Трудно быть богом

Нисей идет, действительно придерживая мои джинсы за пояс, но все равно время от времени спотыкаясь о штанины. Он не кажется нелепым, наоборот, моя одежда подчеркивает его изящество. И у меня нет ни одной приличной мысли. Нисей не маленький, не жалкий, он проворен, хитер и красив. Опасен, конечно. И если он отпустит шлевку, мои джинсы тут же оставят его, стекая к ступням. И я думаю и думаю об этом, представляя себе и это падение, и то, что хотел бы сделать после. И не отвожу взгляда от его задницы. В кухне я указываю ему на стул, а сам включаю чайник и лезу за обещанным алкоголем. В общем-то у нас есть только немного саке, на всякий такой случай. И случай пришел. Он сидит в неверном свете из окна, снова раскуривая мои сигареты. Я со вздохом ставлю перед ним фарфоровую чашку с саке и лезу в холодильник за остатками нашего ужина. Расставив все на столе и понимая, что теперь должен дать Нисею вилку, я едва не смеюсь, но быстро маскирую это за тем, что прикуриваю. А потом все же протягиваю ему вилку — чего уж теперь. Даже если он воткнет ее в меня, вряд ли убьет. — Ешь, — требую я, отходя заварить себе кофе. Трудно представить, к чему это все… Чего я все же хочу? Вот Нисей поест, я даже пристрою его куда-то на ночлег, а что потом? Что завтра? Что тогда, когда Сеймей объявится? Он посмеется, что я был заботлив с его новым бойцом, но это ничего не изменит между нами. Сеймей, может, этого и ждет, выдумывая в свой больной голове какую-то новую пытку… для меня или для Нисея. В его духе — для обоих. Нисей смотрит в тарелку без особого энтузиазма. — Ешь, — напоминаю я. — Это ведь выбор без выбора: если бы я тебя истязал, он бы сказал, что ты плохо сопротивлялся, но и теперь скажет тоже самое. А ты хотя бы будешь сыт. Затягиваясь, я поворачиваю голову к окну, ничего не стоит представить себе силуэт Сеймея, что приближается, но его все же нет, и это дает… всего лишь отсрочку. Агацума оставляет мне вилку, но я отодвигаю ее подальше: — Убери. Пусть это будет ложка. Черт! А то ты тоже… провокационный, — уличаю я его с усмешкой. Он и правда словно все это время… Я выпиваю саке залпом, и это немного развязывает мне язык: — Ты… провоцируешь меня на то, чтобы я напал? На отпор и сопротивление? Зачем? Чтобы победить меня снова и ткнуть в это носом? Или… чтобы можно было забить и не делиться сигаретами, чтобы… Ты даешь мне все шансы сбежать, Агацума, ты заметил? Еще, — требую я, пододвигая к нему пустую теперь чашку. Традиционную из тонкого фарфора. Из таких бы пить чай на чайной церемонии, но я пью саке. Оно прозрачное — так легко достичь взглядом дна. Выбор без выбора и правда существует. И он не в том, как отреагирует Сеймей и не в том, как он меня накажет, а в чем-то другом. Например, в том, что я достаточно ловок и быстр, чтобы вонзить чертову вилку Агацуме в глаз или в шею. И это совсем не похоже на игры на арене. Ну, так мы и не играем. Если я выиграю сейчас у Агацумы, вырву у него победу и вернусь к Сеймею с ней… Тогда все, что происходило «до» и вещи Соби в качестве моей новой упаковки, даже саке, можно будет представить, как план, как точный расчет и хитрость, как волю. Что тогда? Хочется думать, что я не знаю. И есть какой-то шанс, что Сеймей оценит меня и… что? Скажет, что скучал? Извинится, что не спасал? Полечит? Полюбит? Возьмет в свою постель… Хотя бы обнимет при встрече? Может быть… поцелует? Это до оскомины смешные мысли, но мне не до смеха. Я знаю точно: от этих розовых соплей его стошнит и только. Как хорошо, что Сеймей не умеет читать мои глупые розово-сопливые мысли. А ведь их так много. Как бы я ни прятал их ото всех, даже от себя, за остальными: острыми, резкими, решительными, злыми, те… неподходящие и неуместные просвечивают, прорываются сквозь, дают о себе знать. Дают мне знать, что… Я все еще должен измениться, должен вытравить