Трудно быть богом

Я разжимаю уже почти сведенные судорогой руки и заступаю Сеймея. Он чертовски умен и изобретателен, но так до конца и не понял силы слов. — Защищать, значит не давать ударить, — говорю я тихо, и голос шаркает по горлу, царапая, как и всегда, когда после приказа молчать, обнаруживает себя. Я знаю, так я даже снова учу Сеймея, но мне гораздо важнее то, что я объясняю это Нисею и Рицке. Было время, когда я верил, что могу что-то объяснить Сеймею, что он слушает меня, что пытается понять. Так отчасти и было, но он всегда делал это лишь ради возможности потом ударить меня больнее. Будь это иначе, я бы просто попросил его уйти, даже пошел бы с ним, лишь бы он оставил Рицку и Нисея в покое. — Ты забываешься, — выплевывает Сеймей почти зло, но я, кажется, успеваю понять, на что рассчитывает Соби. Если я достану Соби, то попадет и Сеймею. И Соби… Даст мне себя избить? Соби поступает ужасно умно. У меня всегда были проблемы с нравственностью, но я отчего-то медлю, не в силах теперь ударить Соби. И я сплетаю слова. Иллюзии и так даются мне не очень легко, но сейчас я создаю их для себя — это сложнее. Я бью Соби под ребра, видя перед собой своего отца, наблюдая, как лицо Сеймея за его спиной искажается болью, чувствуя, как Рицка стоит за моей спиной, но пока еще не решается вступить. Наверное, это один из таких разов, которые описывают, как странные и не объяснимые приступы Соби. Он не подпускает меня к Сеймею, но позволяет себя бить. Нам не нужны слова. Я слишком хорошо помню: передо мной это Соби, как бы он ни выглядел. И странно было рассчитывать, что Сеймей станет это терпеть: — Убей его, — приказывает Сеймей. — Так, чтоб Рицка остался жив. И это уточнение, эта странная больная слабость Сеймея дает мне шанс, ведь Соби получил право медлить, а я время найти встречные слова: — Когда Сеймей говорил обо мне я верил, но ты знал — это все… неправда! Я наконец-то говорю это. — Но и все, что он говорит о тебе — неправда! Это просто слова, в них нет ни истины, ни даже правды. А правда в том, что у тебя есть выбор, Соби. И у тебя есть я. Я замолкаю и не знаю, как точно сумел подобрать, насколько верно сформулировал — станут ли мои слова тем, что Соби хочет услышать? Но все они правда, и в этом их сила. Как и в том, что в них мои настоящие чувства. И чувства Рицки тоже в них, ведь теперь я ощущаю его взгляд, который останавливается на мне, и сила во мне растет. Я развеиваю свою иллюзию, чтобы видеть Соби и только его. Мне не страшно умереть от его руки, но… это не моя смерть. Я не могу умереть прежде, чем Соби станет свободен. А после — не хочу. — Я тебя отвоюю… — говорю я. Эти слова точные и почти совершенные. — Даю слово. Я ныряю в мысли Рицки, поскольку он молчит, не давая мне никаких подсказок. Он таится не от меня, а от Сеймея, и это… даст нам фору, если Соби станет драться со мной в полную силу. Мыслей у Рицки слишком много, но я улавливаю главные. «Дай ему еще не больше тридцати секунд, и если Соби не сумеет — просто выруби его. Выруби, и Сеймей останется один.» «Не сомневайся, не жди, давай!» «Или стань его жертвой» — мысль вдруг пробивается сквозь все другие и впивается в самое мое сердце, выворачивая все наизнанку. «Или бойцом. Стань бойцом Соби». Рицка не отпускает мое сознание. Я знаю: ничего не получится — невозможно. Но Рицка, как умалишенный, думает о том, что все это такая же глупость, как и слова Сеймея. И если забыть о том, во что все слепо верят, не давая себе воли