Терра инкогнита

Стид догоняет его на пристани и просит немного подождать. Ему не верится в собственный провал. Ему не верится в то, что они с Эдом так и не сумели за всё это время показать Иззи самую простую на свете истину: он важен не только для них двоих, он важен для всей команды. — Ты уверен в своём решении? Стид нарушает обещание отпустить. Но сделать это — как ударить самого себя. Сбить костяшки о грудную клетку, прорваться внутрь и вырвать сердце. Ещё живое и бьющееся — он отдал бы его Иззи как залог. Как просьбу задержаться, ну хотя бы для этого разговора. Должен же Стид понять, где допустил ошибку. Может быть, когда ночью спустился на нижнюю палубу или когда не остановил Эдварда от глупости. Когда позволил некоторым вещам просто быть. Впрочем всё, что касается Иззи — это слишком сложные уравнения, здесь нельзя оперировать словом «просто». Это не ещё одна интерпретация искусства. Это целый чертёж, который ещё предстоит разобрать на составляющие. Боннету казалось, что он способен. Боннет думал, что он понимает. Но Иззи стоит на своём — он стоит на суше, смотрит с лёгкой ухмылкой. Живой, победивший. Свободный от них. — Золото, Боннет, — напоминает Иззи. И вот — снова «Боннет», а не «Стид». Они идут в обратном направлении. Иззи будто пересказывает их историю с конца. Скоро к его имени вернётся приставка «грёбанный». Грёбанный Стид, сука, Боннет. — Я помню о нашем пари, — Стид видит, насколько живым становится чужой взгляд. Это не тот Иззи, который напивался на палубе его корабля. Не тот Иззи, который пытался изо всех сил себя не жалеть и поэтому искренне себя ненавидел. Это не тот Иззи, который просил его не целовать при этом цепляясь за рукава рубашки. Новый Иззи сам делает шаг вперёд. Их дыхания смешиваются, и он говорит: — Ты должен мне всё херово богатство с корабля. Ты же капитан, Боннет. Прикажи своим людям пошевеливаться. Я хочу, чтобы этот корабль был полностью опустошён. Вот так вот. Месть не людям, а вещам. Чувствовал ли Иззи себя настолько опустошённым, когда люди поблизости выносили из него частички того, что было важным? Доверие, чувство общности, совместные планы, платоническую любовь, понимание семьи и просто любовь. Стид едва пальцами задевает его плечо. Они стоят непозволительно близко. Стид чувствует на своём лице чужое дыхание. У него наклонена голова, но он всё равно чувствует, будто смотрит снизу вверх. Будто Иззи стоит на возвышении, на пьедестале нового дня и не зовёт пойти вместе с ним. Стид сделал большую ошибку, когда подумал, что этот день никогда не настанет. — Я не отказываюсь от своих слов. Но неужели это действительно то, что тебе нужно? Этот вопрос должен звучать не так. Он должен быть произнесён другими словами. Например, «неужели я так и не смог тебе показать, как ты важен». Или — «неужели ты так и не смог простить Эда». — Это именно то, чего я хочу, — хрипит Хэндс. Его голос тихий, оттого он звучит грубее. Интимнее. Прямо в губы. Может быть, Стид бы его поцеловал, но стоя на суше, он даже не знает, имеет ли на это право. На корабле всё было проще. Там было пари, там была надежда. А здесь нет ничего, кроме твёрдой пристани. Вроде бы тоже дерево, однако не то. Ощущения другие. Мысли другие. Взгляды, в конце концов. — Быть свободным от нас? От моря? Иззи смеётся. Ага, как же. Такой, как он, никогда не бросит море. — Быть свободным от вашей «Мести», — отвечает, вроде бы, спокойно, однако слова эхом стучат в черепной коробке. И это весьма болезненно. — Обобрать вас до последней нитки. Лишить всего… Стид шумно сглатывает. Такой ненависти он давно на себе не ощущал. Это ведь ненависть, да? Он смотрит на Иззи внимательнее. Так он смотрел только на книги в домашней библиотеке, когда решал, какие из них взять с собой в море. А Иззи продолжает: — Чтобы потом дать вам то, что дали мне