это из себя. Я стараюсь. Я хочу измениться. И я подхожу. Соответствую. Сеймей выбрал меня и дерется со мной. Хотя я обычно дерусь без него… Мысли путаются. Но я все еще точно знаю, что этого не будет — ни одной из моих надежд не суждено сбыться. Агацума сказал: «А ты хотя бы будешь сыт». Но… я ненасытен и при этом не голоден. Я хочу чего-то совершенно другого. Агацума зря оставляет мне столько вариантов, что отказываться уже как-то неприлично — выбора нет. Мне бы нужно решиться, пока все это не зашло слишком далеко: бросок, удар… Я сбрасываю вилку на пол — неожиданно. И вдруг говорю самое странное, что можно было в этой ситуации: — Дай мне еще саке, а потом отведи в сарай, свяжи и запри. Я с каким-то странным интересом со стороны смотрю на собственный выбор. Он чертовски странен. И глуп. В нем нет ни одного плюса, сплошные минусы. Но он не оставит мне шанса в ответ на все, вонзить в Агацуму столовый нож. Он, приглашая, торчит из подставки для приборов, и я, конечно, его замечаю. Мой выбор не дает мне вернуться к Сеймею до тех пор, пока он сам не придет за мной. Желая вернуть себе своего бойца. Своего верного оруженосца или… Точнее будет хуеносца? Своего слугу. Или свою вещь? Может быть, обе вещи. Я не смогу не подчиниться. И я хочу обратно, хочу к нему, хочу доказать, что достоин… Но отчего-то ничего не делаю, только прошу Агацуму мне помешать. Слезы снова прикипают к глазам. Саке делает их ощутимее и ближе, но реветь я не собираюсь. — Не заметил, — признаюсь я. — Не замечал, если точнее. Я подливаю Нисею саке и сам поднимаю вилку. — Если ты вонзишь в меня черенок ложки, будет только больнее, а сил тебе хватит и на это. Но дело ведь не в том… Как думаешь, насколько вперед все просчитал Сеймей? Знал ли он, что я не смогу держать тебя взаперти и приведу сюда? И вот даже дам тебе вилку… В чем его план? В том, чтобы твоя ненависть кристаллизовалась на холодном полу сарая? В том, что ты получишь шанс убить меня? И в чем победа: сделать так, как хотел Сеймей, или так, как хочешь ты сам? Пусть это и сыграет ему на руку? Я говорю Нисею все это, потому что и сам себе задаю похожие вопросы. Чего Сеймей ждал от меня? Я сам забрал Нисея с собой или сделал это потому, что думал, что таковы ожидания Сеймея? Насколько глубоко внутри меня сидит этот садист? Насколько я все еще просто его руки? Я вдруг думаю о Рицке. Не потому, что соскучился, а потому, что мысли о нем всегда помогают мне вернуться. Вспомнить, что, пусть Сеймей хотел отдать меня ему, я остаюсь рядом не поэтому. А потому, что Рицка — бесценен, потому что мы с ним нужны друг другу. Потому, что я этого хочу. Вероятно, я сижу сейчас напротив Нисея по той же причине, хотя я бы никогда такого о себе не подумал. И я повторяю: — Ешь. — Кажется, я не оправдаю не только ожиданий предков или Сеймея, но и своих, — говорю я зачем-то вслух. — Это довольно мучительно. План Сеймея не разгадать, но он знает тебя и знает меня. Наверное, он знал и обо всем этом. И о том, что мне было бы проще быть связанным, но ты не свяжешь. А я ничего не сделаю. Никто и никогда еще не давал мне столько своих сигарет, Агацума. Я должен пытаться сбежать, но хотел бы еще покурить. Тем более, что… Мысль осеняет меня, как озарение. — Мне ведь не нужно бежать, если я скажу, что хочу уйти, ты… просто отпустишь меня? — слова горчат, от них по всему телу разливается ноющая боль из руки, пусть и притупленная алкоголем, и слабость. Так зачем же я медлю? Вопросов слишком много. Я словно говорю сам с собой, хотя не нужно обманываться, мне не забыть об Агацуме передо мной. Но есть я правда не хочу. И не ем, только приканчиваю вторую чашку саке, пью его, как воду. Интересно, что скажет Рицка, когда спуститься вниз и найдет… нас? Рицку Сеймей любит и даже бережет. На свой манер. Рицка не принадлежит ему, и это тревожит Сеймея. Я думаю о