Вселенная - это мы

Гермиона послушно сидела на стуле, прижимая к себе толстую книжку, пока родители разговаривали с доктором за закрытыми дверьми. Ее на такие разговоры пускали редко, из тридцати приемов всего шесть раз, и каждый раз после этого мама выходила очень грустная и злая, никогда не объясняя причину. Должна понять сама, так говорит папа, но как понять то, чего она не слышала и не видела? В другие кабинеты то приходили, то уходили разные семьи с детьми, многих из которых она могла узнать по лицу и даже назвать по имени, кто-то даже приветственно махал ей ладошкой, на что приходилось отвечать так же. Некоторым, кого она видела чаще, получилось даже улыбнуться - не зря так долго тренировалась перед зеркалом. - Миона, зайди пожалуйста в кабинет. - Выглянувшая из полураскрытых дверей мама привычно нахмурилась, Гермиона же отметила про себя седьмой раз. Спрашивать снова, почему ее зовут другим именем, не было смысла, только еще больше разозлит родителей, оставалось лишь молча зачем-то кивнуть и пройти следом. - Здравствуй, Гермиона. Присаживайся, где удобно. - Молодой еще врач, моложе папы, который старый, улыбнулся и указал рукой на мягкие пуфики и деревянные стулья, стоящие вперемешку. Отзеркалив приветствие, все же он был едва ли не единственным, кто понимал ее, девочка удобно устроилась на твердом стуле с высокой спинкой. Она до нервной дрожи не любила мягкое. - Твои родители волнуются, что ты плохо вливаешься в коллектив, что ты на это думаешь сама? - Что значит влиться в коллектив? - Внимательно разглядывая тяжелый портсигар на столе, Гермиона даже не забыла вопросительно поднять бровь. - Миона, когда отвечаешь, нужно смотреть на человека! - Мама, и до того уже злая, подошла со спины и повернула ее голову, твердо удерживая руками за щеки. - В глаза смотри, неужели это так сложно? - Миссис Грейнджер, я прошу вас... - Почувствовав зарождающийся приступ, девочка стиснула зубы до боли, но подбежавшая медсестра вовремя усадила маму обратно на кресло, а в поле зрения вернулся портсигар. Она расслабилась, несколько раз тяжело выдохнув, продолжая ждать ответ на свой вопрос. - Это еще одно сравнение. Вода же может быть любой формы, верно? Имеется ввиду твоя способность подружиться с одноклассниками, так сказать, изменить свою форму мышления, чтобы понимать их. Смеяться над их шутками, поддерживать разговор на общие, интересные всем, темы, гулять после школы вместе, обсуждать уроки. - Поняла. Мне не смешно и темы у них глупые, так что я не смогу влиться в коллектив. Я не хочу с ними дружить и гулять. - Честно ответила Гермиона, подняв взгляд куда-то в область переносицы доктора. Понять, почему она должна смеяться, когда ее обливают холодной водой из ведра или поджигают волосы, ставят подножки в столовой и рвут тетрадки, которые потом приходится переписывать с самого начала, она не могла. - Мне вполне комфортно одной. - Хорошо. Я напишу справку в школу... - Моя дочь не аутистка! Она нормальный ребенок, просто капризная и слишком в своих книгах зарылась! Не смейте ставить ей диагноз! - Папа, всегда такой спокойный, неожиданно встал со своего места, ударив кулаком по столу. - Мы к вам столько ходим, а все, что вы можете - записать ее в инвалиды? - Во-первых, аутизм не приговор. Я же как-то лечу с таким диагнозом и вполне неплохо, приспособился. К тому же, у вашей дочери не самая тяжелая форма, она легко перенимает нужное поведение и отклики на раздражители. Просто поверьте, через пару лет, когда она разберется, когда и как должна реагировать, никто даже не подумает тыкать пальцем и называть больной. Во-вторых, аутизм это не болезнь, как бы вы не думали. Мы просто думаем и чувствуем по-другому. - Не надо справки, мне нормально. - Гермиона прижала книжку посильнее, перебарывая себя и смотря прямо в глаза папе. Пальчики, стиснувшие жесткую обложку, побледнели от сильного нажатия, но она была твердой и теплой, пахла бумагой, она успокаивала. - Я нормальная, просто скромная и воспитанная. Выдержать зрительный контакт больше нескольких секунд не было сил, спас лишь портсигар, вновь привлекший внимание. Доктор, уже начавший что-то писать, разорвал бумагу и выбросил в урну, намекающе