Терра инкогнита

Смерть таится повсюду, куда ни глянь. Если Иззи закроет глаза, кто-нибудь обязательно вонзит ему в спину нож. И, возможно, этот кто-то будет его другом. Хотя в его ситуации друзьями принято считать тех, кто действует в открытую. Кто острой шпагой проходится насквозь и оставляет его истекать кровью. Кто-то, кто стреляет ему в бедро, чтобы он молчал. «Бойся своих желаний», — было написано в одной из книг Стида Боннета, которую Иззи выбросил за борт без жалости и сожалений. И без такой же жалости, ему отрезали уже два пальца на ногах. «Радуйся, что это не большой и не указательный». Минус мизинец и безымянный. Палец без имени — кому он вообще нужен? А мизинец? Иззи справится и без них. И без друзей. И без ноги, если ему придётся. Боль медленно возвращается к его телу по мере того, как ясно он начинает мыслить. Над ним склоняется команда, и он морщится. — Чего уставились? За годы пиратства они должны были уже видеть людей без ног. Без рук. Без глаз. И даже без головы. Его личный Кракен явно метафорически её лишился, а он и не заметил. Думал, что без головы его не укусят, но Чёрная Борода в пытках был хорош. Мог и бровью не повести, чтобы всерьёз перепугать человека. Страшно находиться с монстром на одном корабле. Но ещё страшнее его любить. Стид Боннет — тоже тот ещё монстр. По крайней мере у Иззи есть все основания так полагать. Он не светлый человек, он просто выжигает другим глаза, и они перестают замечать в нём детали. Он вмешивается, перекраивает людей, словно имеет на это право, а потом с удивлением приподнимает брови, если высказать ему это в лицо. Его наивное «разве я что-то сделал», сидит у Израэля в горле. В печени. Святая простота! Он будто и не жил все эти годы. Не был ребёнком, подростком, юношей. Не вкусил все оттенки жизни, но так исправно учил других. Джентльмен? Да, тогда явно не дотягивает Хэндс. Он не знает, чем отличается вилка для рыбы от вилки десертной. Но он точно знает, чем отличается хороший человек от плохого. И кто бы что ни говорил — Стид Боннет не из хороших. Недостаточно просто не убивать людей, чтобы быть человеком с большой буквы. Для этого нужно прикладывать больше усилий. А Стид — он просто напыщенный пижон, сбежавший от высшего общества, от собственной жизни, от ненависти к себе в бушующий океан, чтобы сразиться с ним и понять, что он чего-то всё же стоит. Пират-джентльмен? Не убивает шпагой, не стреляет в лицо, но выедает всю душу при знакомстве. И не выходит, чёрт возьми, из головы. Иззи думает, что ненавидит его. Именно его, а не того, кто делает с ним все эти ужасные вещи. Команда говорит, что ужасные, а сам он пока не даёт оценку своему телу. Не смотрит вниз, где не чувствует половину ноги. — Чего уставились? — кричит он. И команда отступает на шаг, смотрит куда угодно, но не на него. — Тут такое дело, — говорит Клык. — У нас на борту пополнение, — продолжает Джим. — Это Стид. Это он тебя спас. Дальше Иззи почти ничего не слышит. Это имя заставляет его морщиться, злиться и ненавидеть себя. Потому что вместо того, чтобы ненавидеть Эда, ненавидеть Чёрную бороду, ненавидеть своего личного Кракена — он ненавидит Боннета. Человека, который ничего ему не сделал. Человека, который не пострадал от руки его палача. Человека, из-за которого капитан их команды и стал палачом. /// Какой он — истинный человек? Можно ли считать настоящим и правильным то, что сейчас видит глаз, если взор замылен чувствами, о которых не принято говорить вслух. Настоящий Иззи испытывает боль. Настоящий Иззи ни за что её не показывает. Стид Боннет снова на корабле. Это небольшое стихийное бедствие, вызывающее в их капитане штиль, выходит из каюты живым и невредимым, и именно за этим Хэндс наблюдает с жадностью и огорчением. Он надеялся, что у Стида будет хотя бы разбита губа, но у Стида на лице живая улыбка и он говорит, что теперь капитан снова он. Если, конечно, никто не против. Эти изменения врываются в их жизнь с ноги. А, казалось бы, джентльмены должны сначала стучать, а только после разрешения открывать дверь. Но для Стида нет правил, нет кодекса и чести. Он может гордиться тем, что Чёрная борода не метит в него из ружья. И пусть. Зато он никогда не узнает, как стынет кровь в жилах от ярости Кракена. Никогда не узнает, что значит просыпаться от нехватки воздуха, потому что собственный отрезанный палец застрял в гортани. Никогда не услышит шёпот «глотай», не почувствует выступающие на глазах слёзы, которые нужно затмить счастливой улыбкой. И делать вид, что не больно, когда на самом деле чертовски больно видеть, как собственную ногу отпиливает команда, ненавидящая его чуть меньше, чем тот, кого он любил все эти годы. И на вопрос, что он значит для Эда, Боннет никогда не услышит вопрос, а что он имеет в виду. Эд поймёт всё сразу. С грёбанного полуслова. Стид никогда не узнает, что значит быть с