Терра инкогнита

У Стида Боннета есть талант, о котором он не знает. Или не любит распространяться, но такие люди, как Израэль Хэндс, замечают странные вещи. Исключительные по своей натуре. — Я не понимаю, почему ты всё ещё жив, — Иззи опирается на бочку, чтобы было проще стоять. Его деревянная нога слишком быстро устаёт от нагрузок. Он тренируется каждый день, но боль не проходит быстро. Боль притупляется только ромом и когда Стид Боннет делает очень странные вещи. Тогда Иззи может думать только о том, какие боги сопровождают этого пирата-джентльмена. — Я видел людей, которые во многом были способнее тебя. Но они мертвы. А ты жив. — Думаю, у меня есть удивительная способность просто быть, — Стид пожимает плечами. Он до раздражающего оптимистичен. Особенно в те дни, когда не режется о собственную шпагу. — Может быть. — Или мне приносит удачу моя команда. — Эти кретины? — Иззи смеётся. — Нет, точно не это. — Не забывай, что ты часть моей команды. — Это вынужденная мера. Ты мне хорошо платишь. — Это не отменяет того факта, что ты часть команды. Иззи хмыкает «может быть», потому что признать чужую правоту не готов. Он даже не готов признать то, что Француз справился бы с должностью правой руки. Будто если какие-то факты станут правдивыми — они что-то резко изменят в нём. Он и так растерял самого себя в свете последних событий. В один день его пытались убить, в другой день его спасали. Частая смена капитанов тоже не добавляла в жизнь ясность. Хотя Стид Боннет явно больше не планировал покидать корабль. Что странно, Эдвард Тич не покидал его тоже. — Изгнание Эдварда ещё в силе? — О, нет, команда проголосовала единогласно за то, чтобы он остался. И он пообещал исправиться, — Стид не смотрит на Иззи, потому что знает, какое у того будет лицо. Как он подожмёт губы, потому что ни черта не участвовал в голосовании. Какая, нахрен, единогласность? Недавним вечером Эдвард с ним прощался. Устроил цирк с шпагами и речами. А теперь, хоть и не появляется на глазах, но постоянно присутствует рядом. Незримый гость любого разговора. — А ещё, — Стид находит в себе силы улыбаться каждую секунду. — Он согласился носить колокольчик. — Чего? — не понимает Иззи. — Колокольчик, — спокойно повторяет Стид. — Ошейник с колокольчиком, чтобы он не мог тихо подкрадываться. Чтобы он всегда был заметен. Иззи не верит этим словам, хотя и понимает головой, что Боннет о таком врать не станет. Это бессмысленно. Он говорит чистую правду, которая звучит как грёбанная ложь. Даже насмешка. — Вы напялили на Чёрную Бороду ошейник? С колокольчиком? Как на жвачную корову? — Я бы не назвал это так. Но, в сущности, да. Стид пожимает плечами. Он делает вид, что это его не касается. Сам бы он никогда, но вот команда… Он, как капитан, должен прислушиваться к этим людям. И он прислушивается. На удивление, действительно прислушивается. — Я хотел узнать, что ты думаешь об этом. — О колокольчике? — морщится Хэндс. — О том, что он остался на корабле. Что он часть нашего экипажа. Нашей команды. — Да мне похрен! — но подумав, Иззи всё же спрашивает: — Ты реально надел на него звенящий ошейник? — В этом нет ничего такого, — Стид преуменьшает таланты сходу. Ему удаётся просто быть? Да, видимо, так. Быть в тех событиях, которые никак не возможны. — Ты осознаёшь, — говорит Хэндс, — что он делал с людьми, которые не так на него смотрели? Не так ему отвечали? Он мог выбросить за борт любого, кто ему наскучил или, кто его чем-то задел. Просто за не так подобранное слово он протащил бы под килем. А ты говоришь, что