кивнул родителям в сторону дочери - пусть этого и не было заметно внешне, но она лишь маленькая девочка и сейчас ей плохо. Кто, как не родители, могут помочь в такой момент? Намек был понят, но реакция последовала совершенно другая, детское тело еще не забыло громкий крик и жесткие мамины ладони, увернувшись от объятий и спрятавшись за книгой. - Что это за книга, Миона, что ты в нее так вцепилась? - Мама, чтобы не зарыдать, поинтересовалась преувеличенно заинтересованным голосом, громко шмыгнув покрасневшим носом. - Я Гермиона. Это мой свод правил, книга жизни Гермионы Джин Грейнджер. - Девочка показательно пролистала чистые пролинованные страницы, лишь первая, титульная, была заполнена аккуратным почерком. - И что будет в это книге? - Доктор, как обычно, ее поддержал. Было понятно, что он и так знает ответ, а сейчас просил пояснить лишь для грустных родителей, застывших соляными столбами. Это тоже сравнение, что она вычитала в какой-то книге и долго не могла понять. - Расписание. Когда умываться, когда одеваться, кому улыбаться и отвечать, а на кого все равно. Кому обязательно нужно смотреть в глаза и поворачиваться, когда он к тебе обращается, а с кем можно вести себя комфортно. С обратной стороны будут новые фразы и их значения, которые я еще не знаю. - Гермиона даже вытянула книгу, оказавшуюся стилизованным блокнотом, словно нашла все ответы на свои вопросы в этих чистых листах. - Так я не буду терять время и зависать, как говорит папа, смогу вовремя лечь спать и покушать, не буду засиживаться за уроками слишком долго. Жить по правилам будет спокойно. Она, как и доктор, не видела проблемы в своем поведении. Другие дети, что ходили сюда, часто не могли даже ответить на простой вопрос, повторяя одну и ту же фразу, как попугаи, или же бились в истерике и судорогах, когда их неожиданно обнимали или рубашка была недостаточно выглаженной, но их родители реагировали спокойнее, чем ее. Так может, это не она странная, просто ее воспринимают странно? В чем сложность не покупать ей мягкую мебель, даже если она красивая, не собирать пушистые волосы в хвост, или, еще хуже, в косу, заставлять убираться, когда чисто? Зачем упорно давать противный свежевыжатый сок с плавающими в нем комочками, который она так же упорно выплевывает обратно в стакан? Ее потребности бы не заняли и листочка по сравнению с приготовленной книгой для "нормальных" действий. На выходе из больницы она смогла взять родителей за руки, бережно положив книгу в рюкзачок за плечами, доказывая, что она может быть такой, какой им надо, хоть и было неприятно и хотелось вырвать ладошки и помыть их с мылом несколько раз. И опять же, будь ее родители нормальными, разве было бы такое отторжение? Доктора она касалась вполне спокойно, довольно часто смотрела прямо в его лицо и понимала его эмоции, легко читаемые и простые. А вот что чувствуют сейчас родители, почему они молчат? Злятся, обеспокоены, задумчивы, смущены? Такие поджатые губы с опущенными уголками, немного прищуренные глаза и складочка между бровей были у них при многих эмоциях. Неужели так сложно выбрать для каждой свое выражение? Юркнув на заднее сидение машины, под любимую ванильную пахучку, всегда висящую над головой, Гермиона немного успокоилась. Ездить так она любила, когда слышишь мощь мотора под капотом, когда автомобиль послушно и логично меняет скорость в зависимости от действий папы, все в мире становилось понятным и приятным. Если машина ломалась, зажигались нужные лампочки на приборке, если кончался бензин, то стрелка послушно показывала его уровень в бензобаке. Почему так не может быть и у людей? - Завтра в школе будет постановка, я там играю тоже. Учительница сказала рассказать вам. - Почувствовав себя спокойно в привычной обстановке, окруженная запахом ванили и кожаных сидений, без необходимости что-то изображать на лице для других и вообще смотреть на них при разговоре, Гермиона была почти счастлива. - Сказала когда? Почему ты говоришь об этом только сейчас? - Глаза мамы, все еще прищуренные до морщинок вокруг них, все же нашли дочку в отражении зеркала. - Сегодня на классном часе, я не успела сказать, мы сразу поехали к психиатру