кем-то двадцать лет, но так и не найти общего языка. Израэль знает, что не имеет права злиться, но эти чувства всё равно есть. И он проглатывает их, как третий палец, игнорирует, словно это голеностоп. У него нет некоторых частей тела. И это нормально. Абсолютно нормально, когда ты часть экипажа устрашающей Чёрной Бороды. Бойся своих желаний? Нет, Иззи счастлив, что всё выходит именно так. Он призвал Кракена и не побоялся стоять к нему лицом. То, что этот Кракен в итоге сожрал его целиком — дело естественное. Только идиот бы этого не понял. Идиот, каким является Стид Боннет, стоящий внизу и приветствующий команду. Стид Боннет, который смотрит на него снизу верх. Стид Боннет, который замечает, что на его корабле отсутствует единорог. Стид Боннет, который почему-то вместо того, чтобы идти обратно в каюту капитана, идёт к нему. Стид Боннет. Какое же это наказание. /// —  Я наслышан о том, что на корабле случились большие изменения в моё отсутствие, — начинает Стид. Каждое его слово раздражает Иззи. Каждый его шаг заставляет напрягаться. На носу корабля места мало, а на одной ноге ему не сбежать позорно в клетку, из которой его достали. Ему кажется, что он всё ещё чувствует вонь своего разлагающегося тела. — Если наслышан уже, чего ждёшь от меня? — Хотел услышать твою версию событий. — Моя версия событий такая, что один придурок решил отправиться в плаванье, потом испугался и сбежал, а потом снова испугался и снова сбежал. Но уже обратно. — Что ж, это справедливо, — Стид за спиной прячет свои руки, сцепив их в замок. Стоит прямо, как аристократ. Джентльмен-пират. — А какую версию событий ты расскажешь о себе? Или об Эде? Эд. Нет здесь никакого Эда, только личный Кракен. Хотя теперь уже нет и его. Есть кто-то между. Тот же потерянный и озлобленный, но уже без власти. Чёрная Борода только с виду, а внутри никакой начинки. Раньше Иззи видел в нём стержень, а теперь видит самого себя. — Никакую, — отрезает Иззи. Прямо как отрезали ему ногу. Он хотел извиниться, правда, хотел. Но увидел Боннета — и только смог стиснуть зубы. — Что за проявление радушия? Проявление жалости было бы сказать верно, но Хэндс не признает этого, ни за что. — Ты бы знал, что я всегда такой, если бы не вёл себя, как кретин, — улыбается Стид. В его словах нет злости, даже если Иззи пытается её там найти. — Я повторюсь. Что произошло? Эд бы ни за что не стал Чёрной Бородой только из-за того, что меня не было рядом. — Он был им всю свою жизнь. С чего бы ему не быть им теперь? — Потому что я его знаю. — Это я был с ним все эти двадцать лет, а ты, — Израэль не может сосчитать дни, которые те провели вместе. Дни. Не годы. А всего лишь грёбанные дни, в которых растворился Кракен. Как в кислоте. И появился кто-то другой. — А ты всего лишь мелькнул на горизонте и свалил в ёбаный закат, оставив его одного. Оставив его на нас. — Мне очень жаль, — говорит Стид. Грёбанный человек-искренность. Лживый, но искренний. Как ему это удаётся? Израэль может быть хотя бы честен перед собой: он ненавидит этого человека по одной простой причине. Этот человек получает всё то, чего не получает Иззи. А Иззи, в свою очередь, получает всё то, что предназначалось Боннету. Он просто хочет поменяться местами. Увидеть Стида в положении печально-кровавом. Хэндс как-то пытался его изгнать, бросив вызов. Он, профессионально владеющий шпагой, проиграл дилетанту. Проиграл ему во всём. И нахрен ему не сдалась эта жалость к их кораблю. — О, тебе правда жаль? Жаль, что наш Капитан заставил нас грабить и убивать? Жаль, что он заставлял нас избавляться от золота? Жаль, что он едва не потопил корабль, потому что плакался по тебе? Жаль, что ему насрать на свою команду, на собственную жизнь и на то, что мы делаем для него? Или тебе жаль, что ты сбежал и бросил его? Жаль самого себя? Так иди и поплачься кому-то другому, Боннет. Я не собираюсь быть твоей жилеткой. Голос не дрожит, он просто хриплый. Он всегда хриплый и мало кого привлекает. Эд в собственной голове говорит ему заткнуться. Его ещё один личный Кракен, только выдуманный нутром. Тот Кракен, что отрезает ему не пальцы, а язык, чтобы Иззи молчал и не жаловался. Но Иззи просто задаёт вопросы. — Чего тебе жаль-то? Ты не поймёшь, что мы тут пережили. — Не пойму, — соглашается Стид. Как не поймёт Израэль его в ответ. — И мне жаль, жаль всё то, о чём ты говоришь. Но в особенности мне жаль тебя. — Я не нуждаюсь в твоей жалости, кретин. — Он стрелял в тебя. — И что? — сипит Из. — То, что это ненормально. Ты не заслуживаешь такого к себе отношения. — Откуда-то тебе знать? — Иззи отворачивается. Какой стыд. Это целое испытание, говорить с этим человеком. — Я сам посоветовал ему… всё это. — Нет. Я уверен, что ты советовал ему совсем другое. И ты уж точно не просил в себя стрелять. Я видел, насколько смело ты поступил. Именно поэтому я здесь. Чтобы сказать