просто надел на него ошейник? Стид испытывает смесь смущения и ужаса от мысли, что Эд мог творить с людьми, потому что тот Эд, которого он знает, ни за что такое бы не сотворил. — Может быть, это немного удивительно, но, если бы утром ты послушал его речь, ты бы понял, что ему очень жаль и что теперь на корабле безопасная зона. — Мне нахрен не сдались его речи. — Ты имеешь право так говорить. Думаю, тебе стоит высказаться обо всём, что ты чувствуешь. Хэндс пальцами вытирает уголки губ, словно это сможет ему помочь стереть лишние слова, которые в голове крутятся и крутятся. Снова и снова. Они омываются волнами, как борт их корабля «Мести». — Я думаю, что ты удивительный человек, Стид Боннет. Вы оба удивляете. Ты смог не только залезть в пасть к голодному Кракену, но и выбраться оттуда живым. Более того, ты приручил Кракена себе. Каким-то удивительным образом. С чем я тебя и поздравляю. Но будь осторожен. Кракен не всегда сдерживает свой аппетит. Стид не отвечает. Он хотел честности — он её получил. Израэль может только дать напутствие, как правая рука, как ориентир, но первые и последние шаги капитан будет делать сам. И никакие правила джентльмена «пропусти вперёд» не сработают в этом случае. — Может быть, ты ошибаешься на его счёт? — предполагает Стид. Иззи ждал этих слов, поэтому усмехается победно. — Я провёл с ним двадцать лет. Думаешь, я его плохо знаю? — Даже этого времени может не хватить, чтобы узнать человека полностью. — Никто никогда не узнает никого полностью. Но Эда я знаю хорошо. Ты делаешь его другим, спорить не стану. Но тот человек, которым он был годами, не сотрётся подчистую просто из-за того, что ты его любишь. — Любовь способна на многое. Иззи говорит: «ага, как же». Так ядовито, как только может. Боннет — наивен. Он не глупый, но идиотскими поступками и словами напичкан, как утка на праздничном столе. — Ты думаешь, что переживешь его любовь? Хочешь, я покажу тебе, как он любит? Стид замирает. Ему стоит только опустить взгляд вниз, чтобы увидеть последствия такой любви. Иззи может показать все свои шрамы, чтобы Боннет просто согласился. Пока что не нужно верить его словам. Достаточно просто кивнуть. Хотя бы любопытства ради. — И чего стоит его любовь, — добавляет Иззи. Стид дёргает плечами, думает, видимо, сказать нет. Но что-то в его голове щёлкает, и он протягивает Иззи руку. — Давай заключим пари? — Что за пари? — Я тоже покажу тебе, что значит его любовь. И если я смогу тебя переубедить, то победа за мной. Если ты окажешься прав — я выполню любое твоё желание. Иззи пожимает протянутую руку. Стид Боннет не перестаёт его удивлять. /// Иззи заходит в каюту капитана, а видит там Эдварда. Эдварда, который больше не капитан и вряд ли когда-либо вернётся к этому званию. От Чёрной Бороды осталась лишь щетина — его отбрили словесно, как следует, и он иссох на глазах. Что опасным Кракеном, что ручным псом, он раздражает Израэля теперь одинаково. Кажется, что раздражает. — Где Стид? — Где-то шляется, пока я его жду. — Давно? — Где-то полчаса? Не знаю, я не следил за временем. — Скажешь ему, что я заходил? — Иззи отступает к двери. Да, это чистой воды побег, но что он может ещё сделать, когда его личный монстр сидит послушно за чужим столом и у него на шее ёбаный колокольчик. Этот ошейник обхватывает шею неплотно, явно не мешает и не душит Эдварда ни физически, ни морально. Тот Кракен, которого он знал ещё недавно, скорее бы дал отрубить себе голову, чем согласился бы на такое извращение. — Оставайся здесь, и сам ему скажешь. — Нет