Трудно быть богом

Я почти не помню, как и когда мы добираемся обратно до комнаты, а утром мне не хочется отпускать Соби и поразительно не хочется просыпаться. Зато Соби просыпается рано и окончательно, еще до того, как Рицка успевает прийти. — Останься со мной, — прошу я его шепотом, пока мозг еще не очнулся, обхватывая Соби руками, прижимаясь к нему, не желая никуда отпускать. Мой голос становится жарче и струится, обволакивая Соби собой, а я прижимаюсь к нему всем телом, зная лишь один только способ его задержать. И дело даже не в том, что я очень хочу — тело тоже пока еще не пробудилось ото сна — но я не могу разжать внезапно напряженных, немеющих рук. Мои пальцы под повязкой неожиданно болят, словно вывих вдруг дает о себе знать, хотя я уже почти позабыл о нем. А Рицка может заявиться в любой момент, но он отчего-то все не появляется, словно дает нам это время. Я осторожно глажу Нисея по голове, его слова звучат так… Гораздо более значимо, чем просто нежелание со сна отпускать меня. — Я бы хотел, — отвечаю я. — Но… У нас всех есть, наверное, час или около того. Может, даже больше… Сеймей любит тянуть, когда уже чувствует, что загнал жертву. А я бы хотел иметь право пообещать Нисею, что останусь или хотя бы вернусь, но могу лишь мечтать об этом. — Сегодня надо встать пораньше, — произношу я ничего незначащую отговорку. — Не сердись. Я отпускаю Нисея медленно, продлевая все эти ощущения, как приятные, так и болезненные. Наверное, он смотрит мне вслед, но я не оборачиваюсь. В коридоре уже настойчиво пахнет кофе, который сегодня убежал, и это тоже предвестник. Я знаю, что за окном еще солнечный день, еще тепло, но это изменится так скоро… Оставаться в постели без Соби мне не нравится, но я все не встаю — так хочется снова уснуть или хотя бы с головой уйти под одеяло. Но я терплю, не позволяя себе сделать этого и пытаясь уловить, что со мной происходит. Я не понимаю, но тревога почти зашкаливает, и меня подрывает с места. Я натягиваю брюки и рубашку Соби и сбегаю по лестнице. Рицка рубится в какую-то видеоигру, устроившись на диване с ногами, такой похожий и не похожий на Сеймея. А я вдруг обнаруживаю себя, задаваясь вопросом: нравится ли мне играть в игры? Но я… не знаю. Я играл в них с Сеймеем, и это было хорошо, я читал те же книжки, что и он, чтобы обсудить их с ним, и это тоже было… хорошо, я учился драться лучше и лучше, потому что Сеймей этого хотел? Мои дни были удивительно полны, я всегда был занят и точно знал, что делать. Не возникало ни одного вопроса о цели или смысле. Сеймей ставил цели, и он один был смыслом. Заполняя меня целиком, он стал целым миром. И сейчас мне вдруг страшно думать об этом, и я не могу понять, где же в этом мире был я? Я не говорил с Сеймеем уже несколько дней, а словно… несколько…лет? Словно какое-то колдовство вдруг пало, и я впервые задумался о том, что же нравится мне вне Сеймея. Слишком мало времени для ответа, но… один из них сейчас спускается по ступенькам и поправляет очки. И ничто не нравилось мне так сильно, как то, что было ночью. Все вместе… Соби разогревает завтрак и раскладывает еду по тарелкам, и, вглядываясь, я вижу за его расслабленностью бешеное напряжение. Каждый его мускул на изготовке. — Рицка, иди завтракать, — Соби произносит это совершенно пустым голосом. Рицка отвечает вдруг резко: — Я не буду. И все это кажется безумно странным. Я оглядываю их, успевая подумать о том, что их разум наверняка открыт, и я