Трудно быть богом

Агацума закуривает, опустошая пачку. Я слежу за его чертовски красивым жестом. Он затягивается, и взгляда не отвести от сигареты в его пальцах. Точнее от его руки. От его губ, обхватывающих ее, от дыма, что ползет ко мне, вырвавшись из его рта. И вместе с осознанием восхищения ко мне снова приходит стояк. Потому что теперь что-то изменилось. Мне… можно? Можно хотеть Агацуму? Я тоже сажусь обратно за стол, пряча от Агацумы свое возбуждение за столешницей, чтобы не падать в его глазах столь низко. Знать о своем желании мучительно, я ненавижу это чувство, за которым следуют… невозможно долгие часы томления. Я достаточно давно не жду от желания ничего хорошего. Рано или поздно оно схлопнется, обращаясь… уже не истерикой, но жаждой убивать. Я охватываю Агацуму взглядом. Обычно сдержанный, теперь он не спокоен, а порывист и полон чем-то. А еще… красив. И лучше бы мне забыть об этом. С нашего первого с Сеймеем разговора я ни разу никого не захотел. Никого, кроме Сеймея. Но этому желанию не суждено было обернуться оргазмом. И то, что я не девственник, делает меня сильнее в бою, но, блядь, отнюдь не облегчает моего положения рядом с Сеймеем. Наоборот. Без права дрочить или хотеть кого-то кроме него я… спекся? Начал путать возбуждение со всем подряд, включая злость или даже отвращение. Любое сильное чувство подходит. Я перестал различать, где полноценное желание, а где просто жажда наконец-то кончить. Жалкая и низкая. Однако, Сеймей может позволить мне ее удовлетворить, но… то, что получается, меньше всего похоже на то, чего я хотел. И разрядка так желанна, но так горька — она странно не приносит удовлетворения, лишь временное физическое облегчение. И я потерял момент, когда забыл том, что могу не то, что быть, но даже просто представить, вообразить себя сверху. Если речь не идет о том, чтобы просто взять. О том, в чем нет… никакой взаимности, нет ничего, кроме боли и подчинения того, кто «подо мной» — во всех смыслах этого слова. Но… Я, блядь, хочу, чтоб меня хотели. Даже не так, я хочу, чтобы меня захотел тот, кого хочу я. Помимо того, что я все же адски хочу кончить. Хочу. Хочу, мать твою! Хочу… Как… низко. Сеймей вот как-то обходится и вовсе без этого. Или умеет кончать от того, от чего на голове у других, нормальных? людей, волосы встают дыбом. Сеймея не интересует взаимность? Моя точно, но… Сейчас… Я хочу так странно, так полно и внятно, так однозначно. Не просто оргазма, что было бы объяснимо — воздержание лишь взводит, усиливая либидо. Я хочу Соби во всем его великолепии. Хочу? Хочу. Хочу! И… если я чего-то стою, то… Может, ли он захотеть меня тоже? Вот это точно не то, чего ждал Сеймей. Вряд ли он собирался делиться. Я даже знаю, что так… так, как я вижу это сейчас — мне нельзя, запрещено. Чтобы понимать не нужно слов. Но… Я пленник, и это многое объясняет. Позволяет? Я хочу секса с Агацумой не меньше, чем курить, и точно больше, чем говорить. Моя решимость растет. Хотя как намекнуть, я не знаю. И… что именно предлагать, если до конца у меня было только с девчонками? Но у него, наверное, нет. Он же старше. И без ушей. А Сеймей с ушами. Но Соби говорил, что иногда хочет Рицку, значит он вообще хочет парней и, наверное, знает, как трахаться с ними? Я окажусь под ним? Но мне неожиданно не страшно и от этого. Мысли закручиваются в водоворот. Я почти досадую, что Агацума не может просто связать и трахнуть меня — изнасилование явно против его правил. А я, кажется, согласился бы и на это. Я хочу… Желание поднимается со дна моей души, огромное, накопленное за прошедшие месяцы, живое, обнаженное перед Агацумой. Оно дышит, живет своей жизнью, такое полное, словно у него есть свой собственный разум. Оно управляет телом, но я не возражаю. И не знаю, как предложить… себя? Гордость мне не позволяет, заставляя медленно кипеть, переливаясь через край пенной шапкой бунтующей крови. Я проклинаю чертову гордость, а фантазия моя одну за другой рисует мне картины из авторского порно арсенала Сеймея. И я бы… Я бы не отказался