Двое в лодке, не считая Вону

Когда мир разрушается, и его обломки летят тебе на голову, ощущения просто паршивые. Они сыпятся совершенно хаотичным образом, обязательно достигая цели. Как ни старайся прикрыть голову руками, уберечься не удастся. Если мир разрушен кем-то другим — это больно. Если твоими собственными руками — невыносимо. А если и тобой, и кем-то другим одновременно — подобно смертельному ранению. В этом ранении очень хочется обвинить стрелявшего, но разве можно сделать это с чистой совестью, когда сам бросился под пулю? Сбежав из квартиры Вону, Джонхан каким-то чудом поймал такси и через полчаса оказался дома — благо, ночью пробок на дорогах нет. Всю дорогу он сидел, обняв себя руками и уткнувшись в одну точку, пытаясь справиться с головокружением — тошнило сильно, но терпимо, если особо не шевелиться. Дома его встретила мама, явно переживавшая за состояние единственного сына, но Джонхан не смог выдавить из себя ни слова, потому что приступ рвоты накрыл его практически в ту же секунду, как он ступил на порог. Едва добежав до туалета, молодой человек рухнул на колени перед унитазом и высказал все претензии сомэку, которым потихоньку напивался весь вечер. В скрюченном в три погибели состоянии Джонхан провел около получаса, совершенно обессиленный от бесконечных приступов тошноты. Горло болело так, словно вот-вот начнет кровоточить, из покрасневших от напряжения глаз струями лились слезы. Во рту, разумеется, стоял отвратительный желчный привкус. — Сына, открой, пожалуйста, дверь, — тихо позвала мама, постучавшись в ванную комнату. — Не могу, — Джонхана хватило на одну фразу, после чего он уронил голову на руки, которые сложил прямо на ободке унитаза. Из-за двери послышался сокрушенный вздох. — Я оставлю средство от похмелья у двери. Не забудь выпить, как выйдешь. Ничего не ответив, Джонхан закрыл глаза и несколько минут просто дышал. Тошнота потихоньку отходила. Оно и неудивительно — в желудке уже было пусто. Голова все еще кружилась, но, по крайней мере, теперь Джонхан мог встать на ноги. С трудом подняв отяжелевшее тело в вертикальное положение, он по мышечной памяти добрел до своей комнаты и рухнул на кровать, не раздеваясь и не утруждая себя снятием макияжа. Все равно половина тонального крема была смыта слезами, а тинт — поцелуями, о которых Джонхан пока не думал. Он вообще ни о чем не думал, потому что в голове не осталось ничего, кроме желания поскорее заснуть. Сон, как назло, пришел только через час — до этого все тело било мелкой дрожью, будто ознобом, а мышцы то и дело сводило. Но в конечном итоге усталость победила опьянение, отправив Джонхана в глухую ночь без снов и сожалений. В воскресенье днем на него нахлынуло осознание содеянного, пришедшее после пробуждения вместе с головной болью и отвратительным ощущением сухости во рту. Следующим ощущением было резко участившееся сердцебиение и боль в горле, которые сопровождались тремором рук. Простой взгляд на предметы интерьера отзывался в голове пульсирующей болью, болью отзывались и обрывки воспоминаний о вчерашней ночи. Дрожащей рукой Джонхан потянулся к телефону на тумбочке и неосторожно что-то с нее смахнул. Раздался стеклянный стук. Превозмогая мигрень посмотрев на пол, Джонхан увидел, как к стенке укатилась маленькая бутылочка средства от похмелья. Значит, мама заходила проведать его и решила не будить. С проблемами, как известно, нужно разбираться по мере их поступления, и самой острой из них сейчас было ужасное похмелье. Силой воли задвинув сердечные переживания на задний план, Джонхан встал с кровати, подошел к стене и, присев на корточки, подобрал бутылочку. Из приоткрытого окна потянуло прохладой, и он почувствовал, как мокрый от пота свитер прилип к спине. Премерзкое ощущение. Второй задачей тут же встало переодевание. Выкинув из шкафа на пол гору домашних вещей, Джонхан выцепил из нее наименее мятую футболку и более-менее