мог бы прочитать мысли, узнать, что происходит, но я понимаю сам прежде, чем решиться на этот приемчик за их спинами. Соби захлопывает окно резко, даже стекло дрожит. Солнце исчезает так, словно его и не было, словно оно вдруг схлопнулось и погасло. За окном растекается серая мгла, такая… будто нежданно негаданно сумерки приходят посреди утра. Они вырисовываются за окном, тусклые и вызывающие своей серостью, они стирают границы. Я еще не вижу, но знаю: там за окном начинает накрапывать дождь. Такой легкий, в пол-силы. И ледяной, острый, как иглы. Не знаю делает ли Сеймей это специально, но всякий раз, когда он недоволен, погода меняется на эту. Все вокруг меня приходит в движение, хотя и Соби и Рицка не шевелятся, но силы природы говорят о «его» приближеньи. А мне все еще кажется простым, я же знаю, чего хочу. Только в груди все сжимается, а у меня нет выдержки Соби, я падаю на стул и, вытянув ноги, достаю сигареты. Я разрываю их молчание и… больше не чувствую своей связи с Сеймеем? Я не знаю, когда именно он придет но, пока еще есть время… Я подхожу к Соби и выдыхаю дым ему в рот, чуть касаясь губ губами, смотрю в его голубые глаза, в которых больше нет света и прошу: — Поменяй мне повязку, Соби, так, чтобы пальцы были свободны, а запястье зафиксировано. И на вторую руку нужно тоже. Я киваю прежде, чем удивиться. А еще через секунду понимаю: это ничто иное, как подготовка к драке. Драке против кого? Выбор на самом деле небольшой. — Схожу за бинтами, — говорю я, а Рицка дергает ушками тревожно и недовольно, но помощи не предлагает, как не идет и завтракать. Путь в ванную кажется мне очень долгим, просто потому, что я не хочу идти, не хочу возвращаться… А вот вернуться из душа к Нисею хотел. Но уже не застал. Вместо завтрака, Соби накладывает мне новые бинты. Он успевает закончить с больной рукой и начинает здоровую, пока я успеваю задуматься, что Сеймей, наверное, специально растягивает время. И оно давит, ожидание это не похоже на то мое прежнее, другое, и меня оно задевает явно меньше, чем Соби или Рицку. Никогда бы не подумал, что такое возможно. Я не читаю их мысли, словно боюсь узнать, что там, когда каждый из них ждет «его». Также как недавно я ждал от Сеймея чего угодно: внимания, одобрения, прикосновения, хотя бы приказа — они сейчас ждут его самого. Тревога все поднимается. И я вижу больше, ярче и поправляю очки Соби, но не снимаю их. Стук в дверь раздается прежде, чем Соби успевает закончить с моей второй рукой, хотя он уже справился с запястьем. У двери, наверное, есть звонок. Но стук повторяется, множится ударами капель о землю и о стекло, отражается, заполняя собой тишину. Я представляю себе Сеймея в черном длинном пальто, черной водолазке и узких черных джинсах. Он всегда невероятно эффектен, а встретив, его очень трудно забыть. И я помню. И сжимаю зубы, потому что с языка чуть не срывается детское: «Не открывай». — Рицка, — прошу я, не поднимая глаз от руки Нисея. — Нет, — отвечает он, но ставит игру на паузу. — Идем, — киваю я Нисею, чуть сжимая бинт в руке. В этом странном положении, когда я словно привязываю Нисея к себе этой повязкой, мы подходим к двери и я нажимаю на ручку. Сеймей улыбается, а я разворачиваюсь к Нисею, продолжая свою работу. Мое единственное спасение сейчас не думать ни о чем другом. Капли драгоценными горошинами блестят на плечах и волосах Сеймея, но он не кажется ни мокрым, ни жалким, лишь окидывает нас оценивающим взглядом