ставить привычный уклад под сомнение, как и то какое место дал мне Сеймей, чему учил — можно изменить все, можно сделать по- своему. Мне очень жаль, что у меня нет времени увидеть лицо Рицки сейчас. Но я хочу свои тридцать секунд с Соби до того как… Слов очень много, и я тону в них. Приказ Сеймея горит в моей голове, и вдруг сталкивается с чем-то, с чем-то… Чего не ждал даже я, а значит не ждал и Сеймей. — Нет, — шепчу я, и голос снова рвет меня изнутри, и хотя так быть еще не должно, но имя Сеймея на моей шее уже наполняется кровью. — Не смей. Я все еще смотрю на Нисея, но говорю это Сеймею. Он не смеет так поступать. — Он твой боец, а я лишь суррогат, собственность. Начиная разматывать бинты на шее, я поворачиваюсь к Сеймею. — Это имя, — мой голос падает до шепота, сдавленный хрипом и болью, — и его тоже. Нельзя же убить своего… соулмейта, Сеймей. И кто теперь скажет, чей я? Эти слова даются мне сложнее многих заклятий, многих драк, и я внезапно падаю на колени. Но меня вдруг наполняет удивительной силой, я узнаю ее — это Рицка. Он не требует, он просто отдает, он просит. «Встань.» «Держись.» «Я с тобой.» И это, как и всегда, много больше, чем «ты мой». По большому счету ни у меня, ни у Рицки нет имени, но мы есть, и я поднимаюсь, и снова смотрю на Сеймея. У меня не так много сил, но я могу сказать ему то, что думал бы и Рицка: — Уходи. Не в силах удержать внимание на Сеймее, я впиваюсь взглядом в обнаженную теперь шею Соби, увитую то ли колючей проволокой, то ли шрамом, ребристым и ярким. Имя под удавкой горит красным. И мне уже не важно, кто боец, кто жертва, это все кажется ужасно глупым и совершенно незначительным. Также как Рицке, который не боится нарушать правила, не боится стать изгоем, не боится быть слабее, и его связь с Соби сильна несмотря на разницу имен. Это та, другая связь, о которой говорил Соби. И по всем законам Сеймей — моя жизнь, у нас с ним одна судьба на двоих, но я тоже больше не боюсь быть изгоем. Я хочу быть изгоем рядом с Соби, хочу сам выбирать свою чертову судьбу и того, кто ею станет. Я думаю все это, пока встаю рядом с Соби, разматывая свою руку. Я не владею навыками передачи энергии, но я хочу отдать свою Соби, независимо ни от какого предназначения. — Ты сказал. И будет так, как выбрал ты, — шепчу я, не скрываясь целуя Соби в висок, чувствуя, как моя сила входит в него. Сеймей смотрит на нас, и он в гневе. Он останавливает свой взгляд на мне. — Глупо… — Сеймей усмехается. — Ты не сможешь без меня… жить. Ты же помнишь, как это было, Нисей. Все вокруг казалось пустым и тухлым, бессмысленным, ничто тебе не нравилось… И никто. Если я уйду, а ты не пойдешь за мной — так и будет. Ты отдал… и никому не восполнить твой резерв. Я правда помню. И воспоминания приходят нестройной чередой, пестрой лентой вяжут меня по рукам и ногам, сдавливая горло. Я помню. Помню, как это быть никем и ни с кем. Помню, как давиться обидой, подыхая от бессилия хоть что-то изменить. Помню, как можно даже кричать — в пустоту, никто не услышит. Готов ли я на это чувство снова? Но его же не было! Не было все это время рядом с Соби. Сеймей не отводит взгляда, глубокого, взрезающего грудь, взгляда в самую суть — в меня. Он выучил меня, изучил, разгадал? Наша связь не может совсем угаснуть. Я чувствую его волю, и как она становится моей, как Сеймей стирает тем самым долбанным ластиком все мои многочисленные «хочу», подменяя их своими. Голова кружится. Но я держу Соби за руку, точнее держусь