Трудно быть богом

Агацума попускает меня вперед, это умно и, как ни странно, вызывает у меня вздох облегчения. Он направляет меня, указывая путь и… поразительно не стремится сделать мне больно, его рука на плече лишь подсказывает, куда идти, неожиданно мягко. И я послушно иду вперед, с удивлением оглядывая место. Это просто… спальня? Не подвал, не чердак, не пыточная. Просто комната с постелью, тумбочкой, книжным стеллажом и шкафом — всего лишь. И это не просто шкаф старья, а шкаф с вещами Соби, аккуратно разложенным по местам. Никогда, блядь, мне не достичь подобного совершенства на одежных полках. В спальне я инструктирую Нисея: — Открой левую дверцу, третий ящик, возьми нужное. Свои штаны я прихватил из ванной, и теперь протягиваю их Нисею, но он снова смотрит так… Догадка моя удивительно проста и полна идиотизма: — Они, что, не годятся для твоей королевской задницы? — я с трудом не хлопаю себя по лбу. — Возьми любые из шкафа, но ремень я тебе не дам, если будут падать, дело твое. Я натягиваю трусы, понимая уже без удивления, что у меня стояк, хоть и не очень сильный. И виной всему наверное… напряжение? Или то, что задувает из-под футболки… Я не успеваю понять, потому что в ответ на вопрос Агацумы у меня вырывается смешок. А следом осознание. На трусы я согласен, но… зачем брюки? И нужно бы не спрашивать, а одеться, и лучше в джинсы, чтоб держались крепче, чтоб проще было сбежать. — Ты собираешься отвести меня обратно в сарай? — голос мой звучит уверенно огромным усилием воли, я снова напрягаюсь. Вопрос глупый — конечно, собирается. Но Агацума пока еще дает мне немного времени побыть в расслабляющем тепле вокруг. Я не хочу в сарай. Я ненавижу сараи с каждой секундой сильнее. И мысль соблазнить Агацуму уже не кажется мне такой уж ненормальной. Хотя следовало бы думать о другом. Например, о том, что я легко могу выхватить любой из ремней, а это уже оружие. Но я лишь разворачиваюсь и смотрю на Агацуму, а боль в руке напоминает мне о моей слабости и моем поражении. Сеймей не ищет, оставляет меня Агацуме поиграть, но я не понимаю смысл этой конкретной игры. И странно то, что Агацума сказал, что он тоже его не понимает. — Ну… Я вообще-то должен собираться сделать именно это, Нисей прав. Или хотя бы связать его, но я почему-то предпочитаю откладывать и откладывать эти решения. — У меня нет задачи измучить тебя, а сарай для тебя похоже тот терновый куст из сказки. Я произношу это и понимаю, что следующий закономерный вопрос: «А какая у меня задача?» И этого ответа нет как нет. — И раз так, то нет, не собираюсь. Если, конечно, ты не попытаешься навредить Рицке. Тогда сарай будет самое то. Не тяни уже, хоть одни мои штаны достаточно хороши для тебя. Я действительно хочу, чтобы он оделся, потому что по какой-то причине его вид в моих трусах и моей футболке делает со мной странное. Это чувство не похоже на то, что бывает у меня рядом с Рицкой, когда остается очень много нежности, и желание касаться множит тепло, и на мгновенье кажется, что все всегда будет хорошо — в этом нет возбуждения, это совсем другое. Еще меньше то, что я чувствую сейчас, похоже на похоть, захлестывающую, заставляющую захлебнуться — на самом-то деле страшную и неконтролируемую. Я не хочу трахнуть Нисея, не хочу спрятать его в своих руках, но… Я бы мог провести ладонью по его спине, замирая у задницы, чуть нажимая на поясницу, гладя так, через футболку, опаляя дыханием его шею… — Зачем штаны, если не собираешься? Тут тепло. И даже кровать. Наверное, пустая и лишняя, раз Рицки в ней нет. Я не очень понимаю, почему спорю, какого черта завожу глупые разговоры. Но в общем-то это уже не важно. Я и так принял от Агацумы достаточно, чтобы Сеймею было, что высказать мне, что предъявить, за что опалить презрением и демонстрацией недовольства. Сеймей мог бы связать меня и больше не делать ничего, лишь ходить мимо, когда я возникаю на его пути, не замечая и даже не глядя. Демонстрируя до чего я докатился, на каком пустом месте был. «Это не я, это ты сделал с собой, смотри, как на самом деле это выглядит,» — я слышу голос Сеймея так четко, так ярко, словно он стоит рядом, и вздрагиваю, чуть оборачиваясь. Я жду увидеть его, я… Так скучаю. Но отчего-то испытываю странное облегчение, не найдя его за плечом. Я безмерно виноват, и преступление мое больше с каждой подобной мыслью о моем Боге. Сеймей ни разу не ударил меня, но кожа горела огнем под его взглядом. Так сладко и так… Больно. Чертовски унизительно. Слова