Трудно быть богом

Разговор с Рицкой свеж — я все еще думаю о Сеймее, не могу выкинуть из головы эти мысли. Думаю снова и снова о том, как он сказал бы, что я выгляжу смешным и веду себя жалко. О том… как жаль, что я не сумел бы так сыграть. Не справился. Чертово Show must go on… Отдаться Соби, прикажи мне это Сеймей я… наверное, смог бы, даже спровоцировать его на секс. Какой-то и как-нибудь — по указке, с закрытыми глазами. Совсем недавно это могло быть лишь его приказом — пыткой и болью, взглядом сквозь — на Сеймея. Мучительно и безумно нечестно. Я все еще помню, и все внутри содрогается от одной мысли. Я бы не справился отказать Сеймею, но… Теперь у меня получится? Ведь даже подчиняясь, слушаясь, — я не мог бы по-настоящему делать то, что сейчас дается так легко, получается само по себе рядом с Соби — такое настоящее, как я…сам. И я ем безумно вкусный какой-то омлет, а потом встаю, наблюдая как Рицка варит кофе. — Даже не надейся, я не стану варить кофе тебе, — Рицка оглядывается на меня, но помешивает содержимое турки и чуть движется из стороны в сторону, видно ему трудно устоять на месте. — Я не люблю кофе, — усмехаюсь я. Рицка поворачивается и смотрит на меня изучающе: — Хочешь научиться? — спрашивает он непосредственно и деловито. — Нет… — тяну я, улавливая в собственном голосе неуверенность. — Это просто, — объявляет Рицка, — нужно только иметь терпение… Он звучит так заманчиво, черт возьми! Но я уже поворачиваюсь к Соби, надеясь, что волосы теперь легко скрывают мое лицо, а значит и смущение. Соби улыбается, пока моет посуду. А потом он медленно пьет свой кофе, смакует его, в отличие от еды. А я хочу быть каплями на его губах. Чтобы он слизывал меня, забирая в себя. Я живу еще один день, и он вмещает почти целую жизнь. Пусть я не думаю, что всему этому придет конец, но словно пытаюсь что-то успеть. Соби дома не часто носит очки, но я привыкаю их с него снимать, привыкаю к тому, как он меняет мне повязку, а потом Рицка вдруг говорит об уроках и о том, как Соби нужно пойти с ним в кабинет, чтоб он не заскучал. — Конечно, — соглашается Соби, и я оглядываю их удивленно. — Ты тоже можешь пойти с нами, — Рицка всем видом демонстрирует свою королевскую милость, — если обещаешь, что не станешь… влиять на Соби. Очень трудно будет заниматься под твои придыхания. — Заткнись, — грубо прошу я Рицку, потому что знаю, он прав: рядом с Соби я полон восторженными придыханиями. — А мне нравится, — Соби подходит ко мне. — У тебя есть кабинет? — я поднимаю голову и смотрю на него насмешливо. — Как у настоящего профессора. И в нем, наверное, большой стол и дубовые книжные шкафы из прошлого. — Нет, там маленький стол и лаконичные светлые книжные стеллажи, — объявляет Рицка. Я фыркаю, а он продолжает: — Но у нас есть еще и мастерская. Ты совсем ничего не знаешь о доме, но жизнь не ограничивается спальней, — мудро резюмирует Рицка. — Рицка, — Соби почти смеется, — ты сейчас его дразнишь. — Я знаю, но это ты не провел ему экскурсию по дому, а я проведу. — Давай, — соглашаюсь я, пока Соби не возразил и беру его за руку сам, чтобы он не вздумал оставить меня с экскурсией наедине. — Хорошо, потом уроки, — соглашается Рицка и берет Соби за другую руку. — Начало уже положено — ты видел прачечную. Я улыбаюсь и чуть глажу ладонь Соби. В мастерской, рассматривая мои картины, Нисей говорит: — Мне кажется, это совсем не то, на что это похоже… Он переводит взгляд с картин на меня, и я отвожу глаза. Самый верный вопрос: «А на что это похоже?» — Бабочки самые красивые насекомые, но они все еще одни из самых хрупких существ. Их жизнь коротка, а их красота… лишь привлекает коллекционеров. Это всего лишь… аллегория. Я не знаю, зачем объясняю это, зачем объясняю так. Бабочки, распятые на тонком пергаменте, самое