Трудно быть богом

Я просыпаюсь от того, что чувствую чужой взгляд. Он почти прожигает, но не пугает, только… Я открываю глаза и вижу Рицку. Он сидит на полу, притянув колени к груди и смотрит. В представлении Рицки это злой взгляд. Я сажусь на кровати, прикрывая бедра одеялом, и говорю шепотом: — Подождешь меня в гостиной? Рицка упрямо мотает головой, непримиримо скрещивая руки на груди. Когда я встаю и иду от постели и от него к своим шмоткам, он шипит: — Ты поэтому его притащил? Натянув белье и джинсы, я присаживаясь перед Рицкой на корточки и мотаю головой. — Конечно, нет… Так просто получилось. Рицка хмурится, но не спорит, пока мы не оказываемся сначала в коридоре, а потом и в гостиной. И тут его прорывает. Надо думать, он ждал, когда я проснусь, достаточно долго, а до того наблюдал массу улик в доме. Рицка делится всем: возмущением моему поступку, тревогой и недоверием к Нисею, страхом реакции Сеймея. — Он останется с нами?! — бушуя кричит Рицка, и я качаю головой: — Не знаю. Я думаю, он захочет уйти, но… — Но если не захочет, то ты продолжишь, да? Спать с ним, когда отказываешься со мной?! — Рицка… — Что Рицка? Ну что? Ты, ты просто не любишь меня, ты собираешься оставить меня. Ты… Я ловлю его руку и тяну на себя. Рицка совсем маленький, его легко спрятать в руках и всё ещё нетрудно усадить к себе на колени. — Не говори ерунды. Мой голос звучит ласково, и это не стоит труда — я так и чувствую. Прижимая его к себе и гладя, утыкаясь носом в его волосы, я чувствую очень много, и это не имеет никакого отношения к сексу. — Конечно, я люблю тебя, — объясняю я тихо, и ушки Рицки смешно подергиваются от смущения. — А почему он тогда в твоей постели? Он мог убить тебя! — Он не хотел меня убивать. Это было просто… Я замолкаю, это не было секундным помешательством, но может было отчаянием? Для Нисея, наверное, но не для меня. Рицка не особенно уже ждёт ответа, утыкается мне в грудь, щекоча ее дыханием. Ему на самом деле достаточно того, что между нами ничего не изменилось. И вопрос: — И что же это было? — принадлежит Нисею, голос которого полнится возмущением. — И что… это? Не отрываясь, я смотрю на то, как Рицка беззастенчиво сидит на коленях у Агацумы. А я, блядь, все еще помню его внутри, так ярко, что краска приливает к лицу. И это не смущение, лишь воспоминание об удовольствии. Память свежа, но картина передо мной яркая — Рицка обвивает Соби за шею, заполучая объятия и самого Соби. И я… разгневан? Обижен? Черт! Я точно ревную. Понятия не имею, какие права у меня есть, а каких нет, я просто не думаю об этом, и палец мой указывает на них так, словно я уличил их в чем-то недопустимом. Несмотря на то, что я понимаю… Все, видно, наоборот. И трудно не разделить или хотя бы не понять возмущение Рицки. Но я на взводе. Я вспоминаю, как засыпал, так странно и так глупо, ужасно… доверчиво, безрассудно расслабляясь в руках Соби. Потому что никто и никогда, даже в самом раннем детстве, так не обнимал меня, не обещал этими прикосновениями, или дыханием в макушку… Что? Я в шоке пытаюсь понять, что я себе выдумал, но это вовсе не отменяет моего предыдущего вопроса. Я и правда ужасно хочу знать, что же это было на самом деле? Что это было для Соби? Мне казалось, если он не выставил меня из постели и даже остался там со мной, это… Черт, мне правда казалось? И что «это»? Я закусываю губу и понимаю: обидно мне стало еще в самый момент пробуждения и осознания, что Агацума провел меня. Провел… не побоялся даже оставить меня одного?! Он настолько не воспринимает меня всерьез? Обида, ощутимая и живая, пухла внутри, с каждой секундой рождая вопросы все откровеннее, все интереснее. Задавать их без трусов или даже в одних трусах было бы как-то не солидно. Наверное, я бы показался им смешным. И я решил одеться. Спортивки на резинке прошли мимо, пусть у них и был шанс не свалиться с меня, но в моей реальности этого предмета одежды просто никогда не существовало. И ни в чьей реальности, кроме, наверное, Агацумы, которого с его ногами от ушей и внешностью модели ничто не может испортить. Но другие его штаны были не лучше: задавать вопросы, придерживая брюки, — это слишком. В его футболке я мало чем отличался бы от Рицки, то есть мальчика лет двенадцати, особенно, если