Донован. - Честно призналась девочка, вспоминая слова миссис Хаус: - Надеюсь, вы все пригласили свои семьи? Запомните, дети, даже если ваши родители и так все знают, вежливые молодые леди и джентельмены всегда должны уточнить и спросить, потому что занятые взрослые вполне могут забыть. Напомните им еще раз, не забудьте рассказать, как вы счастливы играть все вместе и как старательно готовились! - Не психиатр Донаван, а доктор! - Крутанув руль чуть резче, чем надо, папа пропустил мимо ушей остальную часть. Гермиона лишь пожала плечами, доктор так доктор, раз им проще называть людей не своими именами, то их можно и пожалеть. Главное, чтобы ее не называли Мионой, такое сложнее пропустить мимо ушей. - И ты, конечно же, решила рассказать лишь тогда, когда тебе прямо об этом сказали. - Мама потерла виски рукой, устало прикрыв глаза. - Ненормальная. Ты должна рассказывать обо всем, что выбивается из привычного распорядка дня в школе в этот же день, заруби себе на носу! И хватит полностью цитировать фразы, нормальный человек так не делает! - Зарубить на носу... Запомнить. Хорошо. - Мысленно добавив на новый лист свежее правило, девочка погрузилась в свои мысли, накручивая локон на палец. Жаль, что нельзя променять школу на автомобильную поездку и ехать вот так вот вечно. Уже дома, скрупулезно сверяясь с часами, она старательно вывела несколько новых пунктов в своей книге, наслаждаясь запахом свежей бумаги и чернил, даже легла спать, как и обещала родителям, вовремя, заведя будильник по графику и отрываясь от любимых историй. Разве что легла на пол, а не на мягкую перину, набитую лебяжьим пухом, устроив себе уютное гнездо из одеяла и подушек. От будильника же и проснулась, умылась, расчесалась - мыть голову, пока она не скатается сосульками, девочка все еще не видела смысла. Про завтрак ей так же напомнила запись в книге, иначе бы она и не вспомнила об этом, пока желудок не скрутит от голодной боли, но прежде надела школьную форму - мама почему-то злилась, если видела свою дочь в пижаме или халате вне пределах ее комнаты. Настроение было просто прекрасным, ведь сегодня было рисование и математика, у нее был новый альбом и любимая старая ручка, в которой только менялись стержни. Родителей, как всегда, уже не было дома - стоматологическая клиника открывалась в восемь, а они всегда уезжали раньше, чтобы все подготовить, так что доброе утро можно было сказать лишь остывающей яичнице на столе. Гермиона грустно съела свою порцию, через силу, без аппетита, заталкивая в себя ложку за ложкой, вылила ненавистный сок с комочками в раковину. В школу идти совсем не хотелось, тем более после вида вчерашних семей, родители одноклассников были еще более раздражающими. Они спокойно терпели капризы, давали вкусняшки, радовались любым успехам и поддерживали своих детей, если у тех что-то не получалось - девочка пять раз видела это на родительских собраниях и праздниках, и с каждым разом терпеть было все сложнее. - Почему меня не любят? - Зеркало отразило вполне обычного ребенка, с пушистыми каштановыми волосами, золотисто-карими глазами, маленьким носом и ртом. И руки, и ноги были вполне человеческими, у нее не было рогов или хвоста, что отличало бы ее от других, так почему? - Я никогда не просила ничего в магазине, не плакала, не шумела, так почему? Или же любят и доктор прав, я просто этого не совсем понимаю? Так все сложно... Зазвенел будильник. Пора было отправляться в школу. Пусть был выучен наизусть, она легко могла назвать цвет ворот гаража соседа или породу маленькой собачки, постоянно тявкающей из-за закрытой двери. Можно было пройти даже с закрытыми глазами, если бы не дорога по пути - автомобилисты часто пытались проскочить на красный, игнорируя все правила и людей на пешеходном переходе, пару раз ее едва не задевали. Подстроиться и смотреть по сторонам было проще, чем надеяться, что водители смогут поступать верно и не спешить, выигрывая пару секунд, но для этого пришлось пожертвовать плеером - музыка в ушах слишком отвлекала и как-то меняла окружение, так что вспомнить, что именно здесь нужно остановиться и проверить путь, становилось сложнее. А жаль, мягкие гитарные переливы и тяжелые барабаны