за его руку, не отрывая взгляда от ярко красных букв на его шее. И не знаю, что делать. — Не стоит делиться силой, если не умеешь. Это не твое. И теперь ты пойдешь со мной. Потому что я так хочу. И не важно, чего хочешь ты. Внезапной своей переменой Сеймей огорошивает меня, заставляя сердце корчиться в муках, сжимаясь от внезапной боли. Я вдруг понимаю все, о чем говорил Соби. Вот теперь я не хочу — я почти ненавижу Сеймея за эти слова и за то, что у меня нет сил противостоять ему. Как и положено жертве, он владеет мной, и в экстренной ситуации берет управление на себя, подавляя мою волю. А вместе с ней и меня всего. — Я не хочу, — шепчу я, и этот шепот почти все, что во мне осталось, вместе с огромной тяжестью в груди. А еще любовью, которая отчего-то отказывается побеждать судьбу? Побеждать предначертанное? И так странно понимать: то, что я чувствую к Соби, это… связь? И она зовется любовь. И имя не имеет к ней никакого отношения. Понимать все, когда я не могу за это драться, когда пусть не разумом, но телом моим уже владеет Сеймей — совершенно немыслимо и несправедливо. — Его просто этому не учили, но это тоже — выбор, — говорит Рицка, уверенным, но все равно чуть дрожащим голосом, а потом вдруг выкрикивает: — Соби! Ты можешь. Если ты можешь это для себя, то можешь и для другого. Давай! Моих сил хватит на вас обоих. Не потому, что так кто-то решил, не потому, что меня так научили, не потому, что кто-то когда-то написал, а потому что я так решил. И мне плевать на все долбанные правила. Голос Рицки падает, но остается звучать: — Нисей прав, Соби, говори, и никто не сможет помешать. Решай. И как бы ты ни решил, я с тобой. Я не до конца могу понять, чего же все они хотят… для меня мир сужается, в нем маячит только улыбка Сеймея и его холодный взгляд. «Ты пойдешь со мной.» Сеймей опять передумывает, опять выбирает Нисея. И ему нравится верить, что это ранит меня. Пальцы Нисея, так недавно сжимающие мою руку, неумолимо расслабляются, но он все еще шепчет: «Не хочу». И Сеймею это только на руку. Гораздо интереснее ломать того, кто покорятся не хочет. Я знаю, что пытался отдать мне Нисей. И это в общем-то работает, но… — Чтобы драться с тобой мне нужны не магические силы, — я заставляю себя смотреть на Сеймея. — Я бы предложил тебе свою жизнь в обмен на его, но ты посмеешься. У тебя ведь и так есть они обе. Так легко, Сеймей. Столько драмы, столько боли, чтобы потом Рицка много думал о том, как слабы человеческие обещания и чувства, чтобы Нисей больше не поверил, будто у него есть право любить и решать… Что бы ты ни хотел раньше, что бы любой из нас ни сделал, ты найдёшь способ ранить. И верно, я уже твое орудие, все уже произошло. Я так устал от тебя, от твоей чертовой предсказуемости… На лице Сеймея не происходит никаких изменений, ему, скорее всего, забавно смотреть на меня, а может скучно. Но ведь кроме него у нас есть зрители. Я перехватываю руку Нисея, и уже сам делюсь с ним силой. Это несложно, но это неправда. Как я могу ему обещать, если я все еще просто руки Сеймея. Так часто, как он того хочет. — Тебе ведь не совсем нужны… мы. Нисей — это лишь способ сдерживать меня, как и наоборот. Отдельный кайф стравливать нас. Но я обещаю, это зрелище тебя больше не будет впечатлять, как раньше. Мне казалось, что вся моя жизнь была ради встречи с Сеймеем, что в нём суть и смысл всего, что ему я правда… нужен, и это стоило всего меня. Но сейчас я вижу: ему не нужен никто, для его целей