца.              Ему пришлось рассказать Джисону, пришлось объяснить все, что Минхо натворил.              Если бы он не поцеловал Джисона, ничего этого не было бы. Никакой статьи с обманчивым названием «Ночное свидание звезд из Двух волн», никаких комментариев, никаких мнений.              — И что нам делать? — голос Джисона был спокойным, но Минхо видел, как сильно дрожала кружка кофе в его руках. Он забрал ее у Джисона, взял его ладони в свои. Они сидели на сумеречной кухне и держались за руки — Минхо казалось, что столь спокойно никогда уже не будет.              — Я что-нибудь придумаю.              — Мы придумаем. Или ты планируешь взвалить всю ответственность на себя?              — А разве не так должно быть?              — С чего это вдруг? Давай сядем и подумаем. Что тебе Сынмин сказал? Что пиарщики?              — Они говорят, слишком очевидно, что на фото мы. Статью удалят. Сайту пригрозили судом, и они струхнули.              — Поздно. Буча уже поднялась, — Джисон поджал губы.              — Мы ничего уже не исправим. Я не могу сделать заявление, не могу хоть что-нибудь сказать. Я не знаю, какой позиции придерживаться. Сказать, что все было не так? Признать и попробовать прорваться?              — Прорываться придется в любом случае. Меня ничто не сдерживает, я могу начать говорить. Продвигать ту версию, которую мы выберем.              — А твой отец?              — Папа ничего не скажет против. Я уже могу представить его задушенное «это твоя жизнь».              — Он знает, что ты гей?              — Я рассказал ему раньше, чем маме. Не то, что я гей, а просто о своих переживаниях. Типа, было ли у него так же. Не было. А мама… Она сама начала меня допрашивать, и я тогда толком не знал, что ей сказать. После того разговора мы не особо общались. Мне кажется, что она меня стыдилась. Или вроде того.              — Мне жаль.              — Она умерла, будучи уверенной, что это мое подростковое — и оно пройдет. Ей было так проще. И я в каком-то плане рад, что ее мысли сложились именно подобным образом. Твоя мама знала?              — Нет. Я рассказывал ей только о девушках. Да и тут, как ты понимаешь, у меня не шибко.              — А отец?              — Я понятия не имею, кто он и где. Мама унесла эту тайну с собой. Я надеялся, что однажды она мне расскажет. Но, наверное, так даже лучше. Я очень похож на нее. Мне того человека не надо.              За стенами квартиры, в безумных словесных сетях, в умах, в догадках, в переговорных, на обрывках телефонных линий, в мелочах договоров, в диалогах и склейках фраз — везде, где было не здесь, царил обезумевший хаос.              Джисон сказал, что нужно просто переждать. Он лег обратно в кровать, начал копаться в телефоне, шмыгал носом. Минхо сел рядом с ним. Он медленно учился целовать Джисона так, чтобы это стало привычкой. Чтобы можно было просто коснуться губами его щеки, или рук, или растрепанной макушки.              Они много говорили о чем-то незначительном, пока нечто важное решалось вне их разумов. Говорили о весомом, о самом главном, пока чужие безвесные слова крутили мелочи о них.              Джисон смотрел в потолок и рассказывал о своем детстве, о доме, в котором он жил, о школе, в которой учился. О том, какой была его мама. О своем отце, о семье Чанбина — немного сумасшедших родственниках по материнской линии. О самом Чанбине и о его несносно-забавном подростковом периоде. Вновь об университете: о том, как Джисон изо всех сил старался, но с каждым годом все чаще думал его бросить. Не бросал. Не хотелось лишний раз расстроить отца, которому Джисон преподнес и так много расстройств. Тем более оконченный универ был едва ли не единственным его требованием.              