Рицке, чтобы отвлечься немного от себя и собственной внезапной… свободы? плохо представляя себе, что с этой свободой делать. — Если хочешь — не отпущу. Я не пью, но звучит это так, словно я надрался и ничего не соображаю. Но я только продолжаю: — Я не могу не пойти к Сеймею, если он прикажет, а ты можешь. Вот и все. Я не могу, но не хочу. А ты можешь, но хочешь. Сеймею забавно наблюдать за этим. Как две стороны одной медали. И чтобы ты и я ни сделали, Сеймей обернет это в свою пользу, сделает вид, что так и задумал. Но, может, он мало о чем думает, кроме того, как подчинить себе все больше людей. Он ненавидит свою роль и делает все, чтобы доказать себе, что он не жертва. Только бойцом это его не делает. — Ты… ты не понимаешь! Меня настигает какое-то отчаяние, и я думаю о том, сколько сделал для меня Сеймей — так… много. Как никто. И я… — Я, конечно, хочу. Хочу вернуться, хочу чтобы он пришел, как в этом вообще можно сомневаться? Эти слова приходят сами, как единственно возможный ответ. Мой голос звучит возмущенно, а щеки вспыхивают. Я знаю, что Сеймей сделал меня, и без него… меня как будто нет. Но я не могу рассказать об этом Агацуме. Не могу объяснить. Как не могу понять, отчего же не ухожу отсюда сейчас? — Если я уйду и скажу Сеймею, что перехитрил тебя и сбежал, он усомнится. Если вы встретитесь, и он спросит, ты расскажешь ему правду? — спрашиваю я. Я не понимаю, почему Соби так слушает Сеймея: словно он под гипнозом, словно в этом весь смысл жизни и… при том, не скрываясь, говорит, что не хочет этого. И никто не сомневается в его словах. Даже сам Агацума. А ведь он… Что было бы схлестнись он с Сеймеем? Для чего Сеймей учит меня и ждет, что я когда-нибудь превзойду Агацуму, если Агацума и так его, он у него уже есть. Зачем ему я? И нет… Я уже достаточно давно не думаю, что это потому, что я ему нравлюсь. Хотя иногда… Мне удается — я нравлюсь, и он холит, лелеет и растит мое эго, в те моменты, когда не показывает мне мое место. Регулярно, чтобы я не забывался. Пряник его похвалы, поощрений, его… восхищения мной, безумно сладок — мне нужен еще кусочек. Я не хочу от него отказываться! Разве Агацума прав? Разве у меня есть выбор? — Смотря, как Сеймей задаст вопрос. Но он задаст его так, чтобы я не мог соврать… Хотя… смотря, что называть словом «перехитрил», конечно… Я вздыхаю, об этом можно долго рассуждать, но вопрос в том, как я буду все это воспринимать. — Мне не сложно попробовать поддержать любые твои слова, но я могу не справиться. А что до сомнений… Я не сомневаюсь, что ты хочешь. Но курить сейчас ты тоже хочешь? И это всего лишь вопрос того, какое твое желание сильнее. Для меня таких вопросов нет. И Сеймей хочет, чтобы для тебя стало так же. Даже лучше. Чтобы быть с ним, осталось единственным твоим желанием. А мое желание — от него избавиться. И мне бы возмутиться, поспорить с Агацумой о том, в чем суть нашей с Сеймеем… связи? Или о том, что делает из меня… Или со мной Сеймей. Вроде как, своего парня — это то, во что я хочу верить. Минимум — лучшего бойца, но… слов возражения Агацуме у меня нет. — Заткнись, — выдаю я вместо них, даже не пытаясь подыскать каких-то фактов и доводов, но забывая, что сказал и требовал минуту назад. — Ты хочешь от него избавиться, но… даже не пытаешься и… легко позволишь мне вернуться к нему, а ведь со мной он сильнее, как и я с ним. Ты мог бы не палец мне сломать, а убить меня, но не сделал этого. Хотя это испортило бы, наверное, план Сеймея. Почему? Только сказав, я понимаю, что нам не стоит ничего из этого обсуждать, но я лишь бесцеремонно подливаю себе еще саке, словно мне можно. Этот разговор похож на что-то ужасно зыбкое и нереальное, как фантасмагория или сон. Если закрыть глаза потом, можно представить, что на самом деле ничего этого не было? Но пока я говорю, задаю очередной вопрос с широко открытыми