прилично выглядящие шорты, и переоделся. Снимая свитер, он уловил едва различимые нотки чужого парфюма и на несколько секунд провалился обратно в мысли. «Нет, нельзя», — титаническое усилие заставило ворох воспоминаний притормозить на входе в мыслительный поток. Последней задачей, которую было необходимо выполнить — это найти телефон и сигареты. А дальше — будь что будет. Телефон нашелся в кармане джинсов, а свежий блок сигарет и несколько наполовину истраченных зажигалок лежали в тумбочке. Взяв пачку, телефон и зажигалку, на ватных ногах Джонхан вышел из комнаты в прихожую. Накинув старую куртку, давным давно забытую отцом после развода, он тихо покинул квартиру и спустился по лестнице на первый этаж. Улица встретила парня коварным ветерком. Три шага вперед, двенадцать — чтобы зайти за угол дома, и пункт назначения был достигнут. Вынув из пачки сигарету, Джонхан дрожащими руками попытался щелкнуть капсулу с ментолом, но вместо этого отломал табак от фильтра. Со второй сигаретой произошло то же самое. Третья попытка увенчалась успехом, но мимолетным. Выбранная из десятка других зажигалка оказалась пуста, и это стало последней каплей. — Да чтоб тебя, блять! — истерически вскрикнул Джонхан и с силой швырнул зажигалку, а следом за ней и сигарету, об асфальт. Осев по стенке, он обнял руками колени и взвыл, уткнувшись в них лицом. Весь груз мыслей, которые он так старательно не допускал в поле зрения, обрушился проливным дождем. Молнией сверкали хаотичные моменты близости с другим мужчиной. Близости, которая прервалась по чистой случайности на самой невинной стадии из тех, которые были в планах у Джонхана, провалившегося в безумную фантазию. «Ну что, Вону уже не так сильно нравится?» Эта фраза, запустившая процесс осознавания всего происходящего, звучала в голове тем самым низким голосом Чхве Сынчоля. Чхве Сынчоль. Имя вдруг показалось Джонхану смутно знакомым. Где же он мог его слышать? Хотя, какая к черту разница, если из-за человека, названного этим именем, теперь хотелось лезть на стенку. Чхве Сынчоль — причина, по которой он теперь сидел, съежившись, и изо всех сил пытался не сойти с ума. «Но ты сам это начал», — предательский голос в голове внезапно занял сторону Сынчоля. И не согласиться с этим было нельзя. Разбитый, пьяный и поймавший истерику Джонхан настолько потерял нить реальности, что сам полез целоваться к совершенно незнакомому парню с тяжелым взглядом и красивыми бровями, которого тихо ненавидел весь вечер. Еще и предварительно наговорил ему всяких гадостей, совершенно необоснованных. С какой стороны ни посмотри — именно Джонхан был виноват во всем этом. Достав из кармана шорт телефон, он зашел в KakaoTalk и открыл групповой чат армейских товарищей, откуда и узнал о том, что Вону впервые после демобилизации собирает тусовку. Среди прочих неизвестных имен попался контакт Чхве Сынчоля. Подавляя позыв тошноты, Джонхан открыл профиль и пролистал фотографии. Чхве Сынчоль, сидящий на полу и гладящий щенка сибы. Чхве Сынчоль, работающий за компьютером в полумраке гостинной. Чхве Сынчоль, позирующий у озера возле Lotte Tower. Чхве Сынчоль в военной форме, стоящий на фоне армейской части. Стоп. Джонхан приблизил фотографию, и его внутренности сжались в тугой комок. Сынчоль, чья внешность вдруг показалась очень знакомой, на фото был не один. На заднем плане виднелась еще пара человек, один из которых стоял спиной, повернув голову в профиль. И этот профиль — точеный, словно вытесанный из мрамора, Джонхан не мог не узнать. Это был профиль его возлюбленного Вону. Молниеносное воспоминание рассекло водопад мыслей, вырвавшись из глубин памяти. — Чтоб тебя, черт подери, — голос, наполненный разочарованием, сорвался практически на писк. — Какой же я идиот… Разбросанные пазлы сложились в четкую картину из прошлого, которая заставила Джонхана сжаться еще сильнее. Опустив больную голову на колени, он тихо заплакал.