тебе спасибо. Спасибо, что был с ним всё это время. И не дал ему никого погубить. Иззи усмехается. Был? Да, он был, а теперь, видимо, не нужен. Какой вежливый посыл. От пирата-джентльмена другого и не стоит ожидать. Иззи ждёт, когда Боннет спустится вниз. Когда вернётся к своей команде. Теперь он тут главный. И как по щелчку пальцев его Кракен становится домашним псом. На это даже отвратительно смотреть. Нужно было не пальцы ему отрезать, а выкалывать глаза. Это было бы куда милосерднее. Никаких «извини», никаких «мне очень жаль». Стид Боннет говорит ему слова, которые должен был говорить Эдвард. Но Эдвард такого не сделает. А Боннет ничего не знает. Он только думает, что понимает. Только представляет, что одним сочувствием можно исцелить всё подряд. Но раны внутри не затягиваются — их сшивают самостоятельно. Именно этим Хэндс и займётся, как только Стид уйдёт. Когда Стид уйдёт. Если Стид уйдёт. — Чего стоишь? — спрашивает Иззи. Ситуация становится неловкой. Неправильной. Невыносимой. Боннет сводит брови у переносицы, выражая раскаяние и печаль. — Мне правда жаль, что он так с тобой поступил. Я не успел предотвратить выстрел. Но я отвёл его пушку. И пуля попала в бедро, а не в грудь. Да, конечно. Иззи не особо помнит это, больше по рассказам Клыка. — Ждёшь моей благодарности? — усмехается Израэль. — Нет, ни в коем случае. Я просто хочу знать, что ты в порядке. — Я в порядке, — выплёвывает Иззи. Всегда одна интонация голоса. Кто угодно может ему поверить. Но Стид стоит. Стид подходит ближе и отвратительно-мягко заключает его в объятия со спины. Иззи дёргается, пытается вырваться, но положение у него неустойчивое. Только одна нога и какая-то палка, на которую он опирается, чтобы не упасть. — Отпусти меня, — приказывает Хэндс. — Сейчас же. Но Стид стоит. Упрямый, уверенный в своей правоте. Жалостливый. Невыносимый. И добрый до тошноты. Иззи не позволяет себе слёз, он проглатывает их, как четвёртый и пятый пальцы. Как шестой. Как седьмой. Как половину ноги. Наверное, от него всё ещё пахнет смертью. — Мне кажется, что ты не в порядке. Из всей команды, ты больше всех не в порядке. — Из всей команды, только у меня нет ноги. — Это можно исправить, — пожимает плечами Стид. Иззи это чувствует, потому что тот продолжает его обнимать. Хуже будет, если заметят другие. Как же отвратительно и мерзко. Как же тепло и невыносимо. У горла стоит ком. И Иззи его глотает, как по приказу Кракена из головы. — Как? — Доверься мне. — Будет сложно. Мне никогда не нравились твои идеи. — Эта понравится. — Делай, что хочешь. Только отпусти. Стид отступает на шаг. Слава морским богам. Он уходит, и только улыбается ему, стоя внизу. Он зовёт команду и раздаёт какие-то приказы. Он что-то машет руками. Что-то говорит, говорит. А Эд со стороны за ним наблюдает. Иззи видит двоих сразу. И ни один из них не видит его, выплёвывающего в океан назад всё то, что он проглотил. /// Радость увядает, как цветы зимой, стоит Стиду увидеть Эда. Это уже не тот человек, которого он видел в своих снах. Это Чёрная Борода, о котором он читал в книгах. Которого он видел на улице с надписью «Разыскивается». Самый опасный преступник Карибского моря. Самый беспощадный и злой пират. И больше всего боли он приносит команде, которая на него работает. Он думал, что вернётся на свой корабль и увидит счастливых людей, а вернулся и увидел лишь тени. Он снова всё пропустил. Едва ли не опоздал и не лишился правой руки своего со-капитана. А, значит, и его правой руки. Хотя Иззи доверия особого в нём не вызывает, то, каким он выглядит сейчас — это не то, как должны выглядеть живые люди. Он будто остался в лазарете, внизу, на окровавленной простыни. У него восстало только тело, а не он сам. Смерть может преследовать не каждый шаг, она может просто поселиться внутри. И лавандовое мыло не отмоет этот трупный запах. Эд молчит. Эд знает, что значит его взгляд. Стид знает, что значит его взгляд. Ему не нужно зеркало, чтобы знать, насколько строго он смотрит. И насколько печально разъедает чужое тело этими глазами. — Чего ты хочешь? — взрывается Эд. — Ты не имеешь никакого права возвращаться на борт. Это больше не твой корабль. — Верно, это наш корабль. Не твой и не мой. А наш. — Ты лишился права называть его нашим. — И почему же это, позволь спросить? — Стид приподнимает брови. У него есть вина. Очень большая и тяжёлая. Та, которая не даёт ему передвигать ноги. Эта вина не даёт ему снова сбежать. Он хотел другой жизни, но со старыми гештальтами его ждало только чёртово колесо. Длинный уроборос воспоминаний, что поглощал себя. От Стида Боннета ничего бы не осталось, если бы прошлое тянуло его на дно. Он поборол один страх. Поборол второй страх. И теперь собирался остаться, чтобы побороть самый главный страх — мысль о том, что без него здесь будет лучше. Что без него лучше Эду. Но сам Эд становится