под футболкой будут одни трусы и голые коленки. Потому прежде чем выйти из спальни, я выбрал рубашку Соби. Крутую рубашку из классной ткани, приталенную и оттого более маленькую, чем другие, с острым воротником и чуть удлиненными манжетами. И теперь я медленно, надеюсь, надменно спускаюсь по лестнице, но останавливаюсь, отчего-то не решаясь дойти до конца — подойти к ним. Я стою чуть возвышаясь «над», в этой самой рубашке, годной даже для какого-нибудь шикарного приема и, конечно, в трусах, опираясь на перила лестницы, направив на Рицку палец, сгорая от… внезапной бешенной ревности и кучи вопросов. Первый из которых: «Мне уйти?». А второй: «Или ты трахнешь меня еще разочек, чтобы рядом с Сеймеем я проявил чудеса выдержки?» Но вообще-то лидирует требование и оно вовсе не к Соби, а к Рицке: «Немедленно слезь с него!». Но что-то подсказывает, что после такого запроса, мне уже не получить ответ ни на один из вопросов. Глаза мои почти болят от напряжения, я знаю: это безопасно, даже в потенциале я не могу никому навредить взглядом. Но сейчас… Я, конечно, ожидал встретить Рицку, просто немного не в таком… положении. Со мной что-то происходит: злость, обида и ревность смешиваются в тугой комок и камнем замирают на уровне солнечного сплетения. Прежде, чем я успеваю найти хоть какие-то слова, Рицка с успехом озвучивает: — Это я. И это мое место. Он говорит воинственно, отрывается от меня и гордо выпрямляется, а потом, не взирая на собственные слова, соскакивает на пол. — А на тебе его рубашка! Это, конечно, очень странное обвинение, но на Нисея оно действует. Краснея, он сжимает в кулак здоровую руку, вторую просто не может из-за дурацкой щетки. Все это дает мне немного времени, и я успеваю понять правильный ответ: «Это было хорошо». Это было еще и нужно, вероятно, нам обоим. Рицка не сомневается и секунды и уличает меня. А я мог бы просто в него ударить. Даже не на поражение, но я просто стою, обрастая всем собой, таким привычным. Я знаю тысячу и одну подходящую случаю маску. — Да. Снять? — я уже расстегиваю пуговицу. И, пусть смотрю только на Рицку, но делаю это на самом деле для Соби. Пытаясь понять, насколько именно я идиот. А внутри все странно и болезненно сжимается. Это и правда место Рицки? И моего как не было, так и нет. Но я не могу просто так сразу уступить. Тем более… Я странно вдруг чувствую, что сила моя возросла, словно случилась какая-то своя настройка. Моя настройка на Агацуму? Нисей, против обыкновения, не пытается напасть, только смотрит, теперь на Рицку, и его лицо на глазах обретает высокомерное выражение. От этого мне становится вдруг… грустно? Но это не помогает придумать подходящих действий для этой ситуации, и я говорю тихо: — Нисей, успокойся, пожалуйста. Я не знаю, что означает этот выбор: останавливать Нисея, а не Рицку. В этом в общем-то бездна смысла: Рицка и не собирается ничего делать, просто переживает. Нисей же… — Это была… хм… отличная ночь, ну или там утро. Но… не будем делать вид, что в этом было хоть что-то обычное или естественное. В подтверждение моей мысли о настройке, когда Агацума говорит, я не понимаю, как не подчиниться, словно теперь я его боец, а вовсе не Сеймея. Сеймей никогда не станет так обнимать меня, никогда я не почувствую его рядом, он не окажется в моей постели. Думать о нем вдруг достаточно больно, чтобы я многое понял. Например, то, что мне страшно помнить обо всем этом. Я все еще в ловушке. Но Агацума велел успокоиться, и все во мне пытается ему подчиниться. Хотя успокаиваться мне не от чего. Соби говорит, и он не требует ничего… Внятно сообщающего мне, что стоит уйти. Я должен, но… отчего-то не могу. Точнее не хочу. Только пальцы расстегивают четвертую пуговицу рубашки, но не слушаются. — Настолько отличная, что ты даже решился оставить меня без присмотра? Какая неосмотрительность, мог бы хоть к кровати привязать. Я говорю насмешливо, бравируя своей… новой силой? И переключаюсь на Рицку: — Что же ты не научил своего бойца, что врагов, если уж приводишь в дом, нужно хотя бы привязывать, пусть и к постели? Внутри меня все сжимается и опадает. Мне не нужно спрашивать, я знаю — я лишний. Даже если это была отличная ночь. И надо что-то решать. И я решаю: пусть у меня нет шанса, но я ведь