вы. Стид не задаётся вопросом, сколько всего они ему дали, ведь главное то, что этого оказалось недостаточно. Он так искренне старался. Он так верил в то, что сможет всё преодолеть. Но теперь, смотря в глаза Иззи, он даже не представляет, что тот чувствует внутри. В этом раздрае Боннет пытается понять, пора ли ему отстраниться и уйти. Заставить команду выносить целые сундуки с золотом. Или задержаться, чтобы послушать, насколько сильно Хэндс их всех ненавидит. Что они ему дали? Наверное, несколько новых ран. Бессонные ночи в тишине. Бессонные ночи с непрошенными разговорами. Несколько лишних касаний. Несколько неудавшихся ласк. Эдвард стоит за спиной. Наверное, это впервые, когда он ощущает себя в чужой тени. Ему есть, о чём сейчас подумать. Есть, о чём сожалеть. Он стоит в этой очереди на прощение и прощание — и что из этого будет первым, ему плевать. Ему просто катастрофически не хватает принятия. Но ещё хуже этого чувства не хватает Стиду. Со стороны кажется, что ещё немного и его напряжение свинцом перетечёт в ноги и он упадёт на колени и попросит Иззи остаться. На ещё неделю. На ещё несколько сотен часов, в которые он будет считать «раз Кракен», «два Кракен», «три Кракен», прежде чем подойти к Хэндсу и просто заговорить. — Расскажи, — просит Стид. — Поделись тем, что ты чувствуешь. Суша — это не безопасная зона. Но когда Иззи чувствовал себя безопасно? Может быть, пару раз, когда Стид заключал его в непрошенные объятия. — Тебе интересно, что я чувствую, Боннет? — Иззи чувствует, но не смотрит на руку, которая касается его плеча. Пальцы уже не играют на его теле, как на инструменте. И он не издаёт тех звуков, которые могли бы ласкать слух. Все его слова не звучат, а бьют. По крайней мере, именно так Стид чувствует его ответ. — А если я скажу, что ничего? Ничего из того, что хотел бы чувствовать. Даже если становится слишком поздно, всегда можно начать заново. Стид живёт своими истинами. Он просто есть. И люди вокруг него, они не должны уходить. Не должны растворяться в потоке времени и событий. Иззи улыбается его потерянному и печальному взгляду. Даже Эдди держится лучше, чем он. Его Эдди, который вечно льёт слёзы по всякой ерунде. — Иззи, — зовёт Стид. — Из… — Ты сокращаешь и без того сокращённую версию моего имени, — говорит Хэндс. И не добавляет «придурок», хотя это слово будто бы всё равно звучит. Стид настоящий идиот. И он видит море слишком романтичным. Он не знает, сколько людей оно способно в себе поглотить. Сколько потерь будет впереди. А Иззи знает. И он бы хотел сделать всё, чтобы море в чужих глазах оставалось таким же спокойным. Чтобы сердце Стида не тонуло в шторме, чтобы эта буря эмоций улеглась, и он правильно его услышал. — Я должен тебя отпустить? — Боннет так и гладит пальцами его плечо. — Ты должен пошевелить команду, — напоминает Иззи. — Я проверю лично, чтобы на корабле не осталось ни единой монеты. Никаких ценностей. Ничего из того, что жалко было бы потерять. — Ну всё, хватит, — Эдвард прерывает их прощание. Он устаёт изображать вид, что эта пристань под ногами — самое интересное, что он видел с своей жизни. — На корабле ещё много вещей. Нужно работать, а не прохлаждаться. Они говорят о многом, но ещё о большем — молчат. Стид отступает. Ему нужно держать приличное расстояние, чтобы не забывать дышать. Он всё же из тех людей, которые легко живут дальше, если в жизни случаются плохие вещи. Он просто везде. Он просто есть. Невзгоды не обходят его стороной, они знают, по каким местам нужно бить. Но он всё равно любит эту жизнь, даже если она об этом не знает. Он любит Иззи, даже если тот так и не смог этого понять. — Давай, Капитан, покажи, как ты натренировал свой приказной тон, — Хэндс тянет губы в улыбке. Его букколабиальные мышцы работают без передышки. — Я хочу это услышать. Это последнее