две волны

      Минхо вырос в небольшом деревянном доме на окраине провинциального городка. Лак на паркете в последний раз менял еще его дедушка, старые оконные рамы продувало, проводка рисковала в любой миг перегореть, а крыша надрывно полязгивала, если поднимался сильный ветер.              Когда у Минхо появились деньги, он многое изменил. Даже предлагал маме переехать, но та отказывалась. Все-таки родительский дом.              Минхо тогда не понимал ее. Он редко приезжал домой, потому что боялся больше не вернуться в Сеул. Туда, где, пускай и не всегда хорошо, но хотя бы сойдет. Минхо опасался, что местная удручающе-бедная, угрюмая жизнь не отпустит его. Дом был символом этой жизни, ее сердцем, червоточиной всех бед.              Он напоминал Минхо о самых ужасных, об отвратительно тяжелых годах жизни. О том, как Минхо скорее бежал домой, чтобы никто из одноклассников не заметил его. Чтобы никто не понял, в какой развалюхе он живет, — Минхо не хотел пасть жертвой еще одной волны насмешек. После долгих смен, когда Минхо хотел повеситься ни хрена не фигурально, когда его тошнило от усталости, от такой жизни, дом не согревал его, а гнетуще напоминал: смотри, ради чего ты себя губишь.              Минхо боялся дома.              Боялся той жизни, которая была у его матери.              Но пришлось вернуться, и все будто с ног на голову перевернулось. Кремация, похороны, откуда-то взявшиеся родственники, траур, осенние дожди, могила, вечерний туман, серый покосившийся забор, утренняя мгла.              Все смешалось.              Минхо плакал лишь раз — когда ему выдали урну. Кто-то незримый безучастно объявил, мол, вот и все. Это твоя мама. Ты очень ее любил. У мамы были сухие руки, которыми она гладила тебя перед сном. Были бледные тонкие губы, которыми она целовала тебя в макушку. Были теплые объятия, которыми она утешала.              И хлесткий удар, когда Минхо — почти уже взрослый — накричал на нее.              Мама горько плакала, когда Минхо дрался. Широко улыбалась, когда приносил четверки.              Мама ужасно фальшивила, когда пела ему колыбельную. Смешно танцевала под любимые песни, запуская кассеты в старый жужжащий проигрыватель.              «Ранним утром выберемся из городского шума, спрячемся от людей, уедем из каменных джунглей»              Мама пела, перекрикивая Чо Ёнпиля, и мыла тарелки, подсовывая их Минхо, чтобы тот своими нелепыми мелкими ручонками вытер их полотенцем. В тот день Минхо впервые сам завязал шнурки, и мама, сжав его ладонь в своей, отвела Минхо в первый класс.              «Эхо. Найдем реку, громыхающую в долине. Давай отправимся в путешествие.»              Мама подметала пол, пока Минхо грыз кончик карандаша. Она пела, и Минхо не мог сосредоточиться. Он не любил тригонометрию. Синяки на животе немного ныли, но Минхо о них молчал — тогда он подрался в первый раз.              «Отправимся на холмы. Прохладный ветерок обрадуется мне, и я спою, глядя в небо.»              Мама тихонько напевала, заворачивая в фольгу кимпаб. Минхо ждал рядом. Он должен был убрать его в рюкзак, чтобы потом съесть в поезде. Минхо ехал в Сеул — в большой дорогой город, который мог не вернуть его прежним. Когда захотелось есть, Минхо постеснялся достать из рюкзака еду, приготовленную мамой. Все вокруг ели покупное, заказанное. Минхо хотел быть как все.              Прошло много лет, и он вернулся в дом, который выглядел иначе, но будто ничуть не изменился. Минхо снова жил здесь, прятался и не понимал, куда двигаться дальше.              Он включил мамин кассетник. Нужно разобрать вещи.              Мамины фотокарточки. Открытки с местами, в которых она хотела побывать, но так и не получилось. Платья, все еще пахнущие перечной мятой, растущей в ее огороде. Фотографии Минхо на стенах. Пульт в кресле. Ее любимые стоптанные туфли. Шпилька для волос. Календарь с помеченными датами аж до самого декабря. Полка с наградами Минхо в ее спальне.              Так вот, куда они делись.              