могут задеть больше, чем плеть, и они продолжат гореть дольше, нескончаемые — слова остаются внутри, даже тогда, когда сходят шрамы. Сеймей как-то сказал, что это не жестокость, а воспитание. Что он научит меня владеть собой, как научил владеть своей силой. И что его стесняться не стоит, стыдно мне должно быть перед собой, а не перед ним. Он обещал… что, если когда-нибудь я не справлюсь по-настоящему, он найдет повод позвать друзей посмотреть на это. Они тоже станут ходить мимо меня, иногда задевая носками ботинок, развлекаться, пить, играть в игры Сеймея — жить? А то что происходит между мной и Агацумой сейчас слишком похоже на полное поражение. Я жалок настолько, что меня жалеет даже Агацума? — Не нужно меня жалеть, — заявляю я дерзко, словно убеждая Агацуму одуматься и отправить меня в сарай. Любые его брюки меня устраивают, ну кроме того, что они будут волочиться по полу, но это мелочи. И оттого трудно понять, зачем я выпендриваюсь. Словно затягиваю момент. Мне вдруг кажется, что если попросить Агацуму просто отпустить меня, он так и сделает. Даже не потребует снять его шмотки. Может ли такое быть? Я с болью думаю о том, что его, наверное, тоже жутко разочаровываю. Может быть, я и второй после него, но между нами многие километры его совершенства. И уже не важно, какие у него еще особенности характера. Лицо Нисея претерпевает множество изменений за несколько секунд, и останавливается в конце на пугающей безнадежности, уже не страхе, но смирении. — Ты думаешь о Сеймее. — Это скорее просто вырвавшаяся на свободу мысль, чем упрек или вопрос. — Но его здесь нет. Я не уверен, что для Нисея это утешение, а не лишний удар, но для меня — это определенно очень хорошо. — И вот только не говори, что вы с ним спите в одной кровати. Рицка слишком нежный и теплый, чтобы мне было легко не отступать от своих принципов, — внезапно признаюсь я. Стоит Агацуме заговорить о Сеймее, как сердце мое снова делает кульбит. Не знаю есть ли на нем вены или там другие сосуды, но чувствую, как все они встают вокруг него дыбом, ловят его, удерживая внутри, шипят, как разворошенные змеи, пытаясь уничтожить Агацуму. И когда Агацума уточняет, что Сеймея здесь нет, я отчего-то не чувствую боли. Хотя раньше были моменты, когда я отчаянно ждал, что он придет. Я звал и верил. И не было ничего важнее, ничего желаннее, но чаще всего он не приходил. Сеймей не собирается меня спасать. Я всегда к его услугам, а он все еще… Не для меня? Я не заслужил. И не заслуживаю всякий раз, если мне нужно звать на помощь. Я кусаю губу, съедая ее до крови. Я помню. Когда я возвращаюсь к нему — это не победа и не радость встречи. Хотя поначалу мне казалось… Память не спасает, она мучит, и гнев требует выйти, требует найти своего адресата: — Не твое дело, с кем я сплю и с кем спит Сеймей! — выдаю я резко. Думать об этом мне тоже не нравится: Сеймей не спит ни с кем, но трахает многих. Заставляя кричать и биться в исступлении, кончая. И я могу слушать или смотреть, но не могу ни уйти, ни даже просто выйти. Для меня это выглядит так, если не иначе, но… Я точно не стану думать о том, как сильно может быть желание — каким… совершенно безнадежным. Как можно ненавидеть себя за чертово желание. Сеймей будит его сам, но он всегда неизменно выше этого. Я не жалею о резком ответе, но отчего-то хочу продолжать эту острую тему: — Ты же знаешь, что Сеймей предпочитает собственную постель всем другим. И никого в нее не берет. Но у других ведь это иначе! Я настаиваю, намекаю, но Агацума не ведет и бровью. А та интонация, с которой он говорит о Рицке, отчего-то врезается в память и остается со мной чем-то совершенно невероятным, недостижимым. Невозможным в моей жизни. Я стараюсь переключиться, но мысли мои, как и взгляд, скользят по постели. У нее есть спинка и если Агацума не очень сильно стянет руки, то можно будет даже выспаться с удобством. На самом деле, я не рассчитываю, что он оставит меня дрыхнуть здесь. Даже связанным и с заткнутым ртом… Мало ли какой магией я владею? Но немного думать об этом мне почти нравится. Агацума мой главный враг, но рядом с ним я не чувствую себя слугой или тварью, я могу даже упрямиться, отказываться и говорить глупости. Агацума может и рассердиться, но его предполагаемый гнев совсем не пугает меня, и потому не останавливает. Я спрашиваю со всей наглостью: — У тебя есть алкоголь? Я не пью при посторонних. Это недопустимо. Но… сейчас могло бы помочь снять боль. А мне очень хочется узнать, как