жуткое и красивое, что я видел. И не счесть раз, когда я чувствовал себя этой бабочкой, которую еще живой пронзают булавкой и оставляют себе. Рисуя, я повторяю это, выпускаю, иногда более вдумчиво, иногда менее, и на моих картинах они все еще кажутся мне живыми, могущими куда-то улететь, но это просто обман. Мысли невеселые, они никак не подходят настроению нашей экскурсии, и я пробую собраться, для чего глажу Нисея по спине. Соби говорит, и я понимаю. Они кажутся свободными и легкими, но летят к своему коллекционеру. Это аллегория смерти и, наверное, боли. В этом есть что-то невозможно важное и очень глубокое. А еще страшное. Рицка странно затихает и даже замирает. — Но на твоих картинах они все еще живы, а значит… все еще свободны, — говорю я, и Рицка вскидывает голову: — Как хорошо ты это сказал. То, что я всегда думал о них, — соглашается он. И в его словах явно тоже есть какая-то аллегория, пусть я и не совсем улавливаю, какая. Соби отвлекает меня от созерцания его картин, касаясь, и я без труда представляю его руки не поверх рубашки, а под ней. Мое желание рядом с Соби всегда возникает очень быстро и полно, оно почти и не заканчивается. Но хотеть Соби не кажется мне пыткой, наоборот, это тоже часть удовольствия, которым он не дразнит, но обещает неизменно сдерживая свои обещания. Я только вздыхаю, слушая их. И можно бы сказать, что оба они слишком юны, и потому… Но на самом деле они просто не до конца понимают про меня, и, как не объясняй, видно, не объяснишь, нельзя ведь почувствовать чувства другого… И я на самом деле до безумия рад, что они не понимают. Что они никогда не видели этих бабочек так, как я. — Искусство — это фантазия, не всегда реалистичная, — все же возражаю я им обоим. — Что там у нас по плану осмотра дальше? — Мою комнату мы осматривать не будем, — объявляет Рицка, видно, желая увести Соби от его грустных мыслей. А я чуть прижимаюсь к Соби бедром и опаляю дыханием его шею, я хочу сказать ему что-то важное, но не знаю что, и потому провожу языком по его подбородку, пока Рицка отвернулся. — Можно заглянуть в нашу, — предлагаю я. — Ты опять, — Рицка звучит разочарованно. — Нет, мы еще не посмотрели на зал и чердак, а на чердаке балкон… — Зал? — прерываю я его и уточняю: — Это такое место, где тренируются? — Что же это еще? — отвечает Рицка так, словно я сморозил глупость. А я переключаюсь на Соби: — Ты… все-таки тренируешься? — я скольжу руками по его спине вниз к пояснице, представляя себе, как могла бы выглядеть его тренировка. — Не рассчитывай, не он, а я. Соби это не нужно. Он только недавно тренировался, с тобой, например. Зато меня он учит драться. Рицка пытается присечь мои фантазии, но не меня. Он явно очень горд, а я снова завидую. Так сильно, что почти забываю обидеться на упоминание моего фееричного проигрыша. — А меня поучишь? — спрашиваю я у Соби. Рицка опаляет меня гневным взглядом. — Нет, — отрезает он, — ты уже тренируешься с ним, в спальне. А в зале — я. И я не нахожу достойного ответа. Наблюдая за их перепалкой, трудно сдержать улыбку, и я улыбаюсь, накрывая на мгновение руку Нисея своей. Мне не хочется огорчать Рицку, но, конечно, в совместных тренировках с Нисеем есть немало смысла. — Вы ведете счет? — спрашиваю я. — Ну, в смысле, кто кого больше уел? — Я выигрываю, — Рицка машет рукой. — Но я же великодушный, так что — это не важно. Ну пойдем… Он своим легким шагом идет вперед, ловя мою руку. В зале Рицка снова гордо оглядывает Нисея, хотя тут смотреть особо не на что — просто большое и пустое помещение. Но Нисей вольно или невольно оправдывает его ожидания, выдавая свое: — Вау, сколько места! Он обозревает маты, и выражение лица у него меняется, а пальцы выправляют мою рубашку из брюк. — Осторожно, — прошу я его, чуть склоняясь к его уху, — по