доказательством обратного. Он только словами смело разбрасывается, но не говорит «проваливай». «Ради всего святого, лучше уйди». — Ты бросил меня. Бросил команду. Такое не прощается. — Что ж, я бы назвал это не так. Я временно отсутствовал, чтобы иметь возможность вернуться навсегда. — И чем же ты занимался? — Эд раскидывается вальяжно за своим столом. — Ну? — Мне нужно было увидеться с Мэри. С моей женой. Чтобы кое-что разрешить. — Я правильно понимаю, что ты, — Эд указывает на него, пальцем. Ох, как же это неприлично. — Ты бросил меня, чтобы уйти к Мэри? — Я не думаю, что твоя формулировка… Эд одёргивает его. Говорит это «стоп», после которого замирает будто весь экипаж. А дальше стул, на котором он сидел, летит в стену. И остаётся целым, что не устраивает Эда совершенно. Он поднимает этот стул, он бьёт им о стену снова и снова. — Блять. Твою мать. Грёбанная Мэри, серьёзно? Стид рад, что Эдвард не знает, как выглядит его жена. Не знает, где она находится. И пересечься с ней в море просто невозможно. Скорее всего, они больше никогда не увидятся. И это хорошо. Тич очень плохо скрывает эмоции, ещё хуже он их сдерживает. И когда щепки не получается даже взять в руки, Эд останавливается и смотрит на него. Ну же, Стид, скажи хоть слово. А Стид вздыхает. — Я не уходил от тебя, Эд. Я сбежал от семьи, а не от тебя. И мне нужно было это решить, понимаешь? Чтобы между нами что-то могло быть. — Нет, не понимаю. — А ты всё же попробуй понять. Эд закатывает глаза. Да, это больше Эд, чем Чёрная Борода. Хотя, когда Боннет только забрался на корабль, он точно видел другого человека. Какие странные метаморфозы происходят в этом теле, когда они рядом. Люциус ему сказал: некоторых людей невозможно починить. Но он явно просто не пытался этого сделать. Стид не видит проблемы в том, чтобы назвать другом пирата из книг. Не видит проблемы в том, чтобы полюбить монстра, ведь этот монстр никогда не пытался ему что-либо откусить. Стид нашёл его по объявлениям, по количеству преступлений. И ему очень больно от того, что свою горечь Эдвард вымещал на других. Легче от этого явно никому не стало. Стид смотрит виновато. — Никто не виноват в том, что меня не было рядом, Эд. Ты должен извиниться перед командой. В особенности перед Иззи. — Перед ним? А перед ним за что? — Эд морщится от одного упоминания имени. Ему обязательно нужно кого-то ненавидеть и на кого-то злиться. Ну сколько можно? Стид берёт себя в руки, заставляет, то есть взять. — Этого предателя нужно бросить за борт. — Ты выстрелил в него. Это, во-первых. Во-вторых, он твоя правая рука. — Он больше не моя правая рука. — Нет? Почему? — Потому что он грёбанный предатель. Ты плохо слышишь? Стид качает головой: — Нет, слышу я прекрасно. Может, ты объяснишь, в чём он виноват? Эд дёргано пожимает плечами. Боль забыть трудно, но он старается. Без выходных и перерывов на обед, он старается не помнить свою жизнь, свои слова и то, что ещё месяц назад готов был умолять к нему вернуться. Иззи был рядом. Но он бы ушёл. Ему нужен не Эд, а Чёрная Борода. А Чёрной Бороде не нужен никто. — Ни в чём. Все эти люди — моя собственность. Они могут быть и не виноваты, я просто захочу и скормлю их рыбам. Ты ещё не понял? Если захочу, я и тебя скормлю рыбам. — Я так не думаю, — морщится Стид, хотя какие-то крохи сомнений скребутся внутри и говорят ему уходить. — Извинись перед Иззи отдельно. Хотя бы с глазу на глаз. — Хочешь, чтобы я извинился перед ним за выстрел? — Эд приподнимает брови. Когда Стид кивает, он подходит к нему ближе. — Или, может быть, ты хочешь, чтобы я извинился за то, что заставил его ночью проглотить собственный мизинец? Или за то, что отрезал ему безымянный палец, потому что он плохо справлялся со своей работой? Твои ребята его не слушались. Ну, те, которых я оставил себе. Они меньшие идиоты. Или, может быть, мне стоит извиниться за то, что именно в этой комнате, именно к этой стене, — к той самой, к которой Эд оттесняет Стида, он указывает на неё пальцем. Она находится прямо за спиной, ещё шаг, и Стид в неё упрётся. — Я приложил его головой? Что именно здесь я душил его, пока он не потерял сознание? Наверное, мне стоило ради забавы ударить его сильнее. Что думаешь? За это мне тоже надо извиниться? Или за то, что Иззи кричал, пока Эд оплакивал «своего мужика». Того, кто его бросил. Видел настоящего и бросил. Было бы не так больно, если бы ушли не от него, а от того образа, который придумали другие.  