уж, — улыбается ядовито Хэндс и дверь толкает, чтобы уйти. — Ты боишься? — Чего? — Иззи цепляется за дверную ручку, как недавно цеплялся за стены, чтобы ходить. — Тебя, что ли? — Выходит, что меня. — Я не боюсь тебя, Эдвард. Я просто не могу тебя видеть. — Отлично. Тогда просто не смотри на меня. Просто. Все самые сложные вещи у Эда идут в графе «просто». Даже когда ни черта не просто, он разводит руками и не видит проблем. Ни в том, что кто-то в кого-то стрелял, ни в том, что нет ничего смешного в отрезанных пальцах. Мера пиратских наказаний не идёт вровень с человеческой. Иззи ощущает себя ресурсом, который полностью исчерпали. И ничего, абсолютно ничего не дали взамен. — Да, это ведь так просто, когда мы находимся в одной комнате. — Не знаю, — пожимает плечами Эд. — Я могу на тебя не смотреть. — Славно. Рад за тебя. Иззи думает уйти. Он даже представляет, как громко хлопает за собой дверью. Как потом Стид сам вспоминает об их тренировке и находит его внизу, в компании зажжённых свечей и сабли. И вместо этих прекрасных картин он выбирает не самую приятную реальность. Он плотно прикрывает дверь и падает в один из обшитых дорогой тканью диванчиков. Он самолично вынес из этой комнаты книги. Испортил все картины, которые попадались ему на пути. Стол, за которым сидит Эдвард, усеян ножевыми даже больше, чем их тела. Он исцарапан острым ножом вдоль и поперёк. И только диванчики уцелели. Единственное напоминание о прошлом богатстве. — Неплохо сидим и молчим. И не смотрим друг на друга, — говорит Эд. А Иззи уже и забыл, что тот не умеет затыкаться. Вечная болтовня обо всём и ни о чём. Его волнует форма облаков, возможность открыть ресторан, посетители борделя, хороший ром, разница между сортами чая. Иззи тихо делает вдох. И делает такой же тихий выдох. — Да, Эдвард. Я хорошо молчу, а ты с этим справляешься паршиво. — Тогда мы можем поговорить, — предлагает Тич. И Хэндс понимает, что в глубине души это всё было предсказуемым. И он сам решил остаться. Говорить себе, что его тошнит, но не находить силы уйти. В этом были все их отношения. Любил как мог? Да только себя Эд и любил. И позволял ему накидывать любви ещё сверху. — О чём ты хочешь поговорить? — О том, что я сделал. — А что ты сделал? — Иззи приподнимает брови, будто сам не чувствует боль ниже пояса. — Не понимаю, о каком из поступков идёт речь. — Думаю, обо всех. Что в голову тебе придёт, то и будет верным. Эдвард разводит руками. Что ж, хорошо. Иззи тогда подумает о том, как держал в руках пистолет и думал пристрелить Кракена к чёртовой матери. — Тогда я буду думать о том, что держал тебя на мушке. И наслаждаться этим. Желательно, в тишине. — А Стид говорит, что мы должны это обсудить. — Мне насрать, что говорит Стид, грёбанный, Боннет! Иззи повышает голос. В отдельности Стид его не злит (а если и злит, то не с той силой), но, когда это имя звучит из уст Эдварда — все клапаны срывает как по команде. Эд смотрит удивлённо, словно не ожидал такой резкой реакции. Такое же лицо Хэндс видел перед собой, когда посылал его нахрен, обещал свалить и не вернуться. В итоге — тогда не свалил, а потом всё равно вернулся. И теперь не сваливает, потому что результат всегда один. Куда он ни пойдёт, все дороги будут вести в каюту капитана. — Ладно, — Эд дёргает плечами. — Но тебе не стоит на него так реагировать. Он твой капитан, как-никак. Даже он потребует уважения к себе. — Не твоими методами, Эдвард. Лицо Эда с каждый секундой становится мрачнее. Его добро не тянется, как кишки, если их выпустить наружу. Оно короткое, словно