***

Очнувшись в лазарете, рядовой Юн Джонхан почувствовал, как все лицо гудело. Во рту стоял гадкий железный привкус, напоминающий о том, что первым делом надо было провести языком по зубам и проверить, все ли остались на месте. Эта задача оказалась несложной, и зубы, к счастью, не поредели. Немного приподнявшись на локтях, Джонхан понял, что состояние было не совсем плачевным — грудь и лицо побаливали, но в целом все оказалось не так уж и плохо. По крайней мере, он остался жив. Медбрат, обнаружив, что пациент пришел в сознание, тут же подошел к койке и жестом велел принять полностью горизонтальное положение. — Как вы себя чувствуете? — спросил он, подставляя стул и садясь так, чтобы Джонхану было удобно с ним разговаривать. — Сойдет, — зашитая рана на губе дала о себе знать. — Как долго я тут провалялся? — Вас принесли вчера утром. Лежите, я обработаю вам раны. Медбрат ушел за препаратами, а Джонхан со свистом выпустил воздух из легких. Он восстановил в памяти события, приведшие его на больничную койку. Трое сержантов, возвращавшихся из кабинета начальника, чуть не сбили его с ног. Потом произошел короткий разговор, принявший форму нравоучений, и, когда Джонхан равнодушно попросил разрешения пойти обратно в казарму, его повалили на землю и начали бить. Кажется, кому-то из троицы не понравился его тон и то, как он отдал честь. Избиения по всем местам, включая несколько ударов носком сапога в пах, прекратились, когда сквозь звон крови в ушах Джонхан уловил яростный окрик. Следующие несколько минут он слышал, как потасовка продолжалась, переместившись куда-то вправо, а потом раздалось несколько ругательств, и все стихло. «Эй, вы в порядке, сонбэ?» — раздался голос где-то над ухом. Краем единственного глаза, не залитого кровью, Джонхан отчетливо увидел лицо, перекошенное от ярости и беспокойства. Это лицо приблизилось так, что стало видно дневную щетину, начавшую пробиваться на выбритом подбородке, после чего Джонхана подняли в воздух. «Спа…сибо…» — это было последним, что смог выдавить из себя избитый. А еще Джонхан помнил громкий четкий голос, который вскоре прозвучал над его ухом. «Чон Вону, третий пехотный!» Благодаря этому мимолетному возвращению сознания Джонхан узнал имя человека, который спас его, возможно, от смерти. Пока медбрат обрабатывал раны, он думал только о том, что теперь по гроб жизни обязан своему спасителю. Обычно, когда Джонхана задирали старшие, все предпочитали проходить мимо и не соваться. Связываться с начальством никому не хотелось, а любые разборки были чреваты выговором или смерти подобными наказаниями. Но Чон Вону не прошел мимо. Он в одиночку кинулся на троих, чтобы спасти несчастного Джонхана, у которого на фоне регулярных издевательств начали появляться навязчивые мысли о суициде. «Не появись он, я бы покончил с собой. Если бы, конечно, остался жив», — думал Джонхан, всерьез прикидывая свою судьбу после такого избиения. Но теперь он просто не мог наложить на себя руки — это было бы крайне нечестно по отношению к Вону, который влез в драку, сулившую ему трибуналом. Тем более, этот смелый парень стал лучом света в темном царстве дедовщины и лицемерия. Джонхан захотел снова увидеть человека, который своим поступком подарил ему жизнь. Размеренной чередой шли дни. Армейская жизнь после скорой выписки вернулась на круги своя. Что стало с теми тремя сержантами, Джонхан не знал, но зато стал замечать единственное лицо, которое он хотел отличать от серой массы остальных солдат. Он не пытался заговорить, не докучал с благодарностями — лишь однажды сказал «спасибо» и едва не добавил «…что спасли мне жизнь», но подумал, что это может смутить. Тогда Вону бросил «не за что» и спешно куда-то ушел, но этого краткого мгновения Джонхану было достаточно, чтобы сердце наполнилось теплотой и надеждой. Дни, прошедшие с момента происшествия, сменялись неделями. Джонхан стал узнавать Вону лучше — но только со стороны, с замиранием сердца ловя шанс поздороваться и украдкой подслушивая его беседы с другими сослуживцами. Так он узнал многое: от бренда парфюма, который Вону носил, до марки автомобиля, на котором он хотел бы ездить. А еще Джонхан узнал, что его ждет девушка, и эта информация почему-то уколола его