ей очень нравились, хотелось даже подпевать солисту или пойти в музыкальную школу, только родители почему-то не разрешили. - А вот и Грейнджер! - Дыхание на миг сперло от страха, когда чья-то рука легла на ее плечи и шею, прижимая волосы к голой коже. - Наша звезда сегодня еще страннее, чем обычно. Фу, что это? Грейнджер, тебе не говорили, что хоть иногда нужно мыться? - Каллен. - Сухо поприветствовала своего верного преследователя, как констатировала факт чей-то смерти. Он пристал к ней еще с первого дня в школе, и, как назло, сидел за соседней партой. - Я регулярно моюсь. - Ну да, воняешь же! Ты голову свою видела, фу! Ну ничего, твой друг тебе поможет! - Джошуа потащил ее другому корпусу, где находился спортзал и бассейн, к главному входу она успела прикоснуться лишь кончиками пальцев. - Эй, ребят, сюда! Будем помогать нашей подруге мыться! Помогать подруге. Гермиона не совсем понимала сам концепт дружбы - она видела, как лучшие подружки обсуждают друг друга с другими, дерутся за парней и вещи, а мальчишки вообще называли лучшим другом едва ли не каждого встречного с похожими носками или спортивной формой. Родители очень хотели, чтобы она завела друзей, "влилась в коллектив". Может, зря она пыталась сбежать от них раньше и пряталась в шкафчике, стоило услышать их запах? Сердце забилось в горле, похожее на запутавшуюся в колючей проволоке птичку - так она прочитала в одной книге. Подтвердить, так ли это, не было возможности, при ней ни одна птичка так себя не вела. - Я опоздаю на математику. - Все же решилась подать голос, пока тревога не поднялась слишком сильно. Ее рюкзачок с учебниками и сводом правил был небрежно брошен на пол, выделяясь черным пятном на голубой плитке. Гермиона чувствовала, что в это все же есть что-то неправильное, но что именно, понять не могла, ее часто вот так куда-то тащили, а после учителя ругались за опоздание и вызывали родителей, но раз это назвали дружбой, значит, все нормально? - Слышали? Нужно поторопиться, чтобы наша заучка успела на урок! Мы же постараемся, да? - Ник Каллен улыбнулся, его одноклассники одобрительно закричали что-то неразборчиво, засвистели и заулюкали. Гермиона окончательно расслабилась, через силу подавляя тревожный огонек в мыслях, ведь ее друзья решили с чем-то ей помочь и обещали сделать это быстро, чтобы она не опоздала. Раз проявляют заботу, значит, действительно друзья? Можно будет обрадовать родителей. Ледяная вода, воняющая хлоркой, была слишком мокрая. Всякий раз, когда она принимала ванну, то была мысленно подготовлена к резким переменам на коже, сейчас же это случилось слишком неожиданно. Сейчас был ноябрь, занятия в бассейне официально закончились - как она могла подумать, что ее толкнут? Мокро. Холодно. Нечем дышать. Мокро. Слишком много воды. Волосы облепили лицо, лезли в глаза, щекотали шею. Мокро. Хотелось вдохнуть, слишком жарко в груди. Хотелось кричать, но в открытый рот сразу же потекла вода. Очень-очень мокрая вода. Она давила на уши, она заполнила легкие, охлаждая жар внутри. Она размывала очертания людей на парапете, все еще смотрящих на нее, стоящих на месте, но с каждым мгновением становящихся все дальше и темнее. Ей очень хотелось глотнуть хоть немного воздуха вместо мокрой воды. Ей хотелось, чтобы в груди снова стало тепло. Стало страшно. Друзья явно не пытались ее спасти, значит, она в безопасности? А ощущение того, что она здесь слишком долго, наверняка связаны с ее восприятием времени, здесь же нет часов с будильником. Скоро ее вытащат. Сейчас. Пожалуйста... Вода слишком мокрая и холодная! Дно... Оно хорошее, твердое, оно немного успокоило, только волосы закрыли весь обзор, а руки не могли их отодвинуть, чтобы увидеть что-то кроме темноты. Страшно. Пожалуйста... Кто-то потянул ее вверх, дернув за шиворот. Грубая от влаги ткань неприятно впилась в кожу, но зато волосы опустились ниже глаз и стало не так темно. Не так страшно. Вытащив ее на теплую твердую плитку, этот кто-то заорал на ее друзей, все еще стоящих здесь, пока она откашливала воду. Это было легко, почти так же, как выплюнуть сок. Воздух был очень вкусным. - Грейнджер, у тебя же зачет по плаванию! - Отвесив каждому по