и шагает вперед, не дожидаясь приглашения. — Ты не справился, но я пришел, — говорит Сеймей и смотрит только на меня. От его взгляда и голоса по телу расползаются ощущения: главное среди них — боль, словно он ударил меня. Это так… привычно? И так… тяжело. В этом больше нет предвкушения, а во мне нет желания оправдаться, и я просто молчу, пряча взгляд, изучая носки ботинок Сеймея. «Он пришел!» — кричит кто-то внутри, и я беззвучно и странно безрадостно повторяю: «он пришел». В этом нет радости, хотя я… Достал Сеймея? Все же вынудил, но… Сеймей сейчас, как то отчаянное желание, которое исполняется тогда, когда больше уже не ждешь, не надеешься, даже не хочешь — когда в нем нет никакого смысла? — Очень хорошо, что Соби уже подлатал тебя. Пойдем, ты задержался очень надолго. И даже не пытался… Впрочем, не важно. Это только между нами. Потом… Сеймей обещает мне так много? На самом деле он не требует, скорее уговаривает, заманивает, приглашает? И мне бы отмереть — сделать шаг к нему, поймать его дыхание, но… От этого «между нами» у меня немного кружится голова: я вспоминаю наше всяческое «между нами», и к горлу вдруг подкатывает тошнота. — Сними рубашку, она не твоя, — приказывает Сеймей. Точно так, как Рицка и предупреждал. Просто, внятно, без права отказаться, без права решить иначе. Пальцы мои сами собой поднимаются, касаются верхней — второй застегнутой пуговицы. Нет! Рука так и застывает, в тревоге подергивая пуговицу, почти отрывая. Оказывается, что это ужасно… тяжело: не слушаться его, не действовать по привычке. А взглядом Сеймей словно уже снимает с меня рубашку, скользит по плечам, смещается к груди и расстегивает пуговицы сам, одну за другой, высвобождая их из тугих петель. И я почти перестаю дышать, не переставая чувствовать тошноту. Нет! Я стискиваю рубашку, застегнутую, но так словно не даю ей разойтись под взглядом Сеймея. — Раздевайся, — говорит Сеймей, и я знаю, как это звучит, а потом вдруг чувствую, как его воля касается моей, как… Его приказ готов стать моим действием, его слова становятся заклинанием. И у меня нет времени для отпора, нет времени сплетать слова, подбирать их — остается только одно: — Нет, — отвечаю я Сеймею единственное, что звучит во мне так ярко, встряхивая остриженной головой. Волосы рассыпаются, частично закрывая лицо, отгораживая меня от него, давая право на лишний вдох. Я больше не хочу его в своей голове, его нигде, я почти боюсь его рядом, но преодолеваю этот страх. И… не является ли все, что я делал, лишь его ментальной магией, которую я пропустил? — Я не пойду! — заявляю я твердо, но моего накала не скрыть, и голос чуть звенит от напряжения. Сеймей будто не удивляется, задумывается не дольше, чем на секунду: — Что они с тобой сделали? Ты же знаешь, Соби умеет влиять на воспоминания, как он изменил твои? Усмешка лишь в глазах Сеймея, но я вздрагиваю и поворачиваюсь к Соби, вдруг начиная сомневаться… В себе, в нем, в реальности — во всем. Это сомнение шатает все: все то, что я понял, все то, что я чувствую сейчас, все то, что было… а, может быть, не было вовсе? Я захлебываюсь сомнениями — Сеймей выбивает почву у меня из-под ног так легко, словно ее и не существовало. «Что?» — думаю я, но сведенное горло не издает ни звука. Сеймей приподнимает руку, изображая движение, он мысленно, через расстояние и время, убирает прядь от моего лица, и я отражаю его движение — делаю то же самое, таращась на него. — Молчи, — велит Сеймей