Поэтому мама не пускала Минхо к себе, даже когда он приезжал на праздники. Не хотела рассказывать ему, что все то, от чего он хотел избавиться, она сохранила.              Минхо складывал вещи в коробки. Он не знал, что с ними делать. Не знал, что делать с этим домом. Теперь он пах детством, мылом и пряной смолой. В нем было спокойно, печально, тяжело.              Даже спустя десятки лет Минхо не смог бы в нем жить. У него своя квартира, своя другая жизнь.              Не такая, как у мамы.              Минхо отнес коробки на чердак. Дом опустел. Что теперь? Минхо не мог ответить на этот вопрос, не мог ответить на тысячи из них. А мама смогла бы.              Она рано постарела. Это Минхо виноват. Мама никогда его не винила, даже если сильно ругала. Она гордилась им, когда Минхо был в числе отстающих, потому что он старался. Она гордилась им, когда Минхо завоевал экраны, потому что он заслужил. Потому что он ее сын.              Мама любила Минхо. Минхо любил маму.              И Минхо ее любит.              Человека нет, чувства остались. Остались невысказанные слова, но нет того, кто должен был их услышать.              От этого никуда не деться, и никуда не деться из этого дома. Никуда не свернуть, не сбежать, не спрятаться.              «Ранним утром выберемся из городского шума…»              Мама.              Что делать без мамы?              Почему Минхо не звонил ей? Почему не слушал всю ее болтовню? Почему злился на нее, почему раздражался? Почему он не был с ней рядом?              Минхо вышел на крыльцо. То ли рассвет, то ли закат — теплый, карминовый, странный.              Минхо сел на ступени, склонил голову, прикрыл ладонями лицо и зарыдал.              От мамы было тридцать восемь пропущенных.              Минхо хотел услышать ее голос, хотел обнять, хотел, чтобы она бесконечно изводила его своим трепом. Он не мог здесь оставаться. Его тошнило, ему было плохо, и тоска душила.              Ее больше нет.              То есть от нее вообще ничего не осталось. И эти утешительные фразы о том, что есть память, есть вещи, есть прах и могила, есть загробная жизнь — это все хуйня. Просто вот так оно все устроено. Человек был — и вдруг его нет. Человек строил планы — они его не дождались. Человек строил мысль — и она оборвалась.              — Сынмин, — Минхо приложил телефон к уху и запрокинул голову, глядя в небо. — Забери меня отсюда. Поезд только завтра утром, а я не могу, я не могу здесь оставаться.              — У меня не получится, Минхо. Я у родителей. Боже, блять, прости меня. Давай такси? Я сам его вызову. Или водителя сейчас найму.              — Мне рядом кто-то нужен. Кто-то, кому за это не платят деньги.              — Позвони Джисону.              — Издеваешься?              — Нет, Минхо. Просто даю совет.              Минхо не дослушал его. Сбросил. Сжал кулаки.              Солнце нагревало крышу. Пахло теплой пылью.              Когда Джисон поднял трубку, Минхо понял, что не может говорить. Рыдания сдавили глотку, и Минхо пытался выговорить хоть слово, но не получалось.              — Мне приехать? — Джисон все равно распознал его. — Да. Да, скоро буду. Не надо, Минхо, я спрошу у Сынмина. Ты только дождись.              И Минхо ждал. Ему все равно не оставалось ничего кроме. На улице стало прохладней, Минхо сидел на крыльце и не двигался. Солнце совсем исчезло, и звезды заморосили по небу.              Здесь, в маленьких городках, оно другое. Ярче, чем в Сеуле. Бледнее, чем в горах.              Минхо услышал шорох шин о пыльную колею.              Джисон приехал, наверное, на самой неприметной машине из всего своего арсенала. Он посадил Минхо на переднее. Проверил, заперт ли дом.              Дал по газам.              Минхо молчал. Он уезжал и теперь снова чувствовал себя предателем, будто опять пропускал мамины звонки или с нетерпением ждал, когда они оборвутся.              Джисон был подозрительно тих. Кажется, он даже не поздоровался.              Минхо заснул — спать было проще, чем делать все остальное. Сон прогнали первые же огни Сеула.              — Спасибо, — тихо пробормотал Минхо.              — Ты проснулся?              — Такое ощущение, будто еще сплю, — Минхо смотрел в окно. Джисон смотрел на Минхо.              — Есть хочешь?              — Честно говоря, не знаю. Мне до сих пор кусок в горло не лезет. Странно, да? Уже больше месяца прошло.              — Не странно. У меня ушел год на то, чтобы научиться нормально спать и не думать постоянно… вообще обо всем.              — У тебя тоже кто-то умер? — Минхо вздрогнул от собственных слов, поежился. Жесткий, рваный вопрос.              — Мама. Вот это совпадение, да? — Джисон нервно рассмеялся, будто пытаясь ухватиться за остатки своих слов и вернуть их обратно. — Прости. Это тревожность.              — Когда она умерла?              — Давно. Мне тогда только шестнадцать исполнилось. Я мог бы сказать, что понимаю тебя, но нет. Это не одно и то же.              — Думаешь, кому-то из нас хуевее?              — Думаю то, что я сказал. Никому не хуевее. Просто это не одно и то же. Никогда одним и тем же не бывает. Поэтому никто не понимает тебя. И меня — тоже. И это нормально.              — Более чем.              Джисон проехал на красный. Минхо не сказал ему ни слова. Выпрямился, устроился удобней.              — Куда едем?              — Ко мне домой.              — Сойдет.              Квартира Джисона оказалась меньше, чем Минхо ожидал. Две комнаты, одна из которых явно была отведена под игровую для приставки и содержала в себе подобие музыкального кабинета. Вторая — спальня.              Обе комнаты были плотно заставлены всяким барахлом. Постоянные полочки, шифоньеры, синтезатор, пять гитар — Джисон сказал, что одну из них он умыкнул у их общего друга, но не уточнил, у какого. Медальки, брелочки, плюшевые игрушки, мягкие коврики, разбросанные носки, которые Джисон мимоходом запинывал под тумбы или стулья.              Может, от того, что вещей было много, а места — мало, Минхо показалось, что у Джисона уютно. И, несмотря на бардак и разброс, чисто, будто Джисон прямо перед приходом Минхо надраил полы, а потом поверх разбросал вещи — типа, для вида.              Джисон сказал, что Минхо должен лечь в спальне, а сам он перекантуется на диване в кабинете.              — Если проснешься раньше меня, а так оно и будет, то можешь брать все, что захочешь.              Джисон неловко переступал с ноги на ногу. Минхо кивнул. Отжал у него зарядку для телефона, укутался в одеяло Джисона на его кровати.              — Минхо? — Джисон просунул голову в дверной проем.              — Чего тебе?              — Просто хотел проверить, как ты. Но, я так посмотрю, ты неплохо устроился. Ночи, Минхо.              — И тебе спокойной, — Минхо слабо улыбнулся. — Эй, нет, Джисон, стой. Можешь подойти ко мне.              — Окей, а вот теперь я тебя боюсь.              — Сядь сюда.              — На пол?              — Ага.              — Ладно, — неловко протянул Джисон. Он устроился рядом с кроватью и уставился на Минхо.              — Джисон, как у тебя дела?               — Где-то я это уже слышал, и в прошлый раз оно ничем хорошим не закончилось. Тебе действительно интересно, как у меня дела, или ты просто сошел с ума?              — Я просто сошел с ума, поэтому мне действительно интересно, — Минхо лежал на боку и смотрел на растерянного Джисона. Такой смешной. — Расскажи, как прошел твой день.              — Насколько подробно?              — Чтобы я понял, в каком порядке шли песни в твоем плейлисте.              Джисон замер, будто у него сперло дыхание. Покраснел, замялся, запрокинул голову, начал растирать шею. Заговорил.              Минхо слушал его, прикрыв глаза. За окнами начинался рассвет.              Минхо целый месяц не писал Джисону — вообще почти никому не писал. А оказалось, надо просто заплакать ему в трубку, чтобы понять, что кто-то еще остался на этой земле.       ____________________              Минхо жил у Джисона.              