подойдёт любой из нас. И я вдруг помню, знаю, как мне на самом деле всегда было рядом с Сеймеем. Совершено невыносимо, одуряюще жарко, бешено необходимо действовать, доказывать… Оправдывать ожидания — трудно каждую минуту. И дело не во мне, раз с Соби и даже с Рицкой мне оказалось не так. Я думаю о всех чёртовых правилах, что нас окружают, зажимая в тиски, и о том, что Рицка не безумец, он просто снова и снова делает выбор. А в словах Соби столько отчаянья и боли. Но и в этой боли есть сила. Соби касается меня, и я наполняюсь этим его жестом. Этим… прикосновением, ворованной нашей близостью, прямо под взглядом Сеймея. Соби отказался меня убивать, и это говорит обо всём. Его боль во мне оборачивается, как всегда — гневом. И это то, что нужно. Потому что… Соби я нужен. Во всех смыслах этого слова. Впервые я уверен и… могу что-то дать. Я могу защищать его. И тогда он сможет касаться меня снова и снова, а я смогу оставаться рядом. Я поворачиваюсь к Сеймею, наполненный тем, чему нет названия, и злой. Мне не нужно смотреть на Соби, его я чувствую, и наша, ни хера не магическая, не предначертанная связь растет с каждой минутой проведенной вместе. Похер, что медленнее и менее эффективно, чем может быть! А может и не медленнее… — Я смогу жить без тебя. Я ведь уже жил и хуже не будет. Есть люди, которые никогда не встречаются, но живут. Где-то есть предназначенный, истинный боец Рицки, но оба они живы, пусть и не вместе, — я говорю, улыбаясь. — И Рицка был счастлив до того, как ты пришёл. И я буду. Я… Не… Хочу… Быть с тобой. «Я хочу остаться с Соби,» — знаю я и делаю шаг вперёд, ведь у Соби почти нет сил — он не успеет помешать. Откуда-то я знаю — он даже не станет пытаться. Я бью Сеймея под дых кулаком, а потом ещё раз коленом в живот. Он захлёбывается вдохом, кашляет, и его глаза расширяются. Он стискивает зубы, но ответить нормально не может — Сеймей дерется плохо. — Ты — ничто без Соби или… без меня, — говорю я со всем превосходством, на которое способен. Теперь я верю в это — реальность такова, какой я хочу ее увидеть? Точно… Сеймей больше не может до меня добраться: между нами стена из моей веры, моих чувств и моих желания. Моя воля больше не принадлежит ему. — Я больше не твои руки, — выплевываю я, хватая Сеймея за волосы, и разбиваю его аристократичный нос о своё колено. Брюки окрашиваются кровью. — Пусти, — вдруг вскрикивает Сеймей. Так на него не похоже, так, мать твою, ново. Как бы он ни влиял на Соби, как бы ни влиял на меня — это уже не важно. Я представляю, что Соби все ещё касается меня и вспоминаю прошлую ночь. И позапрошлую. А Соби отдаёт мне столько, что… Пусть это не магические усиление, но это — больше. Я бью Сеймея снова, и в этом даже есть свое удовольствие. Мое удовольствие. Но даже Рицка не спешит останавливать меня. — Я стану руками Соби, настоящими, теми, что несут его, а не твою чертову волю! Слова сплетаются сами: я атакую Сеймея психологически, вдруг понимая, какие нужны. — Твоя власть так велика лишь потому, что тебе её дали. Но я забираю себя себе. У тебя нет больше власти надо мной. Глаза Сеймея расширяются ещё, он теряет контроль, и боль, пусть всего лишь физическая, проступает в его чертах. И я пускаю в ход, все чему он меня научил. Ничто не обучает так, как живой пример? — Это ты жалок, ничтожен и слаб. Ты не можешь быть один, пусть и не чувствуешь ничего. Но тебе всегда нужен кто-то… А нет никого, кто бы по своей воле захотел с тобой остаться. Сеймей кашляет, а