Соби, — не говори ничего, я сам все… Ему объясню. Я чуть прикрываю глаза, чтобы не видеть, чтобы не исчезнуть, и под стиснутыми веками вспыхивают чувства. Даже если воспоминания не те, то изменить чувства невозможно. Они живут внутри полные минувшей ночью, полные желанием, полные тем, как… мне нужен Соби, тем, как мне хорошо с ним, как хорошо быть полным им! Это не подменить, но мне так нужно услышать… Повинуясь приказу, я молчу. Я бы так и так делал это, потому что любые слова — это оружие в руках Сеймея. Нисей не снимает мою рубашку, и это внезапно имеет так много значения. Я не смотрю на него специально, чтобы осталась надежда, что Сеймей не поймет до конца, зато заканчиваю с рукой Нисея. Закрепляю бинт, но не отхожу. Рицка легкой тенью двигается от дивана к нам, и встает так… как мог бы встать перед боем, но точно за спиной Нисея. Словно сегодня он выбрал, его своим бойцом? Рицке так страшно довериться мне? Так страшно смотреть, как я уйду? Горло сжимает судорогой и виной. Рицка не смотрит на Сеймея, не смотрит на меня, он собирается руководить Нисеем, глядя в его макушку. И я чуть отшатываюсь. — Привет, — Сеймей вдруг здоровается с Рицкой, отдавая ему все свое внимание. — Ты пришел встретить меня. Ты скучал, Рицка? Голос Сеймея вдруг обретает всю полноту, смысл и суть, завораживает глубиной и вибрациями. Сеймей почти улыбается, и раньше я бы извелся от ревности, но сейчас чувствую совсем другое и напряженно жду того, что еще скажет Сеймей. Что предложит Рицке, что объяснит мне? — Обнимешь меня, Рицка? — голос Сеймея звучит ужасно иначе, чем всегда. — Закрой уши, тебе не стоит этого слушать, — советует ему Сеймей. Именно советует и предлагает, не приказывает, а потом снова смотрит на меня. — Я хотел проверить тебя, Нисей. И что же… Ты даже в душ не сходил? От тебя разит сексом. Я оставил тебя всего на несколько дней, но ты… отказываешься возвращаться… домой? Ты предаешь меня, Нисей? Тебе было так нужно, чтобы тебя выебали? — Сеймей эффектно приподнимает бровь. — Настолько, что и Соби сгодился? Кто угодно бы подошел? — Сеймей кривится в усмешке. — Посмотри на себя… Он не говорит, но я и так слышу «ничтожество» в его голосе, в его интонации. — Если ты задумаешься, то и сам поймешь насколько жалко это выглядит. Ты выглядишь. Соби не интересует секс, его тело лишь инструмент. Он сделал это потому, что я так хотел, — заканчивает Сеймей. Пол под ногами расходится, земля еще раз уходит у меня из-под ног, она то ли горит, то ли растекается, потолок падает сверху, щеки вспыхивают, а в груди нет места вдоху. Я пытаюсь помнить, что все слова Сеймея неправда, но ведь он говорит… правду. Любой? Кто угодно? Инструмент? Сеймей так хотел? Что?! Я никогда не думал об этом, не оставил и шанса, но… Что если Сеймей приказал Соби, а не мне? Глазам больно смотреть и больно не видеть. Больно! И я… Я смотрю на Соби: мне нужно, чтобы он сказал хоть что-нибудь, так нужно! Пожалуйста… Сеймей знает, что достал меня и чуть улыбается: — Если я прикажу Соби трахнуть тебя здесь, сейчас, он это сделает. Будет очень интересно, правда. Он даст тебе то, что ты хочешь, то, чего ты так ждешь, сделает с тобой все, что я прикажу, чтобы потом… уйти со мной. А ты будешь послушен, Нисей, ты не откажешь. Мне или ему? Шлюха… — резюмирует Сеймей, и я умываюсь этим дерьмом, едва стоя на ногах. — Ты станешь стонать под ним и… Тебе понравится? Забавно, я так и не выучил тебя. А предатель мне точно не нужен. Хотя