палец на ноге. Можно даже это добро проглотить, не разжёвывая. Иззи, вот, пытается. А Эдвард чеканит басом: — А что в моём методе было не так? Все ходили по струнке, все боялись, и никто никогда не смел воткнуть ему нож в спину. Это ли не результат? Эдвард хочет признания от того, кто провёл с ним вместе двадцать лет. — Очень многое, — Иззи разводит руками, что уж с него взять. Стид сказал, что нужно им поговорить? Они поговорят. Вот прям сейчас. Вот по-честному. — Что? Хочешь теперь снова придушить меня? — Не провоцируй. — Я не провоцирую тебя, Эд. Я задаю тебе вопрос. Ты ведь не спрашивал меня, хочу ли я этого. А если бы он спросил, Иззи смог бы ответить «нет». По крайней мере, сейчас ему кажется, что чужие касания вызовут в нём приступ тошноты. А если ничего не вызовут — он будет испытывать отвращение к себе. Ненавидеть проще, чем простить. — Что здесь происходит? — Стид Боннет появляется в самые нужные моменты. Он имеет уникальный талант просто быть, и снова его выставляет напоказ. — Я слышал что-то про удушение? — Мы говорим, как ты и советовал, — хмуро отзывается Эдвард. И бьёт по столу. Потому что по лицу теперь никто ему не разрешит ударить. Впрочем, он бы спрашивать, наверное, не стал. Просто пока что он может обойтись столом. — Отлично. Но думаю, интонацию разговора лучше сменить, — Стид проходит и садится рядом с Иззи. А тому и подвинуться больше некуда. — Не знаю, о чём точно был разговор, но уточню: мы не душим, мы сначала спрашиваем разрешение. — Можно тебя придушить? — в один голос раздражённо спрашивают Израэль и Эдвард. И Боннет растерянно моргает. — Нет, я не думаю, что сейчас стоит это делать. — Жаль, — хмыкает Иззи. — Соглашусь с ним, — кивает Эд. Он смотрит на Стида, но говорит-то о Хэндсе. — Странно, что ты не ответил «нет», — Хэндс тоже смотрит на Стида. Но и говорит со Стидом. И надеется, что дальше говорить будет только с ним. — Ты сказал прийти к тебе. Зачем? — Я заметил, что между вами осталось напряжение и кое-какая недоговорённость. И раз уж вы вдвоём не можете разрешить это, то я готов выступить посредником. — Это ни к чему, мы сами можем поговорить, — Эд пожимает плечами. — Правда? Я как-то этого не заметил, — Израэль переводит взгляд на Эдварда, будто это просто и естественно. Внутри у него всё сжимается от напряжения, но он не считает нужным это показывать. Он выпьет ром, как только выйдет отсюда, чтобы его сухожилия не пытались втянуться в душу. — Может быть, потому что ты со мной не разговариваешь? — А, может быть, потому что ты со мной не говоришь нормально? — Хватит! — повышает голос Стид и поднимается на ноги, становясь между ними, но расстояние слишком большое, он мог бы просто сидеть. Чёртов позёр. Хэндс тяжело вздыхает и ждёт команды «фас»: говорите друг с другом, вгрызайтесь прямо в глотку и вырывайте слова из трахеи зубами. Фас. — Эд, начни ты, — предлагает Стид. — Мне жаль, что я сделал тебе больно. — Меня бесит твоя недовольная рожа, когда ты это говоришь. — А как я должен это говорить? Радостно? О, ну прости, что мне действительно жаль и я чувствую вину! — Да нахрен мне не всрались эти извинения. Я ухожу, — Иззи ставит протез устойчиво на пол, упирается рукой в резные подлокотники и поднимается. Медленно, неловко, возится так, что можно ещё толкнуть целую речь. Что, собственно, делает Стид вместо Эда. — Из, может, ты хочешь высказаться? — Не называй меня так, — морщится Хэндс. — Почему? — Стид приподнимает брови. — Потому что так меня называл он, — Иззи тычет пальцем в Эда. Ни капли сожаления и вины