из его разбитых губ и носа на подбородок стекает кровь. Соби с трудом держит голову, но не оседает совсем, только смотрит, смотрит на меня из-под светлых ресниц. Я не решаю за него — я делаю то, что мы оба хотим, вот и всё. Это выглядит так невероятно и одновременно так просто: Сеймей не умеет драться в обычном физическом эквиваленте, но всегда ведет себя так, что поднять на него руку немыслимо. Это словно… попрать сами устои мира, и… Так и есть: Нисей сминает все известные правила невероятным, страстным напором. И сразу становится до смешного понятно — эти устои — просто слова. Слова таких людей, как Сеймей, которые кого угодно готовы использовать в своих целях. А значит… Я никогда не сомневался в том, что должен подчиняться Сеймею, словно в противном случае землю свернёт с оси, но сейчас Нисей не просто делает это, он… Совсем просто и по-мальчишески бьёт Сеймея, который не умеет защищаться. И только поэтому я его все же останавливаю: — Нисей, достаточно. Это не приказ в общем-то, но я почти, как Сеймей, не сомневаюсь, что Нисей послушает, и осторожно кладу руку ему на плечо. Я не то чтобы слышу, но чувствую касание и правда останавливаюсь. — Думаешь ему правда достаточно? — в моем голосе сомнение и еще неугасшая злость на Сеймея. И я не до конца понимаю, о чем Соби — о моих ударах или о психической атаке? Сеймей разгибается, утирая кровь с подбородка, ему не впервой принимать боль, но впервые он делает это не за другого, а за себя самого. Мои удары принадлежат лишь ему одному. Этот раж погасить очень трудно, кулаки мои все еще сжимаются, как и зубы. А в глазах Сеймея сложно что-то прочитать, но удивление и боль в них довольно ясны. И я вижу, как в своем удивлении Сеймей думает, выбирает из тысячи реплик ту самую одну, которой будет суждено кого-то из нас сразить, возможно, сломать. И мне хочется ударить его еще раз, но я держусь, послушный воле Соби. Я не шутил про его руки. Это не безысходность и не предопределение — это мой выбор. Сеймей все-таки определяется с ответом, он пропускает меня и всяческие «как ты смеешь?» — конечно, меня он к себе больше не подпустит, слишком велико было унижение. Он переходит сразу к Соби: — Ты… Но это невозможно. Ты хоть, понимаешь, что делаешь, Соби? Разве этому тебя учили? Или ты позабыл уроки своего учителя? Как думаешь, что бы он сказал? Хотя… это так умно взять Нисея под контроль, — Сеймей вдруг кивает. — Теперь твое безумие закончилось, как и истерика. Пойдем, Соби. Тебе нужно подлечить меня. — Ему не нужно, — вдруг выходя вперед, Рицка встает рядом с нами. — Соби не хочет, и он не должен. Уходи. Рицка смотрит вперед, но взгляд его не на Сеймея, он куда-то мимо, и глаза его блестят, а уши стоят в боевой стойке. Он берет Соби за руку и продолжает: — Я принимаю подарок, — говорит вдруг Рицка, — все твои бойцы достаются мне по наследству. Спасибо. Мне нравятся оба. Я оставляю их себе. Но надеюсь, мне не придется потом донашивать твою старую жену, — заканчивает Рицка, и на его совершенно серьезном лице расцветает улыбка. И что это, как не зарождающиеся способности к психологической атаке? Но Рицка выглядит буднично. — Теперь уходи, наша встреча затянулась, а я не рад тебе. Это мой дом, и ты уйдешь, потому что я так сказал. Мне даже не хочется больше ударить Сеймея. Рицка никогда не был с ним таким, насколько я знаю. Никогда такого не говорил, и Сеймей отступает к двери, прислоняясь к ней затылком. — Рицка… — его голос похож на шепот, и он