я могу иногда позволять Соби трахать тебя снова. Это даже любопытно. Ты станешь приходить, чтоб он сделал это? Это не вопрос — ты — станешь. А я — прикажу. А Соби не воспротивится. Я не понимаю, как мы оказались в этой точке. Откуда она вообще взялась, как оказалось так, что Сеймей пришел вовсе не за мной, а… за Соби? И уже неважно, смогу ли я выстоять, смогу ли что-то решать. Сеймей отбирает у меня сам воздух. Мне так нужно, чтобы он замолчал, что я почти готов умолять… А он смотрит на Соби и говорит: — Соби, иди сюда. Ведь из нас двоих ты всегда выберешь меня. Скажи ему, что он тебе не нужен. Не тяни. И пойдем отсюда, у меня на сегодня еще есть планы, и мне нужен боец. А у Рицки теперь останется Нисей. Не слишком много, но сгодится на какое-то время. — Соби… Я пытаюсь сказать хоть что-то, но губы лишь беззвучно шевелятся. Становится почти не важно все, что еще добавит Сеймей, все, что он знает обо мне, все, что понял. Я согласен быть кем угодно, пусть даже шлюхой, но я не знаю, как жить, если… Я не пытаюсь понять было ли что-то из этого игрой или планом Сеймея, я забываю о том, что умею. Важно лишь то, что Соби сейчас… уйдет. Оставит меня? И я пытаюсь найти хоть какой-то выход. — Ты не нужен ни мне, ни ему, Нисей. Даже Рицке ты не нужен, и я найду ему кого-то получше, хватит пары дней. Тот, кто так легко предал один раз, предаст и в другой. Если найдется тот, кто трахнет тебя получше, как быстро ты захочешь остаться в новой постели? О поступках будущих говорят поступки предыдущие, — цитирует Сеймей, и к его словам не придраться. Я сгораю от стыда и кусаю губы, скусывая с них многочисленные «нет», чувствуя кровь на языке, глядя на Соби. Я знаю — он поверит Сеймею. Кажется, я уже стою на коленях. Сеймей когда-то меня с них поднял, а сейчас вернул мне мое место. Это мое место? Тело почти не слушается, но кулаки вдруг сжимаются, я понимаю это по тому, как натягиваются повязки, как я пытаюсь задышать. Пытаюсь объясниться с Соби, потому что… как бы логично не звучали слова Сеймея, это не так. Не так! А Сеймей смотрит на Соби, и я знаю это его выражение, его взгляд, в котором жест, его слова: — Соби, иди сюда, — снова и снова пронзающие мою жизнь. То, как особенно это звучит, то, как Соби всегда слушается и следует за. Ком встает в горле. Сейчас это больнее и больше, чем раньше. Потому что Соби не просто пойдет с Сеймеем — он уйдет от меня. — У тебя противоречивые приказы, Соби должен молчать или сказать? — вдруг вмешивается Рицка. — А мне очень нравятся все твои бойцы, и я рад, что со мной ты ими делишься. Это так… Щедро. Настоящий старший брат, да? Голос Рицки вдруг становится совсем мягким, и он бросает в воздух: — О чем мы все только думаем? Не удержавшись, я смотрю на Рицку. Он намекает на способности Нисея: хочет, чтобы Нисей увидел наши мысли. А все, на что хватает меня, это просто стоять, не делая этого шага к Сеймею, лишь оттягивая время и приближая его недовольство. Но мне, признаться, давно уже не страшно с недовольством Сеймея. Я бы хотел заткнуть его. Сказать, что он не смеет так говорить о Нисее, проорать ему в лицо, что мы оба знаем: я был с Нисеем сам не по его указке. Что да, конечно, я не могу его ослушаться, но в этом нет ни капли правды. О том, как я ненавижу его. Я бы так хотел ударить Сеймея, что костяшки пальцев белеют от усилия, с которым я сжимаю кулаки. От усилия, которым я все еще не делаю шаг. Рицка же качается с пяток на носки и думает