глазами: — Зачем? Зачем ты… зачем тебе даже пытаться делать что-то для меня? И да, курить я тоже хочу. Мои желания крайне противоречивы. Всегда. Сеймей обычно сам выбирает из них нужное. Это признание дается мне легко — саке делает свое дело. Еще немного, и никуда уйти я просто не смогу. Я принимаю решение за решением, стремясь лишить себя выбора, который дает мне Агацума. Он кажется мне ужасно умным, настолько, что рядом с ним не страшно показаться дураком. Оттого я запихиваю в него свои неуместные, поразительно личные вопросы, все растягивая время. Время, когда мы говорим, и саке, медленно стекая по горлу, стремительно падает на дно пустого желудка и горит внутри огнем, затмевая собой весь мой холод. Время прежде, чем я выйду за дверь, чтобы поставить свой эксперимент: что все-таки будет, если я вернусь к Сеймею с победой? Как он меня похвалит, чем наградит? Смогу ли я стать ему равным и тогда оказаться рядом, а не у его подошв? — Я не хотел тебя убивать, — я пожимаю плечами. — Это бы могло и порадовать Сеймея… Я не уверен, но такое возможно. Это дало бы ему новую точку давления на меня. Я не могу его убить… он ведь мой хозяин, хоть и передал меня Рицке. Вот и все. Неважно, что я чувствую к людям, неважно, чего хочу — Сеймей может просто приказать мне. Как ты сказал? Выбрать нужное желание. И для меня это всегда просто его желание. Возможно в этом я свободнее, чем ты. Но ты можешь что-то изменить, а я нет. Я не знаю, почему не говорю Нисею, что Сеймей запретил мне его убивать. Может, даже просто, чтобы Нисею не показалось, что это из хорошего отношения Сеймея к нему. А может потому, что дело уже не в этом. Нисей хмелеет, расслабляется все сильнее, его лицо уже не злое и высокомерное, а горящее, живое. Он чувствует так много… и все это Сеймей сломает. Может, я всего лишь настолько хочу помешать ему хоть в чем-то? — Не хотел? Но… почему? — я всерьез растерян. А потом меня озаряет новым вопросом: — Сеймей сменил пару, перевыбрал. Теперь он со мной, так почему ты слушаешь его? Ведь ты теперь с другой жертвой… А я все еще с Сеймеем. Вместе и навсегда. Истинный и… единственный, — я знаю, что нет, но не могу усмехнуться. — Но ты… Ты говоришь, я могу что-то изменить. Пусть я вовсе не хочу остаться без Сеймея, но… я бы мог? Хотя… Что за глупость?! Как? Куда? Мое имя не изменится — без Сеймея я… ничей, ни с кем, а значит — никто. Но ты можешь быть в паре с любым. Ты ноль, то есть абсолют. Ты можешь быть с тем, кого выберешь, любая Жертва усилит тебя. Вы с Рицкой очень сильны, пусть ты и не любишь брать его в бой, но… Это правда. Имя Сеймея на тебе — лишь символ. Твой выбор. Ты можешь забыть о нем или срезать и написать другое. И вообще… Ты ноль, то есть в потенциале даже боец или жертва — не имеет особого значения. А имя… у меня такое же, и его не стереть, хоть ты и сломал мне палец. Но у меня есть только эта точка силы. А ты же не слушаешься… меня. Я вдруг тихонько смеюсь, понимая, что меня заносит и теперь уже мне пора заткнуться. Хотя все это чертовски интересно и совершенно непонятно. — Сеймей может приказать тебе также, как и мне. Мы ничем не отличаемся в этом смысле. Просто оба не можем или не хотим отказать ему. И я знаю, почему так со мной. Наверное, знаю. Но никак не пойму, в чем твоя проблема? Если ты хочешь не подчиняться ему, так не подчиняйся… Ты даже не станешь слабее. Ты и один кроешь почти всех. Агацума, ты… ты вообще понимаешь, что победить тебя — мечта любого — самое заветное достижение, что ты легенда? Ты мог бы совершенно все, что взбредет тебе в голову. Эта картина вдруг расцветает в моей голове. И моя злость или ревность больше не заслоняют великолепие Агацумы. Я бы хотел… быть им? Не знаю, мне всегда хочется быть кем-то другим, не собой. Даже странно, что такой, как Агацума, говорит со мной так просто. Словно я равен ему. От этой мысли