действительно… сражен? Мне трудно слушать Сеймея, трудно ответить ему сейчас, точнее не ответить, но не послушать его снова, потому Рицка и вступает. Сеймей отвлекается на него, но это не дает мне достаточно свободы от него, и… если Сеймей поймет это, то обязательно справится. Ведь моя истерика и не думает заканчиваться: мне тяжело даже просто стоять без опоры. И хочется свернутся в клубок и спрятаться от всего, уткнутся… в теплую шею Нисея? И, может, даже заплакать. Эти мои непроливающиеся никогда больше слезы давят и делают хуже. Сеймей должен уйти сейчас, как можно быстрее, иначе я не смогу… не смогу снова не подчиниться ему. Рицке тоже нелегко, я знаю это, но он держится и качает головой. — Ты больше не тот мой брат, которого я любил, — выдает он, и голос его кажется ровным, но все же чуть вибрирует, дает слабину. Я тоже беру Соби за руку, его ледяные пальцы почти сведены от напряжения, и я поворачиваюсь, опаляя его израненную шею своим дыханием. — Ты не можешь распоряжаться в этом доме, Сеймей, — подытоживаю я Рицку и чуть выступаю вперед, загораживая Соби от Сеймея. — Ты думаешь, что ты можешь? — бросает Сеймей. Но это несерьезно: он промахивается, а я лишь чуть усмехаюсь: — И я не могу. Но они могут. Также, как только они и могут удержать меня от нового удара. Сеймей качает головой, но смотрит только на Рицку. — Это им кажется, — говорит он. — Ты предашь, и они всегда будут помнить об этом. И вот теперь я ранюсь, сомневаюсь. Это так странно, но… мне хочется повернуться, убедиться посмотреть и увидеть, что все это — неправда! Но Сеймей смотрит на самом деле только на Рицку. — Не для того я приставил к тебе Соби, чтобы он настраивал тебя против меня, Рицка. Вспомни… вспомни меня. Когда ты потерял память, и были только мы вдвоем. Я всегда защищал тебя, всегда был на твоей стороне. А если то, что я делаю — это для тебя? Я нисколько не изменился. Всегда был таким. И твой дом, это мой дом. Ты говорил, что любишь меня, Рицка. Значит, все, что есть в тебе: и дом, и люди, и сердце — все это мое. В голосе Сеймея есть что-то гипнотическое. Он не владеет гипнозом, но… Я надеюсь только, что Рицка продержится, что у меня есть хоть минута, чтобы найти новые слова. Этот поединок выматывает, по хребту течет пот, и рубашка липнет к телу, я повожу плечами. Я даю себе это время, создавая новую иллюзию. Там за спиной Сеймея, чтобы он этого не увидел, я открываю для Соби поле, полное цветов под звездным огромным небом — то, что он должен был видеть ночью, также как я. И мне жаль, что иллюзии ощущений мне не подвластны. Я чуть вздрагиваю, когда вижу это… Это, наверное, магия Нисея, я видел ее и прежде, только в ином преломлении. И никогда еще она не действовала так… Я не черпаю силы в этом видении, лишь лучше помню, что теряю. А я теряю, не выдерживаю и не справляюсь, и думаю малодушно, что мне пригодился бы обморок. Просто обморок, чтобы Сеймей хотя бы на сегодня счел меня не стоящим внимания. Он так и так не считает меня подходящим, просто на тот момент, когда он взял меня у Минами, никто ему больше не глянулся. «Его тело — инструмент» В моем горле рождается хрип и воспоминание о вчерашней ночи. И мне… больно. А еще страшно. Рицка говорит тихо: — Я помню, но… Я ведь уже терял память... И, может, все мои хорошие воспоминания о тебе лишь то, что сделал Соби по твоему приказу? Ведь в том, что касается тебя, Соби верить нельзя. Но я верю тому, что в нем касается меня. И ты неправильно говоришь, правильно — это если