вслух: — Ты всегда так критикуешь Соби, но всегда зовешь его с собой. Наверное, он и твои воспоминания меняет. И мне внезапно хочется зажать ему рот рукой — не потому, что я не согласен, но потому, что этот намек Сеймей может и не стерпеть, а я хочу защитить Рицку. Не знаю, как действуют слова Рицки на Сеймея, но на меня они выливаются ушатом воды. Ледяной, отрезвляющей и какой-то… живой? Я делаю вдох. Потому, что Соби хоть и не возражает, но все же не слушается. Потому, что Рицка не закрыл уши и довольно внятно сообщил мне, что он… все же и так пропустил мимо ушей все слова Сеймея на мой счет. Я делаю небольшое усилие, но другого и не нужно: Соби не прячется — его мысли полные чувствами захлестывают меня изнутри. Но я не нахожу ни одной про то, что я полное дерьмо, зато несколько о том, как он хотел бы возразить Сеймею. Это придает сил. Даже жаль, что я не могу посмотреть на Рицку. Его мысли мне читать уже не нужно, я и так слышу, как он… хочет того же, чего и я. — Я не отдам тебе, Соби, — говорю я, сжимая руку Соби в ладони, прежде, чем отпустить. — Я тоже, — вдруг заявляет Рицка. И я решаюсь на большее, поворачиваюсь к Соби, обращаясь к нему одному: — Я не отпущу тебя, даже если ты повторишь все «его» слова, скажешь то, что «он» велел. Вот теперь лицо Сеймея меняется — это, наверное, выражение крайнего удивления. — Не сможешь. Ты слабее, — отвечает Сеймей, справившись с этим. — Да, — соглашаюсь я, но… он со мной. Я киваю за спину, стараясь не дать сомнениям взять надо мной верх, зато чуть заступаю Рицку собой, потому что… Потому что — это мой способ сказать спасибо. Со всем тем, что наговорил Сеймей можно разобраться и потом, а Рицка позволяет мне помнить не о том, что Сеймей делает со мной, а о том, чего хочу я. О том, как чувствует себя Соби. И даже сам Рицка. Он дарит мне немного воли и немного правды — это мало, но бесценно. — Пора заканчивать этот разговор, — выдает Сеймей, не шелохнувшись, не усомнившись. — Соби, ты только собственность. Ты принадлежишь мне. Я твой хозяин и я велю тебе идти, — заканчивает Сеймей. Я слушаю эти вот слова Сеймея и… впервые он в таком состоянии, что вынужден… вслух озвучить Соби правила игры. Как часто они их обсуждали? Гнев внутри меня вдруг вспыхивает, горячий и сильный. Слушать, когда Сеймей говорит обо мне лишь нестерпимо и больно, но в ответ на его слова к Соби я только взвожусь. Так, как это было в школе: в момент, яростно и бездумно. В этом нет расчета, но… Я делаю шаг, выбрасывая руку вперед. Как в самой обычной драке — между людьми, а не учениками академии. Мой кулак поразительно легко достигает цели. Сеймей вытаращивает глаза, ударяясь затылком о дверь — под глазом у него скоро растечется банальный синяк. Он шипит — не от боли, а от недовольства — и встает в боевую стойку: — Идиот. Ты снова проиграешь. Это похоже на приказ, но я больше не подчиняюсь Сеймею. — Соби, защищай меня! — велит он. А я разворачиваюсь к Соби, очень надеясь, что… мне не придется с ним подраться, даже ради возможности удержать его, дать ему то, что он хочет на самом деле. Мне так нужно знать, что Рицка… И правда не побоится выйти против Сеймея, используя меня как своего бойца. Пусть не так, как Сеймей и Соби, но вдвоем мы с Рицкой будем сильнее, чем по одиночке. И я на изготовке, чтобы помешать Сеймею добавить к приказам ментальное подчинение, но он лишь смотрит и, кажется, не сомневается: и без прочих воздействий Соби встанет на его сторону.