почувствовать, как это. Как это с Агацумой? Как это, когда? Черт! Бляядь. Становится еще и немного страшно от того, как я себе все это представляю. Но от страха возбуждение лишь сильнее. И я закусываю губу, разрываемый своими противоречивыми желаниями. Нет… Нет! Ни в коем случае. Но… я же пьян. Я не соображаю, что делаю? А Соби говорит, и это что-то очень важное, но я уже думаю не о том. — Ты теперь прогоняешь меня? — я улавливаю самую суть и почти обижаюсь. Агацуме тяжело, и он уж точно сейчас не представляет, как я выгляжу без одежды. Или как это будет, если я прикоснусь к нему. Закусив губу сильнее, я могу остановиться, могу себе помешать, могу даже просто уйти, но… Но прежде чем уйти, я могу получить то, что правда хочу. В горле у меня пересыхает. Резко поднимаясь из-за стола, почти роняя стул, я подхожу к Соби. — Ты сказал, я могу делать, что захочу. В отличие от тебя. И… Я знаю, чего я хочу. Я закрываю глаза и открываю их снова, немного возвышаясь над Соби, заглядываю в его лицо сверху вниз. А потом отпускаю шлевку его джинсов на мне, давая им упасть. Не остается ничего кроме долбанной правды. И лучше уж узнать ее сразу. — Ты так говорил о Рицке. У тебя ведь давно никого не было, — я стараюсь быть расчетливым и логичным, хотя от напряжения меня почти трясет, щеки горят пожаром. — Я тебе совсем не нравлюсь или сойдет? Я чувствую странное унижение, почти… прося его меня трахнуть? Или не странное — я чувствую проклятое желание к тому, кто, как и Сеймей, не хочет меня. Но я смотрю, и слезы не текут — я снова роняю кофту Агацумы с плеч. — Я могу сделать то, что ты захочешь, так, как ты скажешь, — признаю я решительно и жалко, подозревая, что Соби не такой как Сеймей — если я доставлю ему удовольствие, он не бросит меня со стояком, а сделает все по-настоящему, до конца. Желание, собранное за все последнее время без нормальной разрядки, пульсирует в паху, а теперь и во всем теле. Я смотрю на Агацуму, уже почти решаясь на шантаж: я не уйду, пока он не сделает этого. Мне… блядь! Нужен отклик. Нужно знать, что я не просто ору в пустоту. Моргнув, я тушу сигарету и поднимаюсь к Нисею. Глупо спрашивать его насчет серьезности предложения, глупо спрашивать, меня он хочет или Сеймея, все глупо… Я осторожно обнимаю его за плечи и веду ладонями вниз. Не то чтобы Рицка не устраивал мне подобных спектаклей, но с ним было очень легко просто обнять и успокоить. Рицка не хотел меня так. Он хотел лишь тепла и нежности, но Нисей… — Разве я говорил, что ты мне не нравишься? — мой голос шелестит жарким шепотом, и это не просто спецэффект, не желание успокоить, это… Я чуть сжимаю плечи Нисея, скорее ловя себя, заставляя себя в полной мере почувствовать его перед собой. И то, что я чувствую, все еще и близко не просто физическое желание, и не просто нежность. — Идем, — снова велю я и, обхватывая его запястье, тяну за собой. Я иду быстро, пока ни один из нас не передумал. Я всё ещё не понимаю, почему делаю это. Как я могу хотеть Нисея? Всему виной наша откровенность? Всему виной Сеймей? Ещё несколько часов назад, я… Не мог представить себе даже наш с Нисеем разговор на кухне, а теперь веду его в свою спальню и уже не просто, чтобы поделиться трусами. Хотя и это было слишком… Я и без слов знаю, что никогда не нравился Агацуме, но… Я ненавидел его совсем недавно, вот-вот. И только теперь, чувствую, как за ненавистью стоит восхищение, желание и… ужас от того, что он никогда не посмотрит, никогда не заметит меня. Но сейчас он видит, и голос его полон таких интонаций, что я пьянею больше, вдыхаю его всей грудью, чуть хриплый, и… Я хочу ему верить. Руки Соби с тонкими поразительно длинными пальцами — сильные и держат меня крепко, но я… и не думаю вырываться, я еще не до конца понимаю, что именно сделал. А Соби уже ведет меня за собой, вверх по лестнице, так быстро, почти взлетая по ступеням, не отпуская моего запястья. И, кажется, мы оба уже не думаем, кто там впереди, кто сзади и как обеспечить себе достаточную безопасность или более выигрышное положение.