твой дом — мой дом, не наоборот. Рицка вдруг отворачивается от Сеймея: — Нисей, ну сколько можно? Уведи Соби наверх, его надо перевязать. Сеймей вдруг неуловимо улыбается: — Точно. Иди, Нисей, — говорит Сеймей, но спокойствия в его голосе нет. Лишь… вспыхивающий азарт. И я, кажется, понимаю, чего он хочет. Я почти уверен: Сеймей не готов уйти с пустыми руками. И если нельзя забрать меня, а мы с Рицкой не дадим забрать Соби, то Сеймей заберет Рицку. Тем более, что вот сейчас Рицка и правда задел его. И вряд ли Рицка настолько силен, чтобы оставлять его одного с Сеймеем. Я киваю Рицке, но лишь больше выступаю вперед, делая шаг к Сеймею. — Держи Соби крепко, — прошу я Рицку. — Сейчас вместе уведем. Я поднимаю взгляд на Сеймея. И нет времени на игры или иллюзии, но я вкладываю всего себя в слова. Такие… в тон Сеймею. И которые нельзя обернуть против меня. — Ты знаешь, я несдержанный, нетерпеливый, не очень умный, агрессивный… — перечисляю я. — Меня нужно держать в узде и направлять. На это нужны силы, Сеймей. Зато у меня есть сила, и я научился ей управлять. Ты меня научил, верно? И дал мне право отомстить всем моим обидчикам, ты так сказал. И это правда. Ты — тот, кто создал меня, но никто не поступал со мной так, как ты. Ты провел меня. Как проводишь всех. И у тебя есть ровно пять секунд до того, как я выйду из себя и ударю снова. И я не уверен, что захочу остановиться теперь. Пять, — произношу я и делаю еще один шаг, прижимая Сеймея к стене. И он отступает на шаг, не позволяя мне оказаться слишком близко, коснуться даже дыханием. Он торопится: — Рицка, ты не понимаешь. Пойдем со мной, и я все объясню, — Сеймей решается на этот шаг открыто. — Четыре… Мои кулаки сжимаются, я откидываю волосы. — Есть ты и я, Рицка. И в этом весь смысл. — Три… Соби дышит так тяжело, что я слышу каждый вздох. А Рицка словно не слышит вовсе. Я не знаю, но догадываюсь, о чем он думает. — Истинные слова, как пули, — говорит Рицка глухо. — Их не взять обратно, ты сказал. — Рицка замирает. — Я тебя… — я замираю тоже, пропуская «два». — Ненавижу, — заканчивает Рицка с чувством. Его слова звенят в тишине. Они и правда похожи на выстрел. Я не успеваю сказать «один» или понять что-то. Сеймей резко разворачивается, и выпадает за дверь, хлопая ею. А я оборачиваюсь к Рицке и Соби. Глаза Рицки блестят сильнее, он опускает голову, а потом вскидывается и смотрит на Соби. — Все, — выдыхает Рицка. — Это конец. Истинные слова могут разорвать сердце противника быстрее пули. Не знаю, есть ли у Сеймея сердце, но зато он ушел. И не захочет вернуться. Как-то он сказал, если я скажу так, то эти слова будут последними. Я не могу не восхищаться ими, но сам, кажется, все еще не могу ничего. Сеймей ушел, и нить между нами натягивается до звона, до почти непереносимой на самом деле боли. — Рицка, — зову я. И, когда я вижу его взгляд, мир закручивается в воронку, не ту желанную, в которой я, наконец, теряю сознание и ничего не помню, но в ту, где все эти люди: мои родители, Минами, Сеймей, Рицка, Нисей и куча не таких значимых персонажей крутятся вокруг меня, затягивая и забирая вдохи. Я должен что-то сказать, что-то сделать, но лишь снова опускаюсь на колени, так и сжимая ладонь Рицки. Во мне живет благодарность, но ей не выйти словами. Ничему не выйти. Я думаю только о том, что не смог. Не смог выполнить предназначенное мне, не смог сам противостоять этому. Я — абсолютное ничтожество, лишь инструмент, и я даже не могу перестать быть.