могу спровоцировать Агацуму еще на один секс. Еще несколько минут того, что было. Того, что выносит и срывает крышу. Меня ведь никто не держит, но ему понравилось, значит, он может захотеть меня снова? Я согласен даже на шантаж. Может, пообещать успокоиться в обмен на еще один раз? Как… глупо… И лицо горит все больше, а стоять становится все тяжелее. Меня, пусть не ждет, но все же ждет Сеймей. А больше никому я все равно не нужен. Обиды так много, как и злости — на себя. Тихий треск и звон почти колокольчиков заглушает мое загнанное дыхание — это опадает зеркало в их прихожей. Я дышу только чаще, потому что воздуха мало, и стараюсь не чувствовать вины. Я отлично понимаю, где мое «должен», а где «хочу». Я не хочу уходить, когда должен. И… Да! Да, я хотел бы, чтобы Агацума приковал меня к постели, чтобы я никуда не делся и не сбежал, хотел бы, чтобы он оставил меня себе. Выбрал. Хотел бы чувствовать себя желанным, как ночью. Хочу, хочу, хочу… Это ужасно смешно, но в груди я сжимаю слезы, чтобы они не смели подойти к глазам. Звон заставляет Рицку поморщится и заявить: — Нечего тут все громить, — но в его голосе нет гнева, только легкая тревога. Я знаю Рицку: ему уже хочется уточнить, насколько все в порядке с Нисеем, хотя это немногим более нормально, чем случившиеся между мной и Нисеем ночью. — Да, настолько, — отвечаю я на вопрос Нисея. — И рубашку можешь не отдавать… как и то, что под ней. Рицка оборачивается ко мне, глаза его сверкают возмущением, но не злым, а каким-то почти восхищенным. — Он тебе понравился? В устах Рицки этот вопрос звучит так… Мне остается только опустить голову, пряча усмешку. Нельзя вот так вот сказать Рицке, что он слишком мал для подобных вопросов. К тому же, судя по интересу в его голосе, Рицка, в отличие от Нисея, успокоился. — Понравился, — отвечаю я, не в силах удержать улыбку. — Но вопрос вообще-то бестактный. Рицка фыркает и смешно дергает ушками, а потом снова садится рядом со мной, и под взглядом Нисея берет меня за руку, вздергивая подбородок. — У него тоже вопросы бестактные, — говорит Рицка серьезно. — Если ты его оставляешь, он должен со мной считаться. — Должен, — соглашаюсь я, — но останется он или нет, не мне решать. Я смотрю на Нисея пристально, не уводя взгляда от его лица. Я тоже вздергиваю подбородок, словно могу что-то контролировать, словно все было по плану, а не просто… я снова не справился сдержаться, хотя моя новая сила явно превосходит все ожидания. А потом я пытаюсь осмыслить все, что происходит, и когда Соби отвечает, краснею уже всерьез. Щеки мои пылают и уши, кажется, тоже — хочется поднести холодные руки к лицу. Соби и Рицка вместе, а я напротив и совсем отдельно, и это в общем-то так… привычно. Но мне трудно сейчас, и я опускаюсь на ступеньку и глупо уточняю, в духе Рицки: — Под ней я. И я не хочу оставлять себя себе, — это получается очень тихо. — Раз… раз тебе со мной понравилось, то… «Я… сам хоть немного могу тебе понравиться?» Но этот постоянно заедающий меня вопрос — слишком. У меня кружится голова, тяжело опираясь на ступеньку здоровой ладонью, я запахиваю теперь почти расстегнутую рубашку, словно вдруг хочу спрятаться. Но почти что смех Соби бархатится в моем сознании, напоминая о нем и о реальности. Рицке все это видится простым, проще чем мне. Он уже думает, на каких условиях я останусь? А я все еще не могу понять, насколько мешаю и есть ли у меня шанс оказаться у дел. Это ранит гораздо больше, чем мысль о том, что мне не остается ничего, кроме как считаться с Рицкой. Я могу с этим справиться. Особенно, когда он не сидит у Соби на руках. — Ты хочешь, чтобы я ушел или остался? — спрашиваю я ужасно серьезно, впиваясь в Соби взглядом. Я не совсем понимаю, о чем договариваюсь и что все это значит, возможно ли оно вообще. Но меня ужасно интересует ответ. Это так глупо, но мое решение зависит от его решения. И не нужно путать решения с желаниями. Я осмеливаюсь это озвучить. — Мои решения и мои желания — это разное. Чтобы что-то решить, мне нужно знать, чего хочешь ты. Хочешь ли ты меня еще? Этого простого желания — повторить — будет уже достаточно. Рицка тревожно переглядывается между мной и Нисеем и чуть сжимает мою руку. А я не знаю ответа. Все могло бы быть так просто: если