почти тошнит — я чувствую, как меня клонит к земле, и усилием воли не опускаю подбородок и плечи, наоборот вздергиваю и расправляю. Но знаю, это вовсе не Агацума не смеет так говорить со мной, это я… не смею. Я лишь делаю вид, что лучше, изображаю победителя, а он и правда легенда. И он недостижимо далеко. Также далеко, как Сеймей, а может… Я чуть машу головой, откидывая назад рассыпающиеся волосы, пересобираю петлю хвоста прямо на его глазах. — Ты говоришь со мной так, словно я чего-то стою, Агацума, но это ведь… Не так. И как бы я ни старался, ничего не изменится, — я улыбаюсь как блядский наследный принц какого-нибудь до хуя крутого королевства. Им я и был в своей семье? В определенном смысле, да. Достаток и положение моей семьи предоставляли мне бездну возможностей. У меня было все, что можно захотеть, точно. Но в обмен они хотели так много. А я не был тем, кого они хотят видеть. Никогда. Но именно с предками, глядя на них, выслушивая их, я научился хотеть большего? Того, что не купишь. Улыбка моя, кривая на сторону — словно маска на пол лица, и я не хочу знать, что выражает вторая половина, но почему-то признаюсь Агацуме в том, о чем не говорил даже Сеймею, хотя он всегда знал. И отлично научил меня скрывать это, возвышаться, так что никому ничего не заметить. Но сейчас я выдыхаю и мысленно стираю маску с лица, так словно она грим — во лжи мало смысла, а дышится легче. Не стоит манипулировать и врать, если я рассчитываю, что Агацума зачем-то подыграет мне. Потом… Может быть, даже не сегодня, потому что я уже достаточно пьян. Хотя заявиться к Сеймею таким — это тоже вызов. Наверное, подобный выпад даже сможет по-настоящему поразить его? Я качаю головой, теперь Нисей говорит запальчиво, быстро… Искренне. И кажется совсем другим, не таким, как я привык. Гораздо лучше. И он вряд ли притворяется сейчас. — У тебя — твое имя, а у меня — его, — терпеливо объясняю я. — Вы с ним равноправны: страж и агнец. А я был никем, а потом стал принадлежать ему. Это нельзя стереть, нельзя исправить. А ты был собой, и Сеймей настолько же твой истинный, насколько ты — его. Тебя нельзя отдать, Нисей. Просто знай это. Это ты отдаешь Сеймею себя. А все, что я могу, это считать, что приказ быть с Рицкой обладает высшей силой над остальными хотелками Сеймея. Но, что не вредит Рицке, что не поставит его под удар, что не является выбором между ними — я должен делать для Сеймея. Я снова завожусь и, поднявшись, начинаю нетерпеливо расхаживать по кухне. А эта мысль Нисея… что тоже имя принадлежит и ему… Ну, положим, слушаться Нисея не предел моих мечтаний, но в этом есть что-то… Нет, ничего. Я знаю разницу, и знаю, что дело не только в имени, но в том, кто его дал. И в том, кто меня отдал. От этих мыслей трудно, и я сам прикладываюсь к саке, отпивая из горла. Надо закончить этот разговор, закончить всю эту аферу, уже не отпустить, но прогнать Нисея. Но я смотрю на него, отчего-то возбужденного, пораженного… не сломленного, и просто останавливаюсь. — Ты определенно чего-то стоишь, а то бы Сеймей не выбрал ломать тебя. «Тебя нельзя отдать» не идет у меня из головы, словно… Агацума колдует? Нет, но из всех возможных слов, он находит те, что действительно имеют значение для меня. Так хочется… поверить? Но я знаю, что они — неправда. И не потому, что Агацума лжет. — Сначала он меня создал, скроил по своей мерке, точно под себя, — говорю я тоскливо, но смотрю на Соби с недоумением. — Ты… ты же понимаешь, что при всех твоих прочих размышлениях, философских идеях и суждениях о свободе, то, что ты говоришь об имени, звучит как бред, Агацума. Имя на тебе — не магический ритуал или что-то такое, это… Просто… шрам? А ты сам не принадлежишь никому и волен любого выбрать, с любым будешь силен. Судьба подарила тебе безграничность выбора! Мой голос чуть звенит, я знаю, что прав, я завидую