Стид прижимается к стене и думает, что сам почувствует на шее руку, но Эд его не трогает, только смотрит во все глаза. — За всё, — сглатывает Стид, — ты должен извиниться перед ним за всё. — Зачем мне это делать? — Потому что он из тех немногих людей, которым на тебя не плевать. Эдвард давится смехом. Наивная простота Стида и раньше забавляла, но теперь она не знает границ. Разбить бы ещё один стул, рядом с его головой… — Ты его не знаешь. Не нужен ему я. Не нужен ему Эд. Ему нужна только Чёрная Борода. Он бы ушёл от меня, если бы я не был таким, — Эд разводит руками, давая осмотреть нового-старого себя. Время идёт вперёд, а он застревает в прошлом. — Невозможно удержать человека рядом с собой, Эд. — А я вот могу. Его же удержал. — Ты лишил его ноги. — Да, а собирался лишить жизни. Он должен быть мне благодарен. И тебе. Ты ведь вмешался, — Эд слишком спокойно отходит назад. Чем дальше он становится, тем больше смелости появляется у Стида. Может, его и ударят об эту стену. Может, и будут угрожать отрезать пальцы на ногах. Но правда остаётся правой, даже если её больно принять. Или из-за неё приходится страдать. — Фактически, выходит, что это ты лишил его ноги, а не я, — Эд без зазрения совести указывает на Стида, вот-вот задыхающегося от возмущения. — Допустим, — говорит Боннет, поборов первые приступы отрицания. Дальше только торг и депрессия. — Просто представь, что я не успел. Что у тебя всё получилось. Иззи больше нет. Что тогда? Эд пожимает плечами. Эд не чувствует ужаса от осознания потери, он ведь знает правду — Хэндс жив и прыгает на одной ноге. Почти не отличается от прошлого себя, если не смотреть в его глаза. — Ничего, — отвечает Эд. — Мне всё равно. Он больше не моя правая рука. И на тебя мне всё равно. Делайте, что хотите. Я не капитан на корабле и, думаю, что мне вообще пора на сушу. — О, отлично. Как только мы достигнем берега — можешь уходить, — всплескивает руками Стид. Видит бог, он пытался говорить вежливо и долго. Даже если он задавал не те вопросы, он старался. И ответное старание порадовало его бы немного. — С радостью, — усмехается горько Тич. — Мне осточертело видеть ваши рожи. Быть для вас кем-то, но не собой. Но вот сюрприз, Стид. Настоящий я именно тот, которого ты видел на объявлениях. Которого ты видел, ступив на корабль. Настоящий я разбивает стулья, стреляет в друзей и устраивает резню на свадьбах. — Уверен, что это не так, — отрицает Стид. Это всё ещё первая стадия. Когда будет торг? — А кто тогда всё это делал? — Эд смотрит на Стида. Стид отводит взгляд на открывающуюся дверь. Иззи заглядывает в каюту. Стоило бы отрезать ему язык, думает Эд. Может, тогда бы он больше порадовался ему, а не морщился так, словно Эдвард того заслуживает. — Вас слышно на весь корабль, — оповещает Иззи. — Отлично. Пусть знают, что я бы их всех перебил! — Нет, — отрезает Стид. — Ты бы ничего этого не сделал. — Сделал бы! — Нет. — Тебе доказать обратное? — Эд опасно делает шаг. Стид только голову немного приподнимает, готовый встретиться лицом к лицу с кулаком. С ногой. Или что там Эдвард хотел бы разбить. — Ударь меня, если так зол, — говорит Стид. — Если от этого тебе станет легче. Я заслужил. Эд замахивается, да так резво, что Иззи забывает дышать. Он не верит своим глазам. Он не верит тому ужасу и восторгу, что чувствует. Но верит тому разочарованию и обиде, что начинает плескаться внутри, потому что Эд опускает руку медленно и беспощадно, и пальцем не трогая Стида. Своего любимого Стида Боннета. Иззи без ноги, а Стид без единой ссадины. — Проваливай, — говорит Эд. И говорит он это именно Иззи. Потому что ни на кого не смотрит. Стид вздыхает тяжело. Никаких слов не будет достаточно, чтобы всё объяснить. — Он не уйдёт, — говорит Боннет. — Он правая рука капитана. — Больше нет, — тихо напоминает Эдвард. — Снова да. Напомню, что капитан теперь я. А он — правая рука капитана. То есть, моя правая рука. Пожалуйста, поуважительнее к нему. — Ты серьёзно? — А почему нет? Ты сам сказал, что почти всему, что ты знаешь, тебя научил он. А мне точно есть, чему поучиться. Так что можешь пожелать нам удачи. — Ага, — вяло соглашается Эд, — совет вам да любовь. Иззи морщится. Если бы не желание задеть Эдварда в ответ, он отказался бы сразу. Но у Боннета точно что-то есть на уме, ведь он бодрой походкой идёт к нему. Говорит, поздравляю, и дальше проходит мимо. — Удачи тебе сделать монстра из него, — хмыкает Эдвард. — Хотя, тебе не придётся. Он справится с этим сам. /// Его каюта совсем не выглядит так, как выглядела до этого — картины испорчены, книжные полки совершенно пустые. — Это сделал он? — Стид в отвращении приподнимает верхнюю губу. На месте книг ему совершенно точно не хотелось бы быть. Вероятность такого исхода близка к нулю, сказал бы ему Иззи, но Стид своей мыслью не делится, только указывает на картины и полки. Пусто, чёрт возьми! Его библиотека плавает в океане! Вряд ли какая-то рыба, проплывающая мимо, попросит другую рыбу принести её очки для чтения и погрузиться в удивительный мир Шекспира. Или Джонатана Свифта. — Нет, капитан. Это сделал я, — Иззи проходит в его каюту. Говорит «капитан», но даже не стучит в дверь. Вальяжно садится на его кресло и ногу закидывает на стол. Одну. — Они меня бесили. — Мои