Это было просто и психологически, и технически.              Вещей Джисона с лихвой хватало на двоих — о существовании некоторых из них он даже не помнил. Минхо был тихим язвительным соседом, Джисон — умеренно раздражающим.              Квартира Минхо всего в получасе езды отсюда пустовала, а Минхо елозился по простыням Джисона. Этот пятизвездочный люкс включал в себя ежедневное гитарное бренчание, кружки на полу, о которые спотыкался Минхо, и разъяренные крики Джисона, когда тот проигрывал кому-то по сети.              Минхо сам себе не мог объяснить, зачем у него оставался. Джисон особо к нему не лез — просто продолжал свое привычное существование с маячившим где-то на фоне Минхо. А Минхо чувствовал себя спокойней, заслышав чьи-то шаги в коридоре.              Никакого одиночества, только матерящийся за стенкой Джисон.              Своего рода идиллия.              Минхо однообразно пролистывал на телефоне страницы какой-то манхвы. Иногда молча прибивался к Джисону, который смотрел аниме или слащавую дорамку на кухне. Тогда на Минхо начинала давить совесть, и он вспоминал, что, вообще-то, тоже должен доиграть свою роль.              У него в запасе оставалось не больше недели — в эту субботу выходила предпоследняя готовая серия, а дальше все оставалось сырым. Минхо был обязан завершить переозвучку, и будь ситуация иной, Чанбин давно бы перегрыз ему глотку за неявку на студии. Но пока что Чанбин отмалчивался.              Минхо догадывался, что руку к этому приложил Джисон.              Он выгораживал Минхо перед остальными, типа, Минхо еще не готов, поставили бы себя на его место и прочее, и прочее. Минхо был ему благодарен. Он ясно понимал, отчего в Джисоне такая благосклонность — непробиваемая, даже если начать испытывать ее на прочность. Но Минхо как-никак мнил себя профессионалом, и упущенные сроки неудобно подмывали в нем самоуважение.              Мысли об этом сгущались и грузили, и Минхо, придавленный ими за пару стыдливых дней, замер, недожевав, и криво сжав палочки в руках.              — Невкусно? — Джисон поставил дораму на паузу, начал рыться в пакетах из доставки — Джисон не умел готовить, а Минхо не считал нужным утруждать себя сидкой перед плитой. — Вот, попробуй соус добавить.              — Да не, просто задумался о работе, — Минхо тряхнул головой и склонил ее на бок. — Надо завершить начатое.              — Хочешь поехать на студию? Когда?              — Надо спросить у Чанбина, чтобы он все организовал, тогда и ясно будет.              — Честно говоря, все давно уже на низком старте и устали от простоя, — Джисон неловко почесал затылок. — Можем поехать хоть завтра. Я всех предупрежу.              — Ты что это, на совесть давишь? — Минхо усмехнулся, тыкая в щеку Джисона палочками.              — Было бы на что, — Джисон перехватил его палочки своими и резко отвел в сторону. — Подраться хочешь?              — Я тебя одолею, а ты выставишь меня из дома. Ну уж нет, спасибо.              — Как я тебя выставлю, если ты победишь? Давай уж рассматривать вариант, где ты отожмешь у меня все имущество, а потом будешь бороться с заголовками «Ли Минхо держит в заложниках своего партнера по дораме, чтобы тот больше не попал на экраны и не сверг его с пьедестала».              — Ты не сможешь этого сделать. У нас разный типаж, — Минхо приподнял бровь, отпивая из стакана.              — Ничего не знаю. Мой типаж подозрительно похож на тебя.              Минхо, поперхнувшись, закашлялся, и Джисон со всей силы всадил ему удар в спину.              — Ну куда ты прямо по хребтине? — Минхо оттолкнул его руку. — Ладно, а если серьезно, ты правда хочешь продолжить сниматься?              — Мне понравилось. Может, не на постоянке. Но сейчас у меня тур на носу.              — Куда поедешь?              — По крупным городам. Сначала два концерта в Сеуле. Потом Пусан, Тэгу там. Кванджу. Городов одиннадцать пока в планах, а там видно будет. Я человек свободный.              — Надолго уезжаешь?              — На месяц. Но это не так скоро, как ты подумал. Пока что только анонс, а билеты вообще в продаже только после Чхусока будут. В общем, да. Сейчас главное ни во что не встрять, а то у меня бывает.              — Я думал, в вашей гильдии с этим проще.              — Проще-то да. И ко всякой мелочи не так серьезно относятся. Но, знаешь, если бы я оскорбил инвалидов или если бы трахнул в рот статую Будды — в общем, типа того — это стало бы началом конца. Люди опасаются за религию, любят инвалидов и боятся секса.              — Твои шансы провалиться из-за этого равны нулю — у статуй Будды всегда закрытый рот.              — Не будь душнилой. Ты меня понял.              Джисон отмахнулся от него и снова зажал плей.              Минхо сидел с глуповатой улыбкой и мысленно ехидничал. Ему была приятна мысль о том, что Джисон, у которого не получалось подцепить палочками эноки, и Джисон, подъебательски относящийся к некоторым социальным нормам, — один и тот же человек.              Джисон умел надавить на больное с такой силой, что голова размозжалась о скалы его холоднокровного уничижения. Умел пошутить так, что нечто серьезное превращалось в какую-то чепуху.              Джисон смеялся над Минхо и смеялся вместе с ним.              С Джисоном хотелось говорить обо всем на свете и не хотелось ни о чем думать.              Его забота, сначала показавшаяся Минхо внезапной, вдруг четко прояснилась. Джисон никогда не забывал о Минхо. Его забота проявлялась какими-то странными, поначалу неочевидными подвидами внимательности. Трудно было определить, когда Джисон вообще начал свой пригляд.              Когда надавил на Чанбина, и тот не смог отстоять финальную сцену? Когда притащил камень в спальню Минхо? Вот умора то. Когда прыгнул в воду вслед за ним?              В заботе Джисона не было ласки, бережности, учтивости и всего прочего, из чего забота, собственно, и состоит. Какая-то обманка.              Джисон всем видом показывал, как ему все равно, чем будет заниматься живущий в его доме Минхо, но он подвез его до студии вместо Сынмина, несмотря на то, что было раннее, еще туманное утро, а Джисон не любил вставать раньше двенадцати утра — так он это называл. Джисон сидел рядом с Минхо, пока тот слушал записанные на черновую слова и отыгрывал их заново. Он не ушел даже тогда, когда стало ясно, что Минхо задержится допоздна.              На грани интуиции и догадок в сознании Минхо маячила мысль о том, что Джисон не переживал за него, а боялся.              Минхо поклонился звуковикам, поблагодарил за работу, извинился за то, что пришлось так долго просидеть на работе. Джисон молчаливо набросил свою куртку и протянул Минхо его пальто.              Теплый вечерний воздух казался легким и немного влажным. Солнце спряталось за конструктором многоэтажек, и сумерки затемнились чуть раньше, чем исчез бледноватый закат.              Минхо ощутил неявную свободу. Он больше ничего никому не был должен — разве что, еще почти десяток интервью и песню для Джисона. Но это подождет.              — Ты идешь? — Джисон толкнул Минхо плечом, кивая в сторону автомобиля.              — Хочу прогуляться. Поезжай без меня.              Минхо вдруг понял, что сейчас — даже идя пешком, в одиночку — он вернется домой к Джисону, а не к себе. Это неправильно. Надо было вернуться к прежней жизни, а не вносить какую-то неясную недосказанность в чужой быт.              — Тогда я прогуляюсь с тобой, — Джисон надел кепку, сдвигая козырек ниже. — Эм, если ты просто хочешь побыть один, скажи сразу. Меня и так слишком много.              — Если бы хотел, то давно бы слинял от тебя.              Джисон на это ничего не ответил.              Они преодолели оживленные улицы, и Минхо успел пару раз пожалеть, когда поймал на себе внимание недоумевающих глаз. Когда его не ожидали увидеть, всегда не узнавали с первого взгляда — просто не верили в эту случайную встречу. Минхо отворачивался, не желая давать вторую попытку.              Джисон, уловив эту некомфортность и социальную обнаженность Минхо, свернул в какой-то переулок. Здесь людей было меньше, и тени домов затемняли их лица.              