сердце, словно не срезанный шип на стебле розы. Недели на календаре превращались в месяцы. Чем больше информации Джонхан улавливал, тем больше красок становилось в его жизни. Он перестал помышлять о самоубийстве, перестал вечно думать о своей беспомощности. Теперь у него появилось чувство защищенности — совсем рядом был человек, который смог за его заступиться. И Джонхану очень хотелось верить, что Вону сделает это снова, если потребуется, что он не допустит новой несправедливости. Чувства, которые раскрывались в душе юноши, стали все больше походить на настоящую влюбленность. И Джонхан признавал это, но о признании Вону не помышлял. Его устраивало быть наблюдателем — по крайней мере пока. Помимо этого, к нему как будто стали лучше относиться. Однополчане стали звать его на вечерние разговоры, а иногда и на тренировки, и, среди прочих, особенно добр к нему был сержант из того же полка, в котором служил Джонхан. Добродушный парень с малиновыми губами и черными бровями постоянно ему улыбался. В столовой он садился рядом и пытался завести разговор, но Джонхан все время искал глазами Вону и обращал внимание на сержанта только тогда, когда отмечал присутствие своего возлюбленного. Во время тренировок чернобровый постоянно страховал его, даже если это не требовалось, а еще он оказался соседом по койке в казарме. В общем, кажется, жизнь начала становиться лучше. Пусть Джонхан и не нуждался в этом, такое внимание в какой-то момент показалось приятным. А потом произошло неожиданное событие. Во время очередной тренировки в компании нового знакомого случилось нечто невероятное. Когда Джонхан остался с ним наедине (к тому моменту он даже начал чувствовать себя комфортно в его компании), сержант вдруг позвал его серьезным тоном. — Юн Джонхан. — Да, сонбэ? — поднимавший гантели юноша ненадолго остановился. — Я не буду растекаться мыслью по древу и скажу прямо. Ты мне нравишься. Как парень. Короче говоря, я хочу, чтобы ты это знал. Ошарашенно глядя в пол, Джонхан не мог понять, как ему следовало отреагировать. Единственной правильной реакцией казалась усмешка, которую он из себя выдавил. — Не шутите так, пожалуйста, — тихо попросил он, резко переходя на чондэнмаль и откладывая гантели. — Я пойду. Сделав пару шагов в сторону выхода с тренировочной площадки, Джонхан ощутил теплую ладонь, деликатно сжавшую его запястье. — Подожди, Джонхан, — раздалось за спиной. — Я ведь серьезно. Мне хочется дать тебе безопасность. Защитить. Я просто чувствую себя на своем месте, когда ты рядом. Меня тянет к тебе, не пойми неправильно. Слово «тянет» нарисовало в голове ужасно неправильную картинку, которая не могла не возникнуть у солдата, которому другой солдат признавался в чувствах. В стенах воинской части происходило разное, и чувствительный слух Джонхана уже не раз подмечал ночную возню и сдавленные вздохи, исходящие по ночам от разных коек в казарме. Иногда они принадлежали одному человеку, а иногда парней было по двое. Предвкушение опасности моментально встало стеной между Джонханом и сержантом. Освободив руку безапелляционным рывком, юноша сказал, не оборачиваясь: — Пожалуйста, не садитесь больше рядом со мной в столовой. И, пожалуй, закончим тренировки. Уже уходя, Джонхан услышал тяжелый вздох. Секунду спустя его снова окликнули. — Тебе же Чон Вону нравится, да? — голос сонбэ был пустой, словно из него высосали всю былую энергию. Ничего не ответив, Джонхан ушел в казармы. Его повседневная жизнь, нарушенная этим неприятным происшествием, вопреки ожиданиям, не изменилась. Сонбэ в тот же день поменялся койками с другим сослуживцем, больше никогда не садился рядом в столовой, не звал на тренировки и, казалось, совсем пропал из поля зрения. Джонхан подумал, что тот просто быстро сдался, поняв, что тихий секс в ночи под одеялом ему не светит. Зато Вону, который снова стал единственным человеком в мире Джонхана, зачастил с помощью и даже стал подсаживаться к нему в столовой. Простые приветствия сменились короткими диалогами, пусть и на самые банальные и ничего не значащие темы. Но это было совершенно не важно. Джонхану было достаточно и просто смотреть на лицо обожаемого человека. Признание сонбэ с черными бровями забылось. Чувства к Вону неумолимо крепли.