тумаку, старшеклассник, в котором Гермиона узнала помощника тренера, замахнулся и на нее, но вовремя остановился, в порыве эмоций ударив себя по ноге. - Ты же чуть не умерла, дура! - Да. - Поднявшись на четвереньки, девочка внимательно осмотрелась вокруг, немного отходя от страха. Вокруг все еще было холодно, а внутри как уголек тлел, это немного путало и не давало собраться с мыслями. - Спасибо, родители бы расстроились, что их снова вызовут в школу. - Иди ты..! В туалет. В порядок себя приведи, там полотенца есть. - Помощник резко махнул рукой, его самого била неслабая дрожь, то ли от нервов, то ли от холода. - А вы? Чего застыли, никто помочь не мог?! - Ну, она так неожиданно подскользнулась, что мы как-то... - Дальше Гермиона не слышала, послушно направляясь в уборную на плохо гнущихся ногах. Кажется, такие называют деревянными или ватными, точно вспомнить не получилось, хотя на память девочка не жаловалась никогда. Пусть будут просто непослушные. Рюкзачок она подобрала на том же месте, порадовавшись, что определила место правильно, все же плитка была одинакова везде, а зрение все еще было размытым. Математику она все-же пропустит, друзья соврали. Все друзья врут или они не друзья в таком случае? Нужно будет спросить у кого-то после, но только не у родителей, им будет достаточно того, что они вообще есть. Влиться в коллектив, это как вода... Считается ли ее купание за социализацию? - Ну почему все так сложно? - Отражение в зеркале женского туалета было практически тем же, что и дома утром, только волосы, слишком тяжелые от воды, облепили голову и плечи так, что даже уши было видно. Полотенца были только бумажные и влагу впитывали совсем мало, промокая насквозь почти сразу же, рвались, оставляя неприятные покалывания на подушечках пальцев. Она мокрая и холодная, она пропустила занятие... Тревога нарастала все сильнее, полотенец рвалось все больше, некоторые, еще не использованные, летели на пол вместе с порванными и мокрыми. Взять себя в руки, отвлечься на что-то... Светильник с вечно сгоревшей лампочкой, висящий над раковиной, был желтый, покрашенный под дерево, но совершенно не похожий на него. Более темные черточки, имитирующие кору, ненадолго завлекли, отвлекая от плохого. Их было шестнадцать. - Ну надо же, наша отличница прогуляла, чтобы поплавать в унитазе? - В уборную, к горькому сожалению многих учащихся, единственную на этом этаже, вошли ее одноклассницы. Глупые, но популярные девчонки, что постоянно просили списать, а после почему-то попрекали этим саму Гермиону, ножницами кромсая переданную тетрадку. Делиться с ними не хотелось, она даже говорила маме, что не хочет им помогать, просила совета, на что получила лишь единственное "хоть так с кем-то общаешься". Приходилось продолжать. - И как тебе, запах оттуда понравился или то, что там плавало? - Я упала в бассейн, - не понимая, как они пришли к такому выводу, прямолинейно поправила Гермиона. - Мальчики решили помыть мне голову. - Ну надо же, у них почти получилось! А что если мы... - Из школьного рюкзака, распахнутого одним движением, сверкнуло что-то металлическое. Гермиона пошатнулась, узнав в этом ненавистные ножницы, бросила полотенца и спрятала за собой рюкзак с домашним заданием. Вопреки просьбе мамы, сейчас она готова была драться за свои тетрадки. - ...поможем тебе еще и с прической? Держите ее, девочки! Молчащие до этого, они послушно скрутили и так слабые руки, толкая Гермиону на колени, пока Милли щелкала канцелярскими ножницами. Тупые, предназначенные максимум для бумаги, они не резали волосы, а рвали их клочками, еще и жертва брыкалась, умоляла отпустить, из-за чего прическа получалась еще более неровной. Гермиона любила свои волосы, что тяжелой копной обнимали ее и закрывали от чужих взглядов спину, что отросли уже до попы, в жизни не зная ни одной стрижки. Гермиона кусалась, пиналась, царапалась, елозила коленками по мокрому полу в попытке встать, а локоны все падали и падали вниз, заворачиваясь темными кружками. Ее отпустили, когда на голове не осталось ни одной пряди длиннее подбородка, а сама девочка не забилась в угол, обнимая себя руками и слегка покачиваясь. - Тебе в психушку надо, а не с