Минхо нравилось слушать о путешествиях Джисона. О том, как он потерялся в Венеции, как сломал ногу, упав с длинной лестницы, ведущей в японский храм. О его пьяных похождениях в Германии — красивая, но невыносимо душная и туристическая страна. Об Австралии и о первом знакомстве с Чаном, который приезжал навестить родных. О туре по Южной Америке, о суетливом центре Чикаго, о завораживающе красивой Канаде. О безумной Индии. О Малайзии, из которой не хотелось уезжать.              Иногда их прерывали звонки.              Звонили журналисты, сумевшие добраться до личных номеров, — им отвечали, что все пояснения дадут на официальной пресс-конференции, и говорили, что ситуация обескураживающе абсурдна. Звонили Сынмин и Чан, которые теперь работали вместе и старались примирить между собой интересы всех, кого только было можно. Пиарщики компании, ответственной за производство фильма, требовали одного. Пиарщики компании Минхо — другого. Чан в одиночку отстаивал интересы Джисона, вспоминая о том, что раньше он был исключительно пиар-менеджером, а не мамкой на побегушках.              Чан и Сынмин спрашивали:              — Вы сейчас рядом?              Получали короткое «да».              — Хорошо. Так даже лучше. Только не светитесь нигде. Никто не выходит на улицу, никто не дает комментарии журналистам, никто ни с кем не связывается. Даже с родными. Даже с друзьями. Джисон, ты нас услышал?              Чанбин написал лишь раз. Почему-то Минхо. Спросил, как они там.              Сойдет.              — А я никогда нигде не был, кроме Азии, — отвечал Джисону Минхо.              Он рассказывал о себе — то, что считал нужным, и то, что казалось лишним, но почему-то не для Джисона.              Джисон плакал. Извинялся, и Минхо просил его заткнуться. Потому что и сам наговорил неприятных вещей. Быть может, Джисону многое досталось даром, но он трудился, чтобы это удержать. Что-то из разряда «богатые тоже плачут», но только «богатые тоже рвут жопу».              Тем, кто не умеет работать на износ, делать на корейской сцене, на экранах, в плейлистах вообще нечего. Такая уж у них страна, в которой менталитет требует выкладки на все двести. Кто не работает, тот отброс. Кто не трудится, тому нет смысла жить.              Не умеешь — научись. Не можешь научиться — скатертью дорожка.              Минхо врал в своих резюме, чтобы попасть в титры. Никто не хочет тратить лишние деньги, нанимая каскадеров и специалистов.              Поэтому Минхо говорил, что умеет кататься на велосипеде, хотя у мамы не было денег, чтобы купить велосипед, а у Минхо не было друзей, чтобы его одолжить. И он сам, в одиночку учился кататься на велике из проката, съезжая с какой-то парковой горы, когда ему было восемнадцать.              Минхо соврал, что умеет готовить, и целый день тренировался красиво нарезать овощи.              Соврал, что знает английский, и потом учил с нуля алфавит и произношение звуков, чтобы понять, как произносятся его реплики.              Соврал, что умеет играть на пианино. К счастью, тогда уже появился Сынмин, который все детство провел в музыкальной школе. Он научил Минхо играть — не с нуля, но только то, что требовалось от его персонажа. На большее не хватило бы времени.              Соврал, что стреляет из лука, но учиться было некогда. И свой первый выстрел он совершил уже на съемках. Стрела снесла часть реквизита, промазав градусов на девяносто. Минхо извинился, и следующий выстрел пришелся прямо в цель — на самый ее край. Тогда за Минхо стрелял Сынмин, а в кадры поставили попадание стрелы в десятку и целящегося Минхо отдельно.              Режиссер того фильма был в ярости. Ему не понравились оправдания Минхо, мол, ветер был. Какой ветер, когда они внутри здания? Он наказал ему больше не врать, но уже для следующих съемок понадобился актер, умеющий ездить на лошади.              