Чем дальше от центра, тем реже взгляды.              Стрелка часов почти достигла полуночи, и улицы показались нежно пустынными. Джисон свернул к небольшой аллее — Минхо смутно помнил ее. Кажется, они проезжали тут, когда Джисон возвращал Минхо в город. Значит, его дом был совсем близко.              Аллея вывела их к небольшому парку, совсем омраченному плотно сгустившейся ночью. Желтоватые фонари подрагивали мерным светом. Влажный асфальт отражал их теплые блики.              Джисон говорил о чем-то неважном — и Минхо неважно слушал его, осознавая, что почему-то отделяет голос Джисона и его речь. Смысл сказанного укладывался где-то на подкорке, и Минхо легко смог бы ответить на подлавливающее «Эй, ты меня вообще слушаешь? О чем я сейчас говорил?».              Но осознанно Минхо воспринимал лишь его голос. Интонация, тембр, громкость, четкость, мягкость.              — Хочешь кофе? — Джисон суетливо застопорился рядом с уличным автоматом.              — Лучше холодный чай.              — Думаю, ты прав. Лучше чай. Черный?              — Зеленый.              Минхо сел на скамейку напротив автомата.              На мгновение ему показалось, что он вернулся в ту горную пастораль, с которой его познакомили съемки.              Никаких людей, влажная тишина, тепловатые грани света. Джисон поодаль, но очень близко — борющийся с собой и с приемником автомата, который сначала отказался от оплаты картой, а теперь выплевывал единственную пожеванную купюру. Автомат, смилостивившись, согласился отдать ему две алюминиевые банки, и Джисон, состроив мученически-героический вид, протянул Минхо одну из них и плюхнулся рядом.              Минхо увидел в его руках точно такую же баночку, как в своих, и, поджав губы, прыснул.              Они синхронно надломили колечки, и банки зашелестели. Минхо вспомнил про волны на озере. Про рубцы на его песчаном дне.              Джисон говорил о сведении звука, о Чане, о Чанбине, о главном герое дорамы, которую они вчера смотрели вместе. Его взгляд был опущен куда-то вниз — иногда он запрокидывал голову и смотрел на бледно-серое небо Сеула, никогда не чернеющее до горного оникса.              — …и тогда этот придурок, чтоб его закатало в снежные яйца йети, сказал, что фита не будет, потому что ему не нравится текст, — Джисон раздраженно махнул рукой и посмотрел на Минхо. — Вот ты можешь себе представить человека, у которого большинство треков про то, как он неебически ебется — а это, между прочим, пиздеж — но он воротит нос от действительно стоящих текстов только потому, что там в одном месте слово, которого он не знает. Как можно не знать, что такое канцона?              — Понятия не имею, — Минхо поджал губы, пытаясь не рассмеяться.              — Вот и я о том же. Типа, чел, ты же музыкант.              — Нет, Джисон, я понятия не имею, что такое канцона. Думаю, большинство музыкантов — тоже, — Минхо рассмеялся-таки, и Джисон уставился на него округленными от возмущения глазами. — Как ты вообще пишешь свои тексты?              — Просто сажусь и пишу. Тут ничего сложного. Музыку придумать труднее.              — О, нет, тут я давно понял, что ты любитель повыебываться. Можешь не рассказывать, как просто тебе все дается. Я больше про то, как тебе вообще приходят какие-то идеи. Типа, ты реально все это чувствовал?              — Ты слушал мои песни? — Джисон встрепенулся, но как-то зашуганно-нервно, будто стесняясь.              — Так чувствовал или нет?              — Ну, — Джисон потянул слова, — не совсем. Я как бы пропускаю через себя чужие эмоции. Не знаю, как объяснить. Вот смотрю я, например, дораму, и герой в ней страдает. И мне тоже становится плохо, я фиксирую эти ощущения в себе, а потом в песне. Короче, пишу не сердцем, а эмпатией.              — Хочешь сказать, ты никогда не писал песен о ком-то конкретном? — Минхо склонил голову на бок.              — Почти никогда, — уклончиво ответил Джисон. Хитровато улыбнулся. Минхо не понимал, хочет ли Джисон рассказать, или стесняется, или тянет время, или вообще смеется над ним.              Джисон замер, выжидая вопроса Минхо.              Они снова играли в диалог.              Фонари приглушенно жужжали, черные кроны оттеняли дорожки парка. Все монотонное застыло.              Минхо огляделся по сторонам.              — Ты чего? — Джисон обеспокоенно сбросил улыбку со своего лица, начал озираться.              Минхо подался вперед, успел поймать растерянность во взгляде Джисона и поцеловал его, укладывая руки на шею. Кепка упала с головы Джисона. Он впился руками в плечи Минхо, скользнул ими выше — к затылку. Ему нравилось зарываться в волосы, пропускать пряди сквозь пальцы.              Джисон отстранялся на пару мгновений, и вновь целовал, и Минхо крыло от тепла его губ, от близости дыхания, от того, что это был Джисон. Хотелось обнять его, хотелось уткнуться в плечо, хотелось прижать Джисона так близко, до резонанса дыханий.              Минхо отстранился. Прижался своим лбом к его переносице. Джисон попытался вернуться в поцелуй — успел лишь легонько коснуться губ.              — Нам надо идти, — Минхо осторожно оттолкнул его, опустил голову.              Джисон сконфуженно кивнул. Он понимал, о чем говорил Минхо. Поднял упавшую кепку, отряхнул от пыли, надел обратно.              Минхо не мог унять мыслей и сердцебиенья. Он коснулся своей щеки и обжегся, и ему стало еще хуже — Джисон видел все его смущение. И Минхо видел смущение Джисона.              Это сравнивало их счет.              Они молча дошли до квартиры. Джисон открыл дверь, и они нелепо ввалились внутрь, запнувшись о разбросанную обувь.              Минхо казалось, что Джисон специально пытался вести себя как обычно. Он переоделся в домашнее, почистил зубы, умылся и неестественно застыл в проходе собственной спальни. О чем-то задумавшись, вздрогнул и метнулся к кровати, сел рядом с лежащим на ней Минхо.              — Наверное, нам нужно поговорить, — Минхо потянул его за рукав футболки и заставил лечь рядом. Они уставились в потолок.              — О чем?              — А ты как думаешь?              — Можем не досматривать ту дораму. У меня на примете есть одно аниме и еще…              — Я серьезно, Джисон.              — Мне не нравится слово «серьезно».              — Я тоже его ненавижу. Но иногда ради будущего блага приходится мириться с ненавистным.              — И вступать с ним в отношения, — Джисон повернул голову на бок и встретился со взглядом Минхо.              — Ты меня ненавидишь?              — Я тебя слово наоборот, — Джисон резко замолчал, пробуя только что сказанное на вкус. — Ну, почти. Короче, не бери в голову. Ты меня понял.              — Джисон, — Минхо полностью перевернулся на бок, подложив одну руку под голову. — Я вроде как хочу попытаться построить что-то долгоидущее. И если ты просто увидел возможность попробовать нечто новое…              — Ты думаешь, я повелся на возможность секса с парнем? — Джисон обиженно усмехнулся.              — Нет. Не думаю, но и не отрицаю, что в одном из продуманных мной вариантов ты планировал именно это.              — Даже если бы было так, ты вообще прошел бы мимо «попробовать нечто новое». Во-первых, для чего-то нового нужна дата производства двухтысячного и позже. Во-вторых, это была бы девушка. Но я этого не хочу. Угадай, почему? Потому что я гей, Минхо. И я думал, что ты давно это понял.              — Ну, я начал догадываться, когда ты поцеловал меня.              — Подожди, ты серьезно? — Джисон оторопело уставился на него. — Почему не раньше? Я, типа, маячил тебе всем, чем только мог, — он уловил многозначительный взгляд Минхо. — Ладно, согласен, возможно, я предельно неясно объяснялся и словами, и действиями.              — Когда ты вообще понял, что я тебе нравлюсь? Ну так, чтобы сопоставить твои мысли обо мне и твои оскорбления, — Минхо осклабился.              — Думаю, что-то типа секси-симпатии было сразу, — неуверенно пробормотал Джисон.              — Когда ты уебал меня тубусом в лифте?              — Когда ты сидел весь такой из себя красивый на общем знакомстве. Но, знаешь, одно дело смотреть на человека и понимать, что ты не отказался бы переспать с ним, а другое — осознавать, какой же у него дерьмовый характер. Думаю, симпатию к тебе как к человеку я осознал, когда ты подавился конфетой в машине.              — Ты побоялся меня потерять и понял, что упускаешь? — рассмеялся Минхо. — Или я сказал нечто такое, что восстановило мою репутацию в твоих глазах?              — Нет. От тебя просто вкусно пахло. Порошком или мылом. Чем-то таким. Не сильно. Мне всегда казалось, что ароматы духов на злых людях держатся слишком плотно, будто они всегда перебарщивают. Из чего я сделал вывод, что ты не такой уж и плохой.              — Я не пользуюсь духами.              — Я знаю, — Джисон улыбнулся.              Он, дорвавшись-таки, медленно поцеловал Минхо. Они переплетались ногами, гладили руки, зачесывали пряди.              Минхо заснул, уткнувшись куда-то рядом с шеей Джисона.              Джисон размеренно сопел, спал крепко, жался ближе. Минхо несколько раз просыпался. Ему было боязно, непривычно-тепло. Рука Джисона придавливала его к кровати тем весом, которого в ней не было, и Минхо не находил в себе сил встать, снова проваливаясь в дрему.              Он проснулся раньше Джисона — тот спал, отцепившись от Минхо и свернувшись калачиком. Его макушка упиралась Минхо в грудь.              Рассвет цепкими лучами пробрался сквозь узкую щель промеж сомкнутых штор, засветлел на лице Джисона. Минхо сел на кровати. Боясь разбудить Джисона, он осторожно гладил его по спине. Перебирал его волосы. Джисон был смешной. Немного опухший ото сна, весь взъершенный, словно черный птенец забившийся в сень гнезда.              Минхо поцеловал его в макушку.              Он думал о том, что Джисон не изменил своего отношения к нему — в плане, что он не боялся обидеть Минхо своими шутками и продолжал высказывать свое мнение, зная, что это может привести к ответным колкостям. Это лучше, чем те отношения, в которых Минхо получал лишь молчание.              Это не было похоже на снисходительность, завернутую в упаковку заботы.              Минхо дернулся, когда услышал звонок телефона. Джисон недовольно поежился. Не проснулся.              Телефон нашелся где-то между плинтусом и ножкой кровати.              — Ты в своем уме? — Сынмин плевался словами, и Минхо ощутил в его голосе такую ярость, на которую Сынмин казался неспособным.              — Что еще? — Минхо вышел из комнаты. Сел на кухонный стол.              — Не сбрасывай меня, — Сынмин собрал остатки своего разъяренно-напуганного тона. — Открывай браузер.              Минхо зажал телефон между плечом и ухом, неудобно изогнув шею. Он взял со стола ноутбук Джисона, ввел пароль — это не сложно. Такой же, как от квартиры, плюс инициалы Чанбина — Джисон сказал, что лучше не спрашивать.              — Открыл, — Минхо переместился за стол.              — Ищи себя и Джисона. Ищи, блять, я сказал. Хочу, чтобы ты все увидел своими глазами.              Минхо начал вводить свое имя. Первым в строке вылезло «Ли Минхо и Хан Джисон». Вторым — «Ли Минхо и Хан Джисон скандал».              Минхо никаких скандалов не знал.              Он давно в них не встревал.              Минхо выполнил запрос, слыша биение пульсирующей крови. Гул нарастал, оглушал. Минхо боялся взглянуть на экран, хотя всем своим разумом понимал, что именно может там увидеть.              — Прогрузилось? — сухо спросил Сынмин.              — Ага, — Минхо не узнал свой голос.              Первой же ссылкой — статья. Какой-то буквенный бред. Минхо не мог его прочесть. Буквы не складывались, рассыпались, склеивались. Они застревали отдельными звуками, и ломались, и скреблись, и Минхо оглушал себя хором невнятных мыслей.              Нечеткое фото, будто сделанное дрожащими руками. Полутьма, плохое освещение, но ясно отличимые лица. Минхо целует Джисона. И его кепка падает вниз.