книги?! — Картины. Хотя и книги тоже. — Почему? — Стид поворачивается к Иззи лицом. Эта подвижная мимика не скрывает ни одну эмоцию. Как же прост и как же сложен Стид Боннет. Раскусить его будет непросто. Он мягкий, но тягучий. Как надоедливая, сладкая карамель, что тянется и тянется. Хрен его убьёшь. Хрен от него избавишься. Под стать Чёрной Бороде, судя по всему. Иззи даже не ревнует. Нет, он мог бы. Но какой толк ревновать двух влюблённых людей друг к другу? Он, как и был в серой зоне, так в ней и остаётся. — Они все напоминали о тебе. — Такое чувство, что это не он страдал из-за моего отсутствия, а ты, — Стид пытается шутить. Его усмешка нелепая. Он быстро понимает, какую глупость сказал, и извиняется, прочистив горло. — Да, я не то имел в виду. — Но ты прав. Эдвард страдал. А если страдает он, то страдают все вокруг. Можно сказать, что нам досталось больше. — Мне жаль. — Не извиняйся. Ты ведь вернулся. Моя вина, что я убедил Чёрную Бороду в том, что этого не случится. Он поверил в то, что один. Что его невозможно полюбить, и обозлился на всех. Он из кожи вон лез, чтобы его ненавидели. И, пожалуй, его действительно возненавидели. Думаю, он был бы мёртв, если бы ты не забрался на корабль, весь промокший и счастливый. — Прям уж счастливый? — Ты отвратительно светился от радости, — настаивает Иззи. И Стид пожимает плечами. Может быть, всё так и было. — Он оттает. Как оттаял до этого. Не знаю, как тебе удаётся, но рядом с тобой он будто бы становится… ручным. Стид хмыкает с улыбкой. Какого чёрта он считает, что это комплимент? Иззи не пытается его хвалить. Обелять. Он не пытается ничего из того, что Стид Боннет надумывает для себя сам. — Капитан? — в каюту заглядывает Француз. — Мы сделали то, что вы просили. — Отлично. Заносите сюда, — Стид открывает дверь шире, чтобы Француз вышел, а зашёл обратно вместе с Роучем. И ногой. То есть, не совсем с ногой, но тем, что должно её заменить. — Положите на мой стол. Иззи наблюдает, как эти двое кладут на стол собранный из подручных инструментов протез. В нём видно ногу от единорога, что раньше украшал этот корабль. Бедолага остался без головы. А теперь и без своих ног. — Что это? — Иззи задаёт вопрос, хотя и так знает, что это. Просто Боннет так забавно пытается это объяснить. — Я подумал, что с одной ногой тебе сложно будет меня обучать. И решил, что единорогу без головы ноги уж точно ни к чему. А ты с головой. Нога тебе пригодится. Примерь. — Это тебе не блядский костюм, который можно примерить. Стид поджимает губы. Француз и Роуч уходят и плотно за собой закрывают дверь. Иззи просит Боннета отвернуться, и только после этого примеряет на себе ногу. Как ёбаный, блять, костюм. Нога сидит, как влитая? Да, пожалуй. Он встаёт на две ноги. Теперь уже на две и делает шаг. Это непросто. Непривычно даже. Но он может хотя бы ходить без трости. — Ты самый странный человек, которого я встречал, — говорит Иззи. Стид поворачивается к нему с улыбкой. — С чего мы начнём? — уточняет он. Иззи приподнимает бровь. — Нашу тренировку, — продолжает Стид. И до Израэля постепенно доходит, что капитан не шутит. Что он реально капитан. А сам Иззи реально его правая рука. — Я думал, что ты так сказал, чтобы позлить Эда. — Что? Нет, — отмахивает Стид. Но по его лицу видно, что его застали врасплох. — Если только немного. Но мне и правда нужна тренировка. Я не умею стрелять по цели. Я не особо хорошо владею шпагой. И, признаться, в рукопашном бое тоже не особо хорош. — А что ты умеешь? — вздыхает Иззи. Наверное, он умеет приманивать к себе фортуну. — О, я готовлю очень вкусный чай. Иззи не находит приличных слов. Если этот кретин будет капитаном номер один, то им грозит только смерть. Фортуна фортуной, но не от всего она может спасти. — Ладно. Неси свой чай. Подумаем, чем можно тебе помочь. /// Тонкое пламя свечи потухло от его клинка, и осталась лишь полоска дыма, поднимающаяся к потолку. Иззи и Стид в предыдущей жизни не знали друг друга. Один всегда был в море, другой — только на суше. У Стида был свой дом с большим земельным участком, жена и дети. У Израэля была команда и Капитан, что за все двадцать лет не проиграл ни одной битвы. Они грабили, жгли и разрушали всё на своём пути. В этом не было ничего прекрасного по мнению Боннета, но по мнению Иззи — каждый их прошлый шаг был пропитан не только кровью, но и самой жизнью. Борьбой за место под солнцем. Без лишних слёз и сожалений, Иззи проходил этот путь. Но вот появляется Стид и говорит, что так нельзя. Вот он меняет все их устои, а потом сбегает в прошлую жизнь. К жене и детям, к своему огромному дому. Инсценирует смерть, чтобы вернуться к ним. В море, которое манит приключениями. Для Стида не существует серьёзной опасности, хотя его пытались заколоть, пристрелить и казнить через повешение. Но его оптимизм, по странной причине, не угасает до сих пор. Израэлю