Минхо, понятное дело, не умел, но откликнулся.              Джисон, слушая его, то смеялся, подтрунивая и подначивая, то вновь смущенно прикрывал лицо, всхлипывая. А проревевшись, уснул.              Минхо, осознавая, что делать этого не стоило, открыл страницу Джисона и пролистал его посты. Все, что заставили удалить пиарщики, он выложил вновь. Минхо открыл комментарии.              Джисону писали, что он педик (как будто Джисон сам этого не знал), что его поддержат в любом случае. Ему советовали убираться из страны. Радовались, что Корея наконец-то встает на волну прогресса. Писали, что Джисон подставился под Минхо, чтобы ему дали роль. Пусть Минхо гей, но не с таким же.              Он шантажирует Минхо, чтобы тот был с ним?              Пиздец, походу, Минхо перестали давать.              А мне отсосешь?              В режиссерском фулле вы ебетесь?              Песен новых нет, потому что глотку вытрахали?              Чем дальше, тем хуже, и Минхо пробегался глазами, пытаясь осознать, что все было правдой.              Джисон уже видел это? Минхо был виноват. Минхо проявил неосторожность, он не подумал о Джисоне, не подумал о безопасности, о том, что будет после. Это Минхо хотел поцеловать Джисона.              Минхо виноват.              Что будет с Джисоном?              Минхо виноват.              У Джисона большие мечты.              Минхо виноват.              Джисона никуда не возьмут.              Минхо виноват.              Он испортил Джисону жизнь.              Минхо виноват. Виноват. Виноват. Виноват. Сто тысяч раз. Всю жизнь. Виноват. Ему нет прощения. Виноват. Виновен.              Сердце сжалось, замедлило ход, и Минхо разрыдался, зажав рот рукой. Тело содрогалось, пытаясь выпустить плач. Минхо встал с кровати, взял свой телефон и вышел из спальни.              Слезы текли и щипали обветрившиеся губы, влажные руки липли к лицу.              Минхо рыдал, сидя на кухне Джисона и боясь его разбудить.              Почему не вернуться обратно? Минхо не должен был этого делать.              Минхо тошнило.              Он не мог ничего исправить.              Минхо выворачивало изнутри, и голова болела, и тело дрожало. Вечная слабость.              Виноват. И с этого они начали. Джисон должен оставить Минхо, должен уйти, должен придумать что-нибудь, отбелить себя, оправдать.              Здесь нельзя говорить правду.              Здесь нельзя говорить вслух.              Минхо снова открыл комментарии. Он читал, и плакал, и принял звонок от Чанбина.              — Минхо, как вы…              — Прости меня, — Минхо выдыхал сквозь слезы. Он говорил с человеком, которого никогда прежде не считал своим другом. — Я знаю, что ты любишь Джисона, прости меня. Прости. Вы все меня простите. Я не знаю, что делать. Я должен ему помочь. Я не хочу, чтобы с ним так было, — Минхо зачесал волосы рукой, они спутались в колтуны. Он чувствовал себя отвратительно, ему казалось, что все вокруг липкое, и он липкий, и все рвется, и стирается, и режет, и ноет.              — Вы сейчас у Джисона?              — Да. Да, в его квартире.              — Я приеду.              — Не надо. Не приезжай.              — Минхо, я не знаю, что сейчас с Джисоном…              — Он спит. Он пока что в порядке, — ответы Минхо судорожно прорывались сквозь плач.              — Но не в порядке ты.              — Я видел, что ему пишут, и я блять… Я ненавижу их. Я хочу их заткнуть. Ненавижу. Пусть я хоть сдохну, лишь бы они тоже. Я не могу так. И Джисон тоже не сможет.              — Джисон сможет, Минхо. Ты не до конца его знаешь.              — Я ни черта не знаю. Лишь понимаю, что эта ненависть его сожрет. Она всегда сжирает. Ее невозможно пережить, с ней нельзя смириться. У меня в голове не… Я понять не могу, что все это писали ему. И это из-за меня. И я… Оно ведь как снежный ком. Будет только хуже.              — Ты сделаешь все, чтобы это остановить? — тон Чанбина изменился. Стал холоднее.              — Да. Да, мать вашу.              — Тогда мы должны оставить сцену с поцелуем. Ту, что в титрах.              — Ты, блять, смеешься? Это сделает только хуже.              — Нет, Минхо. Сейчас ты звонишь Сынмину. Всем вообще звонишь и говоришь, что да, вы с Джисоном поцеловались, страстно, эстетично и не по собственной воле. Вас снимали. Это был спешл-эпизод к «Двум волнам». Минхо, ты меня слышишь?              — Да. Спешл.              — История о том, что было пять лет спустя. Мы сделаем так, как планировали. На экраны пойдет зацензуренная версия с дракой. В стримминги — драка, поцелуй и спешл. Ты скажешь, что для тебя это был незабываемый опыт. Вы начнете петь песни о том, как тяжело было решиться на подобное. Потому что ебнутый режиссер изменил сценарий уже после подписания контракта. Вы даже не соврете, Минхо. Отсутствие комментариев сразу после выхода фото объясните тем, что на нем запечатлен ключевой сюжетный поворот, и было сложно решиться на то, чтобы раскрыть его до выхода эпизода. Что думаешь?              — Я пока… Я да.              — Пиздец тебя расшатало, — Чанбин издал короткий смешок. — Короче, сыграете с Джисоном геев. Это тоже шмальнет и по тебе, и по нему, но не так сильно, как могло бы. В нашей стране играть гея — плохая затея, — он вновь посмеялся своей рифме. — Притворяться геем — ничего такой фансервис, быть геем — отвратительная идея. Так что вы встряли.              — Ты уговоришь Сэми?              — Она сама уговорится. Сэми уже скучает по вам идиотам.              — Ты это делаешь ради Джисона или ради того, чтобы вставить-таки ту сцену?              — Думай, как хочешь. И скорее звони Сынмину, пока они не наломали дров и не надломили спины разгребать все это. Пока вы там разбираетесь и плачете, кто-то же должен заставлять сценариста перепахивать все. До съемок, Минхо.              — Спаси… — звонок оборвался — …бо.              Минхо написал Сынмину «срочно набери Чанбина, он все объяснит» — сил говорить самому уже не было. Он не хотел, чтобы Сынмин понял, что он плакал.              Минхо отбросил телефон на стол и запрокинул голову.              Пиздец.              Ему показалось, что только сейчас он вник в масштабы ситуации. Минхо вытер слезы. Умылся под кухонным краном.              Он зашел в спальню. Джисон тревожно спал, перекатываясь и шебутаясь.              Прости, я заварил все это. Прости, я совсем запутался. Прости, я решил все за тебя.              Минхо сел на кровать, слегка толкнул Джисона в бок. Надо рассказать ему. Вдруг его не устроит такое решение? Тогда они еще успеют все исправить. Минхо поцеловал Джисона в висок. Тот сонливо оттолкнул его. Открыл глаза.              Проснулся.              Им нужен разговор. И еще один. И сотня тысяч. Важных, мелких, спорливых, примиряющих, смешных, бессмысленных.              — Ты простишь меня?       ____________________              Они спрятались в доме Джисона.              Не в его квартире, а в старом пустынном особняке. Не на целую вечность, а на несколько дней.              За высоким забором не было сплетен, сочувствующих, трезвонящих, ждущих. Не было вообще никого, и Минхо казалось, что он впервые не прятался.              И впервые не боялся, что кто-то прочтет его мысли, услышит его слова, поймет его чувства. Минхо цеплялся за это. Он много думал, и все свои мысли рассказывал Джисону, и все свои чувства выставлял напоказ.              