представление, хочет спросить Стид, но плотно сжимает губы в тонкую полоску. Иззи ещё не успел переварить то, что было сказано до вмешательства Эда. Зачем ещё закидывать его словами. Вопросами. Просьбами объяснить. Пусть это будет представление, пусть это будет небольшая игра, если Иззи так хочет, Стид вернётся к команде и будет считать сундуки. Раз сундук Кракена, два сундук Кракена… Он уходит, со стороны машет руками и торопит команду переносить «херово богатство» на сушу. Целые тысячи фунтов золота. И все они меркнут по сравнению с тем, что на самом деле теряет Стид. Это не состояние. Это не авторитет. Это целый человек. И кому он сможет объяснить, насколько это важно? Как человек, сбежавший от собственной семьи, ему бы никто не поверил в то, что он умеет привязываться и любить. Он драматично вздыхает над этими сокровищами. Над этими жемчужинами, блестящими из приоткрытых сундуков, которые Француз так и не смог закрыть. «Они переполнены!» Но именно это и происходит, когда встречаешь именно того человека. Того самого, из-за которого дыра в груди так и не зарастает. — Мог бы и сразу ему сказать, — нарушает молчание Эд. Иззи наблюдает со стороны, как Стид пытается справляться с командой. И как они с недоумением выносят богатства с корабля. В их взгляде читается это пустое «зачем» и «что будет дальше». — Он сказал им, что всё это — теперь моё? — Так или иначе. — Как команда отреагировала? — Бунта я пока не ощущаю. — Хорошо, — Иззи снова тянет ухмылку. — Почему ты не сказал ему правду? — это попытка номер два или три, которую Тич предпринимает, когда задаётся вопросом, что движет Хэндсом. И она более успешная, чем остальные, ведь Иззи поднимает на него взгляд. — Он не был бы против. Он был бы рад, что ты никуда не уходишь. — Когда ты понял? — Почти сразу. — Херня, — Иззи отводит взгляд, — ты поверил в эту чушь. Я видел это на твоём лице. И я не мог лишить себя такого развлечения. А он… забавный, когда проигрывает. — Ты садист, Иззи. — Как и ты. Но я не собираюсь наслаждаться его мучениями слишком долго. — За что ты так с ним? — Эд приподнимает бровь. Правильно это должно было звучать «за что ты так с нами», но Эдвард ведь в полном порядке. Это не он носится с командой. Это не он потеряно смотрит на море, не понимая, что теперь делать. Снова начинать всё с нуля? Эдвард думает, что это не так уж и плохо. Иззи хмыкает и всё же отвечает: — За то, что он меня не оставил. Вот она — цена и последствия доброты. Иззи благодарен, но не в состоянии об этом сказать. Когда все ценные вещи оказываются на берегу, он сам подходит к Стиду. Эдвард где-то за спиной просит быть с ним нежнее. Может быть, он только притворяется сильным, а большую часть жизни бежит от всего, что не способно сделать его счастливым. Иззи этого не поймёт, но такие люди существуют. Те, которым не насрать на собственную жизнь и собственные чувства. Те, которые не стискивают зубы, когда им больно. — Неплохая работа, капитан, — Иззи хлопает его по плечу. Стид вздрагивает и хочет заметить, что он уже не его капитан. Но это слово приятное. Иззи будто раскатывает его на языке. А ещё Стиду нравится его голос. Поэтому… пусть будет капитан. Пусть будет этот разговор. Они растянут время, пока оно не станет настолько тонким, что по нему пойдут трещины. — Да, думаю, мы все неплохо потрудились. — Тон твоего голоса почти стал капитанским. Стид улыбается: ты правда так думаешь? Иззи говорит ему «конечно», конечно, он так думает, Стид ведь старается и это нельзя не заметить. Нельзя не поощрить. Мальчик, которого никогда не хвалили в детстве — вот кто он, когда смотрит своими большими собачьими глазами. — Мне почти захотелось выполнять твои приказы. — Я бы не отправил тебя с больной ногой перетаскивать сундуки. — Для меня бы нашлось много другой работы. — Ну, ты бы мог руководить с