горькой, темной завистью: — Но ты… веришь, что этот шрам значит что-то такое огромное, и… В общем, в другом настроении или на людях, я непременно поржал бы. Но это не смешно, а похоже на безумие. Из-за того, что кто-то оставил на тебе шрам, он может тобой управлять? Ну… Ты сломал мне палец, это по-серьезнее шрама, но ты что-то не стремишься заставить меня подчиниться твоей воле. Теперь я странно все больше возбуждаюсь. Словно есть какой-то особенный смысл внушить Агацуме все это. Мне нет никакого дела до его убеждений, а логика не самое мое сильное место, но даже мне ясно: то, что говорит Агацума лишено всякого смысла, кроме того, который он сам вкладывает в свои слова. — Если это так работает, отчего ты не дашь Рицке вырезать на тебе другое имя, чтоб верить в него? Ты ведь… Ты так говоришь о нем. А я… Брось. Разве до того, как Сеймей взял меня к себе, хоть кто-то знал обо мне? Хоть кто-то заметил? Кому-то было дело? Без Сеймея никто бы и не узнал. И нашего этого разговора бы не было. Я обязан Сеймею всем, это лишь то, что он мне дал, но у вас с ним… Ты… Может быть, ты превосходишь его? Эти слова бьют мне в голову — пьедестал Сеймея вдруг шатается, а его светлый образ обретает и другие оттенки цвета. И я понимаю, что дальше… — Ты… Ты сказал, что я чего-то стою, но никто кроме Сеймея не стал бы со мной связываться. И… вот такой, как ты, никогда не стал бы драться со мной на одной стороне. Все это должно неумолимо убеждать меня скорее вернуться к Сеймею, но я вдруг злюсь на Агацуму. Снова. За то, что от его великолепия и свободы выбирать сводит зубы, а он твердит о какой-то херне, не понимая, как дразнит меня каждым словом. И как теперь, когда я не трезв и изрядно заебан болью, ко мне приходит все восхищение им. Случайность или Сеймей всегда разжигал его? Это восхищение и это соперничество. Он задал мне ориентир, и… я пошел, поверил. Я знал, с кем соревнуюсь, не с Сеймеем, а с Агацумой. Я должен был стать им, а потом лучше него, и… он и правда настолько восхищает меня? Эта мысль свежа и нова, и я одупляю на нее, как баран на новые ворота, онемев и замерев с сигаретой в руке, ее пепел падает мне на голые пальцы, обжигая, и я по-детски ойкаю, мало приученный терпеть боль вот просто так, не ради победы. — Понятия не имею, кто стал бы с тобой связываться. Но точно знаю, каких людей выбирает Сеймей. Тех, кто не согнется, а именно сломается. В них должно быть что-то очень сильное. Я замолкаю. На эти слова Нисея ответить проще, чем на другие. Он спорит со мной, и в общем-то его слова можно отнести и к нему самому. А значит мои можно отнести ко мне? — Я сломал тебе лишь палец, но если сломать что-то внутри, то можно и управлять. Я опять размышляю вслух, хотя хочу уже просто закончить этот разговор. Думать о словах Нисея почти больно. — Ты ведь знаешь, где Сеймей вырезал свое имя? Это было не очень больно, но так… словно забрать вдох, само желание жить. Ты не знаешь, как я жил, Нисей, чему меня учили и как. Наверное, в твоих словах много смысла, но… Я не знаю, что «но». Что мешает мне просто начать думать так? Когда-то Рицка спросил убью ли я его по приказу Сеймея, и тогда я ответил «да». Так же как теперь ответил бы «нет». И если я смог ускользнуть в этом, то могу и в другом Могу просто сказать Сеймею «нет», например, потому что это расстроит Рицку? Я снова представляю, как Рицка спит, свернувшись под одеялом. Как он смешно фыркнет, если я приду будить его. Эти мысли успокаивают, я снова сажусь за стол и смотрю на Нисея. Он не думает об этом, но, кажется, рушит очередной план Сеймея? По крайней мере — пытается. После мы разойдемся на старые позиции, уже имея за плечами этот странный разговор. Разговор, в котором, чтобы Нисей ни думал, мы разделили ненависть к Сеймею. — Я смогу подтвердить ему, что ты сбежал, — говорю я, забирая сигарету, последнюю в пачке.