Он вникал в неистощимую вседозволенность, пока Джисон втрахивал его в свою кровать. Спина скользила по простыням, и простыни смялись. Минхо закинул руки на спину Джисона и хватался, водя по спине короткими ногтями.              Он запрокинул голову, прикрыл глаза. Темнота заметалась под веками неравными бликами.              Минхо ощущал трение спины о матрас, руки Джисона повсюду, и жар влажной кожи, и тепло члена, его скольжение, его растягивающую теплоту, и растяжение, и слабость в подогнувшихся ногах. Дрожь, ритмично пробивающая вибрацией экстаза. И мерцание по всему телу, и сила в смятие рук.              Еще. И еще. И до самого упора.              Минхо ритмично подавался за Джисоном.              Он слушал его вздохи, дыхание, стоны. Улавливал собственную сиплость, и грубость, и всхлип.              Минхо находил в этом забвение, он входил в транс, в исступление. Руки жали Джисона ближе, и Минхо не подавался к нему. Приоткрывал глаза и видел Джисона, покрасневшего, близкого, столь же жалкого, как и сам Минхо, и самого блядского, красивого, жгущего своими прикосновениями.              Минхо сливался с Джисоном воедино и боялся оторваться, боялся, что Джисон перестанет. Он с упоением подначивал его едва вырывающимися словами и впускал член внутрь так глубоко, так грубо, как только мог.              Он ударил Джисона пяткой, приказал перевернуться, сел сверху.              Так лучше.              Повел бедрами, и Джисон под ним вновь застонал. Минхо оперся руками по бокам от него, чуть отвел поясницу кзади. Он опускал, падая на Джисона, сдавливая всем весом, его наполняло изнутри до края невозможности, Минхо опасался сжаться, он гнался за распирающей заполненностью — ему не хватало. Минхо приподнимался, набирал ритм. Теперь не закрывал глаз.              Джисон смотрел на него испытывающе, не отрываясь. Он тянулся к Минхо. Окидывал, обматывал, душил, и Минхо покорно задыхался. Хотелось глубже. Минхо замедлил толчки, опустил руки на грудь Джисона, начал подаваться вперед, ощущая, как тот хлипко задыхается, как кончает, как снимает Минхо с себя.              Минхо пододвинул себе под спину сползшую к краю подушку, откинулся, развел ноги. Блять, он ощущал пустоту и зияние, и Джисон ввел в него пальцы, опустил руку на член Минхо.              Минхо потянулся руками к Джисону, тот покорно его поцеловал. Минхо языком струился по его языку, по небу, возвращался к губам и выцеловывал их. Джисон давил на простату, и Минхо выгибался, ощущая растекающийся экстазирующий зуд.              Джисон вынул пальцы, оторвался от поцелуя, повел губами по груди Минхо, по животу. Языком прошелся от головки члена до его основания, и обратно, и опустился. Сглотнул. Минхо приподнял бедра — толкнулся. В Джисоне было тепло. Минхо хотел трахнуть Джисона, хотел вмять его, поцеловать, хотел ощутить тугой влажный жар.              Джисон поднял голову, взял головку за щеку — Минхо нравилась теплая слизистая, и скольжение по ней, и блядский Джисон. Он специально оттягивал щеку, и у Минхо плыло перед глазами. Джисон вернул язык на член, обвел головку, вдохнул через нос, вобрал — черт, Минхо ощущал, как головка его члена упиралась в горло Джисона. Джисон немного отвел голову, и член вошел глубже.              Джисон отстранился, опустился вновь. Создал ритм.              Блять.              Минхо подталкивался вслед за ним, хватался за волосы Джисона, но боялся вести. Он оторвал его от себя, почувствовав волну, и Джисон выпрямился — весь красный, с влажными губами и глазами на мокром месте. Он тяжело дышал. Провел обмякшими руками по липкому члену Минхо, и еще раз.              Минхо весь напрягся, впился руками в плечо Джисона и выдохнул с охриплым стоном. Джисон вытер его краем простыни.              — Я вижу осуждение в твоих глазах, — Джисон осип, его голос першил. — Ее все равно стирать.              — Да, но нам еще лежать на ней. Потому что сейчас я не сдвинусь с места, — Минхо потянул Джисона за предплечье. Уткнулся в его щеку поцелуем, сгреб в объятия, поцеловал в уголок губ, в губы, скользнул языком.              Джисон целовался медленно и размеренно, следовал заданной ему инструкции.              — Ты лучше, чем секс, — произнес Джисон, дыша в губы Минхо.              — Ты не можешь говорить такое сейчас, — Минхо хотелось рассмеяться. Он не понимал, что его сдерживало, и потому издал смешок.              — Что смешного? Хорошо, исправляюсь. Ты лучше, чем просто секс, но хуже, чем секс с тобой.              — Я не слышал ничего более отвратительного в этой жизни.              — Спасибо. Я стараюсь занимать все первые места. Надеюсь, в следующей жизни мы встретимся, чтобы я снова трахнул тебя и наговорил еще более отвратительных глупостей.              — Боюсь, ты их все успеешь сказать еще до перерождения.              Минхо поцеловал Джисона, обнял, прижал к груди.              Вот дурак.              Но дуракам везет.       ____________________              Минхо чувствовал всепоглощающую усталость. Он отсидел столько пресс-конференций, интервью и лайвов, что казалось, будто он поделился на части и раздал себя жаждущему страстей обществу. Вчера они с Джисоном записали песню. Сегодня ее вмонтируют.              Завтра пустят в дело.              Заварушка вроде бы улеглась, но остались люди, которые гнули свою линию. Кто-то просто продолжал верить в отношения Джисона и Минхо, кто-то приходил в комментарии поназывать их педиками и получить бан.              У Джисона будто крышу сорвало.              Он встал в позицию «пропади все пропадом». Не только выложил заново старое, но и нового наклепал. Потом вкинул что-то типа «пусть пиарщики идут нахуй». Нахуй пошел бы Джисон, а потом по тысячам судов — за несоблюдение условий контракта в течение кинопроизводства. Контракта, который Джисон, к счастью, заключил с компанией, принадлежащей его отцу. Видимо, отец действительно любил Джисона — аж на целый бюджет всей той хуйни, заваренной Чанбином.              Нет, просмотры, естественно, взлетели до небес. Огласка приобрела колоссальные размеры, но на рейтинги смотреть было страшно.              Те важные критики, что носят пиджаки и ходят с дипломатами, накатали кучи положительных рецензий, подчеркнув открытие актерских талантов в Сэми и некую небездарность Джисона, плюсом поблагодарили актрису, игравшую роль матери Мидже за то, что та не побоялась выступить в новом амплуа и раскрыть себя с удивительной стороны.              Критики, протирающие задницами диваны и сиденья метро, были диаметрально противоположного мнения. На стриммингах рейтинг опустился на полторы единицы. Естественно, им противостояли те, кто приходил в восторг от внезапного поворота событий. Как тонко снято! Вроде бы постоянно есть намеки, но все равно неожиданно.              Джисон предпочитал исследовать отзывы последних и похахатывал с них. Негатив он читал, принимал и игнорировал. Важных людей — тоже.              Чанбин сказал, что обвала рейтинга не случилось бы, позиционируйся проект изначально совершенно иначе. И когда кто-то из журналистов попросил его дать комментарии относительно сюжета, Чанбин лишь опустил микрофон, придвинулся к нему, кашлянул и бодро объявил:              — Ха-ха. Ромком.              Минхо просто хотел распрощаться со всей этой херней и оставить позади аттракцион незабываемых впечатлений.              