Агацума отреагирует на мои столь неуместные запросы. Потому что пока… Он поразительно… ласков? Его рука ни разу не поднялась, даже в кулак не сжалась, и не потому, что он сдерживается, но… ему даже не хочется? Несмотря на то, что я веду себя и нагло, и эгоистично, и непослушно, и совершенно не так, как ожидаемо от поверженного пленника. С которым Агацума вообще-то по-праву может делать все, что угодно. У меня богатая фантазия. Я имею представление об очень разном «что угодно». Таком, как делали мои родители, таком, как делали некоторые учителя, таком, как делают все и со всеми с периодичностью, таком, как можно подсмотреть в дешевом БДСМ-порно или таком, как делает Сеймей, превосходя их всех, включая родителей — делая из низкопробного БДСМ-спектакля, полноценную авторскую полнометражку. Все эти образы наваливаются на меня… Они могли бы подавить, но я гляжу на Агацуму. И, когда я представляю его и его право, страха нет, лишь возбуждение напоминает о себе. Глаза мои распахиваются шире, но вместо того, чтобы думать, я предпочитаю злиться на Агацуму Соби и его долбанные плечи, и ноги… бесконечно длинные ноги, о которых даже девчонки-модели могут только мечтать. Время откатывается, и я встречаюсь с фразой «Ты думаешь о Сеймее», снова. И почти не злюсь, но… «Я думаю, о тебе и твоих ногах,» — осознаю я честный ответ на этот прежний не вопрос Агацумы. И он, конечно, потрясает. Лицо Нисея очень подвижно, оно меняется на глазах и истолковать эти выражения я не могу. Трудно сказать, что в Нисее располагает меня к откровенности, но это что-то есть. Он молчит, а я снова говорю: — Я не жалею тебя, я просто знаю, что ты чувствуешь. И, если ты все-таки сподобишься натянуть штаны, я дам тебе и алкоголь тоже. Я понимаю, что жизнь с Сеймеем располагает к бесконечным провокациям, но… Я вздыхаю. Это откровенность точно лишняя, Нисей не нежный и не теплый, но все еще полуголый. Я залипаю на конец речи Агацумы, но продолжаю сопротивление. — Ты не знаешь, что я чувствую, — возражаю я упрямо и возвращаюсь к своей предыдущей речи: — Говорят, что… это обычно спать вместе, что это даже… делает немножко сильнее. Но… Ты не спишь с Рицкой, чтобы… Чтобы не трахать его? Разве… Разве он не хочет? Раз ты говоришь о принципах. Я перескакиваю от мысли к мысли внезапно и несдержанно: — Я… разве провоцирую? Я запинаюсь, потому что в общем-то… Да. Зачем и на что я провоцирую Агацуму? Я все же выбираю джинсы и натягиваю их, тем более, что мне не приходится делать усилия — они велики, хватает и одной руки, я дергаю молнию здоровой левой. Но с пуговицей мне, кажется, не справиться. Неужели меня победит даже чертова малюсенькая пуговка? Но я готов постараться еще. Не ради Агацумы, а ради курева и бухла. — Эта моя беспомощность сейчас тоже кажется ужасно провокационной? — выдыхаю я злобно. Я не терплю, когда кто-то думает, что со мной наравне, не терплю товарищеских жестов или простых разговоров, словно между друзьями. У меня их нет, и я хочу быть выше всех. Выше всех, кроме, конечно, Сеймея. Но пока я в плену, все это кажется глупым и не важным. И я бы не отказался, чтоб Агацума помог мне. — Нет, но твоя задница кажется и даже такой является. Нисей возится с пуговицей, но вот с этим я помогать ему точно не стану. Это будет уж слишком. Слишком близко и интимно. — Сильнее делает близость, а не секс. Нахождение своих новых граней, а не потеря девственности. Но про это никто не думает и лишь тупо следует ритуалу. Рицка важнее любого ритуала, но я все еще просто живой, а желание все еще просто физическая величина. Но Рицка достоин большего. Вообще большего, и точно большего, чем я, связанный по рукам и ногам его хреновым братом. Я не замечаю, как злость охватывает меня, но это происходит, и руки сжимаются в кулаки. Я отступаю от Нисея на полшага и киваю ему на дверь: — Идем на кухню. Все там. Я слушаю Агацуму, каждое его слова оказывается таким… Точным, проникновенным, неожиданным? Я пытаюсь понять и прохожу мимо него в коридор. То, о чем он говорит, как-то больше всего того, о чем говорят обычно. Больше и, наверное, глубже. Может, даже вернее. Агацума не повторяет какие-то прописные истины, он обнаруживает их суть. Сразу понятно, он думал над ними. Как и Сеймей. И в этом они… Похожи? И уж точно оба поумнее меня. — Ты так говоришь о нем, о Рицке, — я хочу усмехнуться, но ничего не выходит. Интонации Соби не менее интересны, чем сами его слова. Я и не знал, что голоса могут так звучать в реальности, а не в фильмах.