даже интересно, смог бы он в теории затушить его пламя одной ногой. Просто растоптать и оставить без света. Как эти свечи — взмахом руки. Пусть будет дым и не будет пламени. Пусть будет бесконечный океан, поглощающий туманом всё без разбора и ни единой улыбки от Стида, что едва отбивает его удар. — У меня получается уже лучше, — говорит Стид. — По крайней мере, я больше не режусь о свою шпагу. — Да, это точно прогресс: ты не убьёшь себя. Какая жалость. — О, не будь таким мудаком, — Стид встаёт в стойку. Его шпага находится параллельно его телу. Он отбивает удар, но сам не нападает. Да, точно, джентльмены, видимо, не нападают. — Как я могу не быть мудаком, когда собираюсь надрать твой зад? — Мой зад останется невредим. И, что удивительно, удары он продолжает отбивать хорошо. Чудо — прошлые тренировки с Эдом возымели хоть какой-то эффект. — А теперь попробуй на меня напасть, — Иззи открывает для удара весь корпус, и Стид прицеливается взглядом, словно будет стрелять, а не бить. Он тратит драгоценное время на долгие размышления, и Хэндс снова нападает первым. — Сколько можно медлить? — Мне нужно оценить риски! — Какие риски? — Иззи резким ударом выбивает шпагу из рук Боннета. Он мог бы теперь приставить острый конец к его шее, но он просто останавливается. — Простые риски. Я же не хочу тебе навредить. Израэль усмехается: или Боннет идиот, или слишком самонадеян. Ни один его удар не сравнится с тем, что Иззи испытал на этом корабле, если вообще этот удар будет возможен. — Как я буду тебя учить, если ты боишься крови? — Ну, ты можешь научить меня защищаться, а не убивать или ранить. — Невозможно не ранить, Стид. Твой кодекс чистых рук не подходит для этой работы. Ты всё равно будешь ранить. Стид надеется, что речь идёт всё ещё о фехтовании. Он грустно сводит брови, что даже Иззи не выдерживает взгляд. — Ну, — сдаётся он, — также я могу тебя научить вымерять силу удара. Чтобы оглушить, а не убить. Чтобы рана, которую ты нанесёшь, затянулась быстро и без последствий. Только шрам будет напоминать о нём, о славной битве с Пиратом-джентльменом. То, как Стид сияет от этих слов, не находит в голове Израэля никаких подходящий описаний. Он как ребёнок, что радуется всему хорошему, потому что когда-то ему сказали, что мир полон зла и боли, и всё, что отличается от этого, теперь радует его троекратно. Даже простая битва, где никто не умер. Иззи трёт переносицу. Ему просто нужно подумать, как начать разговор. Что сказать, как поставить, с чего начать. Ему раньше не приходилось учить спасать людей от смерти, а не даровать её от собственных рук. — Могу помочь, — раздаётся голос Эда. Стид оборачивается и улыбается, когда видит его. Иззи поднимает взгляд и тут же его отводит. — Ничто так хорошо не учит защищаться, как настоящий бой. — Я больше не буду тебя протыкать, — отрезает Стид, и Хэндс с трудом подавляет усмешку: вот он бы сейчас с удовольствием их проткнул. — Мы можем на живом примере тебе показать, как отбиваться, нападать, ранить… несмертельно, — Эд поднимает с палубы шпагу и смотрит на Иззи. — Покажем ему? — Я не буду с тобой драться, — ставит точку Израэль. Но Эдвард не убирает оружие, и всё равно подходит к нему ближе. И ближе. Так, что приходится сделать шаг назад. — Эдвард. Я не буду с тобой драться. — Да брось. Всего один раз. Что от этого изменится? Капитан ведь не против? Стид (предатель) качает головой. Ему так интересно учиться. Какой же прилежный мальчик, что аж тошнит. Иззи стискивает челюсть и цедит «пошёл ты». — Давай. Последний бой. Я всё равно больше не часть команды. Скорее всего, все дружно проголосуют за моё изгнание. Может, ты даже больше меня не увидишь. Порадуй меня и сразись со мной. Иззи хочется выплюнуть «надеюсь». Надеюсь, что не увижу. Надеюсь, что последний бой. Но внутри всё сжимается в «надеюсь, это не так». — Ладно. Эдвард улыбается, как тот самый старый Эд, которого он знал. Которым он часто бывает рядом со Стидом. Прошло так мало времени, а Чёрная Борода уже растворился. И всё из-за одного человека. — Ан гард! — громко оповещает Стид. — Алле! — Нападай первым, — говорит Иззи. И уж дважды Эдварда просить не надо. Он бьёт шпагой метко, точно в цель. Для вида он выполняет полукруговой батман. Скорее всего, просто красуется, зная, что Иззи не станет пользоваться случаем, чтобы ответить. Они делают выпады по очереди, словно одновременно действовать не могут. Стид наблюдает жадно. Если бы мог, он бы позвал Люциуса всё записать. — Как тебе биться с Эдом? Или ты предпочёл бы Чёрную Бороду? — Мне плевать, с кем биться. — А с кем идти рука об руку? — батман круговой. Иззи отвечает нападением с прямой рукой, и как только Эд уворачивается, отвечает ему словами: — Чего ты добиваешься? — Хочу понять, чем тебе не нравится Эд? Просто я. Почему именно Борода? Израэль усмехается. Он мог и догадаться, что Тича