Оставалось доснять спешл. Чанбин уже нашел локацию — там был похожий парк, и автомат притащат такой же. Снимать будут не в Сеуле. Придется ехать в небольшой город Тхэбэк. Минхо всегда хотелось посетить местные пещеры и посмотреть на водопад Йонхва, но в этот раз вряд ли получится.              Джисону пришлось перенести свой тур на неопределенный срок, но Чан был уверен: тур точно будет.              Минхо хотел поехать с ним. Сынмин говорил, что это плохая идея. Еще один скандал, и Минхо придется отправить в армию. Но Минхо хотелось потерпеть еще год. Нельзя было оставить «Две волны» последним проектом перед долгим отсутствием.              Сынмин сказал, что уже отрыл неплохое предложение — роль второстепенная, но реплик и экранного времени как на главную. Минхо мог бы сыграть старшего брата главного героя — его персонаж погибнет в начале, а потом пойдет являться в роли наставляющего призрака. Тоже комедия.              Минхо устал от комедий. Но драмы ему и в жизни на ближайшие месяцы точно хватило.              — Подожди, — Джисон, слушавший пересказ Минхо пересказа Сынмина, завис и, видимо, отложил телефон. — А это случайно не та хрень с рабочим названием «Начеркать и покромсать»?              — «Подписать и разорвать»?              — Оно самое.              — Ты слышал про нее?              — Ага. Это ж сценарий Чанбина.              — Да ты шутишь…              — Не-а. Он его под псевдонимом закинул пару лет назад в общую папку, а сейчас, видать, всевышние офисные решалы вытянули из закромов эту мечту калоеда.              — Да нормальный сценарий, ты чего.              — Да-да. Конечно. Литературный шедевр. Радуйся, что режиссером будет не Чанбин.              — А ты откуда знаешь, кто режиссер? Мне не нравятся твои смешки.              — Но знаешь, что тебе понравится? Мой голос.              — Ты про что?              — Они купили одну из моих песен, прикинь? И еще пригласили вторым композитором. Я напишу самую классную тему для тебя, Минхо. И вместо сэмплов буду использовать твое недовольное бурчание. Я прямо слышу, как ты зло дышишь в трубку. Уже записываю эту композицию, — Джисон покатывался со смеху.              Минхо был обязан услышать этот смех вживую.              Он вытолкал себя из квартиры, сел в машину и влетел на вечерние улицы. Жаркий душный Сеул мог расплавить щербет, расколоть своей грубой натурой. Время истекало.              Раньше Минхо был уверен, что пробки занимают в его топе ненавистных вещей всего лишь жалкое третье место, но теперь они безжалостно вырвались на лидерский пьедестал.              — Джисон? — Минхо набрал его номер. — Я решил поехать к тебе, но, кажется, застрял в центре. Не знаю, успею ли до того, как ты врубишь музыку и перестанешь слышать вообще все.              — Подожди, ты сейчас стоишь в пробке?              — Ты это, Джисон, слух не теряй. А-то как на хлеб зарабатывать будешь?              — Протолкнешь меня в какой-нибудь фильмец, если я под тебя лягу, — хмыкнул довольный собой Джисон. — Минхо, а ты случаем не за красной маздой стоишь? Опусти-ка стекло.              Минхо зажал кнопку, и стекло поползло вниз. Он увидел Джисона, застрявшего в соседнем ряду — на встречке. Тот сиял ему своей безнадежной улыбкой и подмигивал, опустив солнцезащитные очки на кончик носа.              — Я поехал к тебе, — хохотнул Джисон в телефон, поднимая обратно стекло своего окна.              — Это я уже понял, — Минхо еле смог договорить и тут же рассмеялся.              Джисон открыл дверь своего автомобиля и вышел на стоящую проезжую часть.              — Нахуй Сеул! — он закричал, поднимая вверх одну руку. Кто-то успел сфотографировать Джисона и следующим же кадром запечатлел его средний палец.              Минхо ненавидел пробки, но теперь, быть может, чуть меньше, чем все остальное, заставляющее его тратить свое время зря.