плану еще балкон, тебе понравится. Нисей чуть кивает, но дыхание его не оставляет мне сомнений. Он смотрит на меня так, что… это все еще кажется странным и безумно приятным. — Ты опять придыхаешь, — замечает Рицка, но вдруг останавливается. — Ладно, я обещал быть великодушным. А потом мы карабкаемся на чердак по узкой железной лестнице и все же добираемся до балкона. Рицка даже пропускает Нисея вперед. Я выхожу на воздух и на свет из полумрака чердака, куда нужно залезать так, как будто это какая-то ужасно интересная игра. Я в такие не играл, думал, что выше этого, но на самом деле… просто было не с кем. И я немного заражаюсь настроением Рицки: уже впечатлен и готов удивляться. Балкон небольшой и открытый, его перила изящные, словно с картинки, и увиты то ли плющом, но скорее… виноградом? Он спадает с балюстрады балкона зелеными потеками, но я замираю чуть раньше, чем подхожу к краю, и опираюсь на поручень. Зелень винограда встречается с кустарником внизу, и это почти таинственные заросли. Балкон выступает из всего дома, и уже не кажется почти его частью — он купается в солнечных лучах, а солнце стоит высоко, точно напротив. Оно касается моего лица, заставляя щуриться, и разливается под ноги, под балкон куда-то вниз на дорогу, что стелется от дома вперед, без всякого забора или ограды. Это, наверное, задний двор, и дорога утекает в поле. Оно пестреет голубым, желтым, синим, красным — оно усыпано цветами, пусть я не могу их разглядеть, а дорога вьется и кажется винтовой лестницей прямо в небо. Глядя вперед, я представляю, как над этими цветами кружат бабочки, те, которых рисует Соби, те, которых никому не поймать. А потом чуть откидываю голову назад, и она оказывается у Соби на плече. Он обнимает меня и придвигается, давая больше опоры. И я закрываю глаза, сильнее запрокидывая голову. Жалея, что на глазах у Рицки поцелую не случиться. — Нравится? — спрашиваю я, хотя ответ читается по лицу Нисея.Я обнимаю его за талию, чуть толкая вперед, ближе к перилам, и сам смотрю перед собой поверх его головы. — Да. Очень, — отвечает он просто. Прикосновение тела к телу рождает легкое возбуждение, которое усиливается, когда Нисей чуть поворачивает голову щекоча меня дыханием. Рицка, позабыв о нас, сам сжимает перила руками и тоже смотрит вдаль. Этот почти сказочный мир ловит нас всех, этот почти сказочный момент, когда мы просто стоим рядом, думая каждый о своем. Мы стоим, словно завороженные, пока Рицка не напоминает: — Уроки… Видение тает, стоит отвести от него взгляд. Рицка слишком хорош, чтобы возражать ему. Да я и не хочу, а Нисей согласно молчит. День тянется дальше, как будто так было всегда — как могла бы чья-то чужая жизнь. Но я ловлю каждый момент, и мне нравится очень. Не только вид с балкона, не только поцелуи Соби, но даже подколы Рицки. А самое странное: мне как будто нравлюсь я. День заканчивается быстро, но я все равно успеваю последние полчаса переживать и ждать, когда… когда Соби останется только моим? Я сижу на постели по-турецки и снова жду его: Соби укладывает Рицку спать, а я не мешаю. Сегодня я не спешу раздеться, поднимаюсь и изучаю комнату Соби, чтобы занять время. Я обхожу вокруг, останавливаясь, запоминая вид и из этого окна. Оно выходит на главный вход и ворота, как, наверное, и все окна в жилых комнатах. Когда Соби приходит, я ступаю к нему навстречу, ловлю и сам прижимаю к двери. Я соскучился и говорю ему об этом, мой язык находит его губы и торопливо гладит их, уговаривая раскрыться. Я, наконец, проникаю руками под его рубашку и глажу каждый встречный шрам, задевая их пальцами, а потом повязкой на руке, так же, как мой нос и язык постоянно сталкиваются с бинтами Соби на шее. И мне нравится, что эти бинты теперь роднят нас, скрывая часть тела, скрывая одно и тоже имя.