корабля, чтобы мы наверняка ничего не оставили, — Стид пожимает плечами. — Мог бы. Но я тебе доверяю. Стид с улыбкой поворачивается к нему. Во взгляде так и мелькает ещё одно «это правда?». Иззи улыбается в ответ: «это чистая правда». — Что ты будешь делать теперь? — Стид старается не смотреть на золото. То, что потеряно, его никак не волнует. Эти вещи — их в его жизни было полно. Другое дело — люди. — Куплю новый корабль, — честно признаётся Хэндс. Стид так забавно приподнимает брови. Иззи не может не усмехнуться. — А ты что думал? — Не знаю. Думал, ты заживёшь совсем другой жизнью. Попробуешь что-то иное. — Я ни за что не брошу море, Стид. Да, Стид тоже. Он это ни на что не променяет. Даже если это будет короткая жизнь, зато она будет свободная и на его условиях. — Я не знаю, что ещё сказать, — признаётся честно. Иззи пожимает плечами. Он-то теперь херов богач, ему можно смотреть куда угодно, думать о чём угодно. Делать, что угодно. И сейчас ему просто хочется стоять на пристани и смотреть вдаль. Любоваться другими кораблями вдалеке. Может быть, один из них вот-вот станет его кораблём. — Ты так и не рассказал, что ты чувствуешь. Или чего ты не чувствуешь, а хотел бы чувствовать. Иззи хотел бы одного: покоя. Он задумчиво хмурится, перебирая внутри себя всё то, что пригодно было бы оставить на старом корабле, который и не грех теперь потопить. Но покой — это как недосягаемая мечта. То, к чему он будет стремиться, забираясь за чужие корабли и оставляя после себя горы трупов. Ну или теперь только связанных пленных. Боннет не терпит вид крови. А он Капитан и ему решать, насколько безобидными или жестокими будут их приключения. Будут они красть дорогие книги или сундуки с антиквариатом. — То, что я хотел бы чувствовать, мне уже не светит, Стид, — Иззи поворачивает к нему голову. Он играет с ним в жестокую игру, а Боннет об этом даже не догадывается. Наивный, как ребёнок. Нельзя так, Иззи знает. И это только его проблемы, что он не может чувствовать свободу, потому что привязан к людям здесь. Мало того, что к команде, так ещё к двум безнадёжно потерянным капитанам. Любовь не выжечь, подставляя ладони под огонь. Даже если он будет держать свою руку над свечой, он сожжёт только кожу, а внутри всё останется прежним. Иззи хотел бы чувствовать целое ничего, но вместо этого ощущает, как его переполняет. И тоской тоже, когда Стид пожимает плечами. Он говорит: «я сделал всё, что мог». Но он не знает, что сделал гораздо больше. Говорит: «я дал тебе слово, я не нарушу своего обещания». Но сколько слов было потрачено впустую, и ничего. Говорит: «если это то, чего ты действительно хочешь». Говорит: «ты свободен». Говорит себе, что так будет лучше. Но чувствует, что обманывает. Иззи поворачивает его голову к себе. Рукой, плотно обтянутой перчаткой, он касается его щеки. — Ты сделал для меня очень многое, Стид. Наверное, так люди говорят последнее спасибо, когда не могут произнести прощай. Мир огромный, но для людей он до ужаса тесный. Может быть, они увидятся в море. Или увидятся в трактире. Или узнают друг друга в неточном портрете с пометкой «разыскивается, чрезвычайно опасен». — Я рад это слышать, — через силу улыбается Стид. И как ему это только удаётся? Иззи совершенно не понимает. Такие сильные, но такие пустые эмоции на лице. — Думаю, я должен отплатить тебе тем же. — Ты мне ничего не должен. — Должен. Вам двоим должен. — Любовь так не работает, — Стид льнёт к его руке. Иззи не выдерживает, опускает взгляд на его губы. В таких ситуациях всё заканчивается поцелуем. Где бы это не происходило — правило одно для всех. Иззи большим пальцем гладит уголок его губ. — Мы стоим очень близко, — замечает Стид. В ответ нулевая реакция. — Я знаю. На случай, если Иззи не замечет, Стид ему говорит: — Ты гладишь моё лицо. — И это я тоже знаю. О, он