интересует не столько помощь Стиду, сколько собственные нерешённые вопросы. Одним выстрелом двух зайцев — это так на него похоже. И плевать, что Боннет, скорее всего, их слышит. — Потому что Борода не бывает так несчастен, как Эд, — атака повторная. Иззи даже не напрягается. — Я просто не хотел смотреть на то, как ты страдаешь. — Ты не учёл то, что Эд чувствует не только боль, но и радость. В отличие от Бороды. Они перемещаются по палубе, словно танцуют. Вперёд-назад. Влево-вправо. Ремиз, ремиз, ремиз. Иззи своими действиями пытается предупредить, что дальше разговор лучше не строить. Но Эдвард защищается. Их шпаги скрещиваются, расходятся. Прямо, как они. Прямо, как всё в этом мире. — Ты мог поговорить со мной. — Не мог, — морщится Эд. — Ты не хотел говорить. — Это только поначалу. Когда я сам пришёл к тебе за разговором, ты решил, что лучше будет устроить спектакль с опросом команды. Ты выстрелил в меня. Контратака. Удары, как слова. Слова, как удары. — Ты сказал, что любишь меня. Ох, да. Это была роковая ошибка. Как не заметить дуло у виска. Как не заметить, что противник собирается напасть. Короткий укол в грудь, и расстояние между ними снова становится приличным. — Да, и уже об этом пожалел. Эд хмурится. Болезненный излом сохраняется на его лице, пока ему снова не удаётся уколоть противника в ответ. Он шпагой, тот — словами. Иззи ругается и бьёт со всей силы. — Я делал всё для тебя. Всё, что только мог. — Я знаю! — у Эда действия экспромтные и многотемповые. Резкие, как он сам. Как его слова и повышенный голос. Иззи хмыкает: знает он. Как здорово, что Эдвард всегда всё знает наперёд. Что он всё ещё самый удивительный человек в его жизни. Что его взгляд, его ответное восхищение значат для Иззи больше, чем награбленное сокровище. Да он бы всё выбросил за борт, если бы только за это получал одобрение. И тот взгляд, который Эд бросает на Стида. Отлично! Просто здорово! — Достаточно, — говорит Хэндс. И Стид, очнувшись, объявляет: — Альт! Но, вопреки команде, Эд всё равно бьёт по чужой шпаге, выбивая её из рук. И бьёт ещё раз, но уже по руке. Иззи отшатывается, хватаясь за испорченный рукав своей рубашки. Кожу не задело, а вот ткань… — Эд, — зовёт Стид. — Достаточно. Я увидел даже больше, чем хотел. Наверное, думает Иззи, он услышал больше, чем хотел. Эдвард бросает свою шпагу туда, откуда не так давно её поднимал. — Я любил тебя, как мог, — заявляет он. И уходит. Ставит точку над тем, что даже не имеет слов. Просто точка на пустом листе бумаги. Эта клякса, что не даст Иззи спать. Не даст ему есть. Не даст ему думать хоть о чём-то другом. Его любили? Что из этого должно быть болезненным — то, что это уже прошло или то, что он не заметил, когда это было? Любили. В гробу он видел такую любовь. — Что ж, — Иззи хмыкает. — Вот тебе и первый урок: не вступай в бой с сумасшедшими. В любом случае проиграешь. — Я не думаю, что ты проиграл, — неловко улыбается Боннет. Он действительно огромное наказание в жизни Израэля Хэндса. — Но ощущается это примерно так. Продолжим с тобой завтра. — Постой, — Стид становится напротив него, не давая уйти. Иззи просто приподнимает бровь. — Ты думаешь, что Эда стоит изгнать? С корабля. — Я думаю, что пусть это решает вся команда. — За что проголосуешь ты? Иззи пожимает плечами. Он думал об этом слишком много, чтобы прийти к одному ответу. — Поддержу большинство, — решает он. — Я тебя понял. Спасибо, что поделился. И… я думаю, он сказал правду. Ну, про то, что любил тебя, как мог. — Да, наверное, — Иззи соглашается без энтузиазма. Он видит, как в голове Боннета уже начинает работать сочувствующий мозг, он в первую очередь подключает мимику. Это тоскливое выражение лица. — Какая драма образовалась, да? Я отрежу тебе язык, Боннет, если ты скажешь, что тебе жаль. — Молчу. — Вот и молчи. — Просто, если вдруг ты хотел бы поговорить об этом… — Не хотел бы. — Как скажешь, но, если что — я рядом. Буквально, хочется заметить Иззи. Тут каюты расположены так тесно. Это не «Месть», а какая-то гостиница в Англии. Аристократ забрал с собой с суши все удобства и богатства. Какой он пират? Никакой? Но его любит гроза всех морей. Что ж, наверное, это неудивительно. Похожие вещи отталкиваются, противоположные притягиваются. Стид хлопает его по плечу. Иззи не спрашивает, а как тот чувствует себя в ответ. Стид и без всяких вопросов делится: — Я не знаю, почему не испытываю ревности. Хотя мне казалось, что после подобных слов, это должно было быть первой эмоцией. Но… этого нет. — Предположу, что у этого самая простая причина. — Почему же? Иззи отводит взгляд. Он сжимает губы, будто подбирает слова, но на самом деле он подбирает воздух в своих лёгких, чтобы самое последнее выдохнуть как можно спокойнее. Бесстрастно. Безболезненно. Правдиво. — Потому что меня он любил, а не любит. Вот ты и не ревнуешь. «В отличие от меня».