на лице. Только недовольство. Хочется сплюнуть прямо под ноги и уйти гордо. Но в его случае можно только уползти на руках или ковылять к двери, как подстреленная собака. Стид догоняет его и тихо говорит одно: «пари». — Наше с тобой пари, — шепчет он. Иззи смотрит в глаза бесчестному джентльмену. Он никого не убил, но скольких похоронил? Грёбанный Стид Боннет. — Ладно, — Иззи идёт вдоль пустых книжных полок, прислоняется к одной из них плечом и вздыхает. Ладно. Ладно. Ладно. — Знаешь, что я хочу от тебя, Эдвард? — Чего? — Честности. — Я и так говорю с тобой честно, — разводит руками Эд. Грёбанный колокольчик на его шее звенит. — Нет. Я хочу, чтобы ты честно показал Стиду всего себя. Сними свою дурацкую рубашку. Сначала Эдвард усмехается и говорит, что он не стесняется своего тела. Потом он говорит, что его рубашка совсем не дурацкая. А потом он снимает её так просто, как рыбы попадаются на крючок, и Хэндс понимает, что это именно то, что нужно. Остаётся только ошейник и правда. — Посмотри на него, — говорит Иззи. Стид смотрит и видит тело. Израэль смотрит и видит историю. Он указывает пальцем на шрам на плече. Глубокий. Похожий на тот, который остаётся, если в плечо насквозь вонзают острый охотничий нож. И говорит: — Это он получил, когда пытался запереть своего капитана в каюте. Он оставил на его столе отравленную пищу и надеялся, что тот её съест, потому что другого выбора всё равно не будет. Но капитан был умнее. Следующий шрам он получил за то, что не выполнил приказ. Он много приказов не выполнял. Он был строптивым. Он сжёг целый корабль, на котором работал годами. Он лишил их дома. — Ниже шрамы от шпаги. Все они были получены от англичан. Он вызывал каждого на дуэль. Каждого пленного. И бился с ним насмерть. Он никого не щадил. Даже самого себя. Стид смотрит уже не на тело, а на полотно, где зашифрована целая жизнь. Каждый шрам — новая жертва в руках морского чудовища. Стид опускается в кресло и не замечает, как Хэндс подходит к нему, как останавливается за спиной. Как держится рукой за спинку, рядом с его плечом. Будто хочет коснуться, но не имеет права. — Хватит, — приказывает Эд. — Я только начал, — Иззи ведёт пальцами по воздуху, но ощущение, что касается кожи рукой и даже может определить температуру тела. Напряжённое, близится к отметке «сейчас вскипит». — Видишь рваную рану от огнестрельного? Его пытались убить, когда он спрыгнул с корабля, который сам и поджёг. Там было много людей, просивших его о пощаде. Их всех поглотил Кракен. — Хватит, — просит Эд, — это всё в прошлом. Стид не находит слов, чтобы поддержать, а уж тем более — оправдать. Он снова сводит брови у переносицы, как делает тогда, когда ему становится жаль. — А это, — Иззи задирает свою рубашку, показывая низ живота. Там, где шрам напоминает большую и широкую улыбку. Привет от первого невыполненного приказа. — Он пытался выпустить мне кишки. Он до сих пор считает, что правильно бить — это наносить множество глубоких порезов, а не протыкать человека насквозь. Стид, наверное, не должен смотреть, но он не в силах отвести взгляд от Хэндса и его тела. И от того, как тот поднимает рубашку выше, понимает, что этого мало, вздыхает, расстегивает пуговицы и снимает её с себя полностью. У него в каюте стоят два обнажённых по пояс человека и показывают свои шрамы. Стид ожидал далеко не это, когда предлагал авантюру. — За каждую ошибку я получал ранение. За каждый приказ, который не привёл в исполнение. За то, что команда отказывалась слушать обезумевшего капитана. Это не тело, это неровно