нормальными детьми учиться! - Милли, брезгливо протерев ножницы об юбку ничего сейчас не воспринимающей девочки, выкинула их в мусорку. - Им, как и тебе, там самое место! Думаешь, никто не знает, что тебе постоянно лоботомию делают и химией пичкают? Моя тетя работает там в регистратуре, знаешь, как она возмущалась, что такую психичку пустили в один класс со мной! - Что такое лоботомия? - Впервые подала голос одна из подлиз Милли. - Что-то такое, что не дает нам заразиться от этой сумасшествием. - Авторитетно ответила племянница много знающей женщины, вскинув носик вверх. - Пошли уже, а то и лоботомия не поможет. Гермиона не слышала, как хлопнула дверь, пересчитывая пряди перед собой. Пятнадцать, шестнадцать... Дальше она почему-то сбивалась и начинала сначала, снова и снова, пока ее не отвлек звонок на перемену, тройной, что означал обеденный перерыв. За своими подсчетами она незаметно пропустила и рисование. Сразу после еды вместо игр во дворе должна быть последняя репетиция, и если она сейчас не встанет, то опоздает и туда. Что скажут родители, когда придут на представление и не увидят на сцене ее, что она солгала? Такого нельзя было допустить. Тело слушалось еще хуже, чем после плавания в ледяной воде, идти приходилось по стеночке, так еще на второй этаж, в актовый зал. Волосы больше не защищали от десятков чужих глаз, разрывающих спину и ноги, а рюкзачок защищал живот, тесно прижатый, единственный, что остался почти сухим. Шепотки и смех были то тут, то там, было очень сложно не отвлекаться на них, а считать ступеньки под ногами и повторять свои слова, что она и так никогда не забудет. Роль была маленькой, но очень важной, ведь она единственная в классе могла говорить четко и грамотно, проговаривая сложные слова целиком, да и вообще, это первый раз, когда ей доверили что-то такое, сравняв с остальными. Идти становилось все сложнее, одежда с каждым шагом становилась все тяжелее, а тело все холоднее. И, как оказалось, зря - ее отстранили от выступления и притащили к директору в кабинет, где уже была школьная медсестра и родители, в углу же стоял старшеклассник-помощник-тренера. - Почему ты не говорила, что над тобой издеваются? - Не давая ей и шанса сказать что-то извиняющееся за сорванный концерт, мама тут же начала кричать, перегружая слух еще больше. - Почему каждый раз дома ты говорила, что все нормально? - Издеваются? - Гермиона непонимающе наклонила голову, стараясь понять эмоции присутствующих здесь взрослых. У директора были широко раскрытые глаза и сморщенные лоб, помощник упорно смотрел на потолок, а родители, кажется, злились на нее. - Обливают, кидают мусор, пишут гадости на парте, рвут тетради! Почему мы должны об этом узнавать только тогда, когда тебя подстригли, как какого-то той-терьера! - Мама все больше распалялась, Гермионе же становилось все хуже с каждым звуком, хотелось сесть так же, как в туалете, и раскачиваться, раскачиваться... - Ты же пообещала, что будешь рассказывать все, что отличается от обычного! - Но это обычное. Каждый день, с самого первого дня учебы так, ничего не выбивается из привычного распорядка. - Она пожала плечами, радуясь хоть какому-то движению, и, желая успокоить маму, гордо добавила: - Они назвали себя моими друзьями. Директор побледнел, сползая по креслу, старшеклассник же выругался, выбегая из кабинета без разрешения. Папа накинул теплый пиджак. Уже дома, сидя возле кровати после горячей ванны, Гермиону накрыли эмоции и воспоминания. Мокрая и холодная вода, пропущенные уроки, отрезанные волосы, тяжелая грубая форма, отстранение от роли, недовольство родителей и забранные из школы документы - все навалилось, как тяжелое одеяло, вырываясь криком. Ненавистная кровать с мягким матрасом вжалась сама в себя, слишком яркие лампочки в люстре поменяли цвет, шторы сорвало с карниза и замотало по комнате вместе с подушками и мягкими игрушками, а Гермиона все кричала и кричала, на одной ноте, закрывая глаза и уши, чтобы не видеть и не слышать всего этого. Свет мигал вместе с раскачивающимся телом, на улице же хлынул ливень, заглушая страшный монотонный крик раскатами грома. На пороге комнаты стояли родители и смотрели, как на чудовище.