Нисей останется, то Сеймей лишится его. И это будет отлично. Но нечестно. И если речь о моих желаниях, то… что я смогу сделать, когда Сеймей скажет мне прогнать Нисея? Это могло бы быть просто, иди речь только о сексе с Нисеем. Конечно, я хочу его снова. Особенно пока он снова расхаживает без штанов, но даже при них, он вряд ли перестанет казаться мне привлекательным. — «Хочешь» — это хорошая формулировка, — говорит вдруг Рицка, он смотрит на меня и вдруг отвечает Нисею сам: — Он хочет. Но этого может быть недостаточно. Я прикрываю глаза и вздыхаю, тоже сжимая ладонь Рицки, благодаря за то, что он сказал. Сказал так, будто это и правда просто. И я повторяю тоже: — Хочу. Ну а ты? — Ты знаешь даже, чего он хочет? — я вскидываю на Рицку взгляд, смахивая волосы за спину. Я поражен и этим фактом, и самой его сутью. В самое сердце. Даже не знаю, почему на мне не появляется никаких ран? То ли кровь, то ли я сам растекаемся по ступенькам. И глупо уточнять не решает ли Рицка за Соби. Рицке такое желание Соби вовсе не может нравится. Но он все же говорит, явно плохо понимая, почему все так сложно. — Да, — я все же отвечаю на вопрос. — Еще вчера, пока мы пили и курили. Но теперь это желание стало больше. И… моя сила тоже. Наверное, я пригожусь? Я пытаюсь найти себе применение. Хотя понятия не имею, как это может работать, если у Соби уже есть Рицка и отказываться от него ради меня он не собирается. Но… — Я буду считаться с тобой, только… Не сиди больше у него на коленях, хотя бы при мне, — меня распирает, и я не успеваю затормозить. Рицка, как и Соби, располагает к откровенности, и это чертовски опасно. Хотя в опасное я уже вляпался, по самое нутро и поздно строить из себя недотрогу или делать вид, что все это мне не нужно. И я… заявляю свои права? О, основатели, как кто? «Ну, хотя бы как любовник Соби,» — ехидно подсказывает мне внутренний голос, так похожий на голос Сеймея. Я все еще восхищаюсь им, но в этом восхищении теперь столько… боли и страха. Я все еще не знаю, что стану делать, если он появится, но… Я точно не жду его. Я надеюсь, что он забудет. — Тогда ты тоже не должен сидеть у него на коленях, — тут же находится Рицка. И мне становится дико смешно от того, как они делят меня прямо при мне. Смех вырывается изнутри, заставляя согнуться пополам. Весь этот разговор звучит так, словно… Словно у всех нас есть свобода и право решать, просто из своих желаний, и это кажется мне таким невероятным, таким важным, и таким… нужным. Нисей и Рицка словно забывают о том, что Сеймей придет. И если для Рицки это почти обычно, то, если Нисей может сделать так… это победа? Гораздо лучшая на самом деле, чем просто убить его и лишить Сеймея силы. Мне вдруг вообще почти не важно: есть она у Сеймея или нет, если Нисей останется. «Он хочет остаться со мной» — понимаю я, и это накрывает меня и мой истеричный смех куполом. Куполом из веры и надежды, таким же, какой мне дает Рицка одним своим существованием. — Я и не собирался, — отвечаю я запальчиво и заканчиваю единственным, что приходит мне в голову, — я взрослый. Соби смеется, и я тоже уже не могу сдержаться. Со смехом выходит напряжение. Тем более, что я знаю — запрет Рицки не абсолютен, но молчу свое победное «только когда мы будем вдвоем». И колени Соби кажутся мне вовсе не такими, как видит их Рицка. Я вкладываю в этот образ совершенно иной смысл — стараюсь не, но уже фантазирую. И даже думать о таком неприлично, но я думаю. И это распаляет, а нужно отвлечься. — Мне нужны брюки или джинсы, я не могу постоянно спотыкаться, наступая на твои штанины. И я, как и Рицка, уже придумываю, как останусь, из-под ресниц разглядывая Агацуму… Соби. И он… не злится, скорее… радуется? Мне и моему решению? Не важно, он совершенно потрясающий. Не совершенный и даже не на пьедестале, но ему не нужен пьедестал — мне и без того нравится в нем все. Особенно, когда я вспоминаю его дыхание, успокаивающее меня перед тем, как уснуть, его руки. Уже не только тогда, когда он обнимал меня перед сном, но тогда, когда удерживал на себе за бедра. Помнить это восхитительно, и я любуюсь довольно беззастенчиво, все больше позволяя себе, и, поднимая глаза, расправляю плечи и встряхиваю волосами. Я улыбаюсь, даже не подозревая, что так умею.