закрашенная картина художника, который не смог правильно смешать краски. Его оттенки меняются с бледных на естественные. Выцветшие шрамы говорят о прошлом. Стид уверен, что настоящее другое. Но у Хэндса нет ноги. Вот оно — его настоящее. Стид переводит виноватый взгляд с Иззи на Эдварда, и тот усмехается: «ну что, ты доволен?» — Чего ты добился этим? — прямо спрашивает Эд. — Думаешь, что теперь Стид уйдёт, потому что, наконец-таки, увидит во мне монстра? Боннет хочет возразить: не уйду. Но Израэль пальцем упирается в шрам на рёбрах. Ему всадили нож прямо между и прокрутили, и он не понимает, как смог выжить. Это было не руками Эдварда, но за него. А тот поджимает губы. Всё он понимает и всё помнит. Но какой у этого аргумент? — Ты не любишь меня, Иззи. Ты любишь Чёрную Бороду. Ты служишь Чёрной Бороде. Ты принадлежишь ему. Не Эдварду Тичу, а Кракену. Иззи бьёт себя в грудь, где, видимо, скрывается ещё один шрам, который Стид не замечает на коже. Но, может быть, где-то под ней… — Двадцать лет, Эдвард. Двадцать лет я работал с тобой. Я работал на тебя. Для тебя. Ради тебя. — Иззи взмахом руки обводит все шрамы, собранные вместо трофеев, и, наконец-то, указывает на свою ногу. — И даже после всего этого я был с тобой! Привязанный на привязи и слепой. Иззи бьёт себя в грудь. «Был с тобой, всё это время, каждый день». «Выбирал тебя». Эдвард натягивает рубашку обратно, закрывая тело. Закрывая историю своей жизни. И он звенит каждым своим действием. — И после этого ты мне говоришь, что я любил не тебя? Эдвард не отвечает. Он отворачивается, передёргивая плечами. Стид поднимается сам и с пола поднимает рубашку Иззи. — Хватит на пока, — говорит он. — Я понял, что ты хотел этим сказать. Но люди меняются. — Ещё неделю назад он был не таким. Стид грустно вздыхает. Люди надеются, что у него есть какое-то оправдание этому. Что у него есть понимание того, что он делает с Эдом. Но он сам просто есть. И просто находится рядом с человеком, которого любит. Он делает всё и ничего. Стид расправляет чужую рубашку и просит: — Подними руки. — Оставь, — отвечает Иззи. — Мне нечего скрывать. — Хватит быть полуголым в моей каюте, — улыбается Боннет. Иззи закатывает глаза. Он рубашку вырывает и говорит, что справится сам, но одной рукой он держится на спинку дивана, а второй пытается что-то сделать. Интересный факт: раздеваться с помощью одной руки гораздо, гораздо проще. Кажется, что их разговор стоит на отметке «стоп». Но Иззи, с трудом натянув одежду, неожиданно спрашивает: — Ты получил от него хоть одну рану? Стиду впервые в жизни жаль, что на нём нет ни единого шрама. Он честно качает головой. Ему даже не разбили нос за побег. Его губы не кровоточили от сильных ударов. Ему достались только разговоры — самые длинные и монотонные. Ведь со званием капитана вернулись старые правила — обсуждать всё вместе, всей командой. (О том, что у него есть шрам от Иззи, он молчит. Сейчас не место и не время об этом вспоминать). — Нет. Конечно, нет, думает Иззи. Пока он залечивал свои раны ромом, эти двое успели о чём-то поговорить. Он представляет, насколько сопливый у них вышел диалог. Что-то со словами «я очень скучал», «прости меня», «такое больше не повторится». — Хоть один удар? Стид снова качает головой. Он понимает, что не должен испытывать вину за то, что не пострадал. За то, что его любили всей душой без желания придушить. — Нет. И не получит, — отзывается Эд. Он почти не шевелится, чтобы ошейник на шее не звенел и лишний раз не напоминал о его положении. Он чья-то несмешная шутка. Наверное, бедняги Люциуса. — Потому что он любит Эда, а ты любил чудовище. — И в чём разница? — горько выплёвывает Иззи. Эдвард смотрит на него украдкой, будто не верит, что за всё это время в нём не разглядели человека. Израэль сам говорил: двадцать лет. И неужели этого времени мало, чтобы кого-то узнать? Даже если не досконально. — Позволишь мне ответить? — спрашивает Стид у Хэндса. Тот машет рукой, мол, валяй. — Я уже не один раз наблюдаю за степенью ваших отношений и за тем, как вы оба выражаете чувства друг к другу. И вижу большую разницу между тем, что происходит, между мной и Эдом и между тобой и Эдом. Мне не хочется признавать тот факт, что у вас очень нездоровые отношения, но вы и сами должны были это заметить. — А у вас, дай догадаюсь, отношения здоровые? — Иззи иронично приподнимает брови. Стид говорит «да». — Наши отношения не идеальные. Но они человеческие. С возможностью ошибаться и прощать друг друга за ошибки. Иззи хочется спросить, стоила ли Боннету его ошибка ноги? Ему, например, стоила. Стоила ли Боннету его смелость синяками на шее? Чем он расплачивается перед Эдвардом Тичем? Ничем? Правильно. Потому что расплачиваются другие. — Что ж, — Иззи ведёт всего одним плечом в сторону, отворачиваясь. — Отлично поговорили. Буду ждать тебя внизу, если решишь потренироваться. Стид кладёт ему руку на плечо, останавливая. — Что ещё? — Эдвард хотел тебе кое-что ещё сказать, — говорит Стид, и смотрит на Эда, который, в общем-то, не сказать, что горит желанием начинать ещё один разговор. Он идёт, и колокольчик на его шее издаёт звон. Просто прекрасно. Он останавливается поблизости, и слова изо рта достаёт как остатки еды между зубов — с трудом и раздражающей тщательностью. И вроде получается, но слово произносится будто не до конца. «Мне». «Жаль». «За». «Твою». «Ногу». — Отлично, потому что мне тоже жаль. А за оставленный заряженный пистолет не жаль? Я готов был выть от боли после ампутации. От отчаяния. От страха. А ты пришёл и вручил мне заряженный пистолет. На что ты надеялся? Стид непонимающе смотрит на Эдварда. — Он тебе не сказал? — догадывается Хэндс. — Ну, теперь ты знаешь. — К слову не пришлось ещё, — вздыхает Эд. — Ты хотел, чтобы он, — Стид не договаривает. Мысль даже в голове не желает помещаться. — Он… — Нет, — морщится Эдвард. — Ни в коем случае! Я хотел, чтобы он выстрелил в меня. Я чувствовал, что это загладило бы мою вину перед ним, перед остальными и избавило бы их и меня от Кракена. Монстры в голове страшнее тех, что обитают в море или на суше. Стид говорит «ох, Эд», и гладит его по спине, стоящего рядом. Иззи тошно смотреть на то, как они воркуют. Как легко они всё объясняют друг другу и принимают. Это даёт Иззи понимание, почему Эдвард так быстро передумал уходить. Им достаточно было одного разговора, чтобы это решить. — Меня сейчас стошнит, — Хэндс морщится. А сам жадно смотрит на чужие касания. Как нежно, оказывается, Эдвард может провести по руке. В горле застревает ком. Ну, сказал же, что затошнит. Вот, пожалуйста. Что-то хочет вырваться наружу. Не еда, так слёзы. — Мне правда жаль, Из, — в конце концов завершает мысль Эдвард. И Иззи кивает. Жаль так жаль. Он-то тут причём? Ему дальше жить надо. Желательно подальше от удушающей нежности. Иззи привык совсем к другим удушениям. — Если бы я мог всё исправить, — говорит Эд. — Я бы исправил. — Ты можешь, — неожиданно отзывается Хэндс. Ему требуется судорожный вдох, чтобы ком в горле стал поменьше. — Ты можешь кое-что для меня сделать. Покажи мне, как ты его любишь. Как человек.