знает. Просто отлично. — Иззи. — Замолчи. Стиду не хочется провалиться, но он ощущает на себе столько взглядов, что, если он посмотрит на кого-то ещё, кроме Хэндса, он пробьёт своим телом землю на ярдов тридцать. Не меньше. — Тогда ты скажи что-нибудь, — просит Стид. — Скажи, что мы для тебя сделали? Как это выглядело в чужих глазах. Все эти нелепые попытки протянуть руку не чтобы помочь, а чтобы притянуть в объятия. Иззи тянет лицо Стида к себе, чуть ниже. Их губы почти соприкасаются. — Ты спрашиваешь это, — шепчет Хэндс, — потому что хочешь узнать, какая вас ждёт расплата? Или потому, что тебе интересно, что я чувствовал, находясь между вами? — Ты сказал, что собираешься дать нам то, что мы дали тебе… Иззи снова касается его губ. Он не целует, он будто бы проверяет наличие дыхания. И Стид с огромным удовольствием даёт ему ощутить каждый вдох и выдох. Он будто бы считает «раз Кракен», «два Кракен». И чем дольше Иззи смотрит, тем больше вмещается кракенов между выдохами и вдохами. Стид начинает задерживать дыхание, чтобы дождаться ответа. Он так боится его пропустить. А Иззи будто говорит всё тише и тише. Он шевелит губами, а звуков никаких не издаёт. Но Стид разбирает. Не уверен, что правильно, но он разбирает: — Новый дом. И Боннет в ответ слишком громко дышит. Замечает, что и сердце у него бьётся неправильно. Не в ритм один-два. Пауза. Один-два. Оно как заполошное стучит. Наверное, с такими звуками и собирают новый дом из подручных материалов. Из сундуков золота в порту. Хэндс тянет его ещё ближе, прижимается губами. И Стид обхватывает его плечи, начиная поцелуй. Если это не «извини», то это хотя бы «не волнуйся». Ладонь Стида смещается на основание шеи. Он держит Иззи осторожно, пальцами гладит бьющуюся под кожей вену. Считает пульс, убеждаясь, что не только у него всё внутри нарушено. Море рядом — снаружи и внутри. И оно им не по колено, оно им по горло, и всё прибывает, грозясь отнести их первой волной к ближайшему шторму. Иззи отстраняется резко и без предупреждения. Ощущается это так, словно его отталкивают — и в глазах Стида мелькает ужас. Пальцами он больше не ощущает пульс. Не ощущает чужое присутствие рядом. И только ухмылка возвращает его к подсчёту кракенов. Между ухмылкой и первым вдохом вмещается целых три. — У нас много работы, — говорит Иззи. — Нам ещё предстоит выбрать новый корабль. Их новый дом. Иззи уходит. Но уходит не от них и не от него сейчас конкретно. То есть, если Стид верно всё понимает. Он в спину спрашивает: — Что это значит? — То, что ты придурок, капитан. Нет, нет, нет. Этот орган в груди не унимается. Голова гудит: пульс стучит где-то в мозгах. Сердце быстро качает по его телу вопросы. Первый из них звучит как «ты меня обманул?» Иззи Хэндс, ты обманываешь своего капитана? — Иззи, — зовёт Стид, следуя за ним. Это же возмутительно. — Иззи, постой! — Работа, капитан. И не забывай про голос! Приказной тон не звучит, когда в лёгких не хватает воздуха. Стид слишком задыхается сейчас, чтобы сказать что-то важное. Что-то, что не будет подтверждать мысль о том, что он полнейший идиот. Что он дурак. Что он повёлся на чужие слова. — Не то, чтобы я ничего не понял, — говорит Стид, — но просто для уточнения: ты это специально? Может быть, это немного жестоко: видеть, как кто-то страдает и наслаждаться этим. Иззи облизывает свои губы. Он ещё чувствует на них солёный поцелуй на берегу моря. Это могло бы быть романтичным, если бы Иззи не понимал, что всё это предстоит ещё объяснить команде. «Так он с Чёрной Бородой или с правой рукой Чёрной Бороды?» «Так наш капитан встречается не с другим капитаном, а с его старпомом?» — Не надейся, что я извинюсь за то, что обвёл тебя вокруг пальца. Иззи нужны были эти сокровища и не нужны были эти долгие разговоры о том, уверен ли он в своём решении. Потому что да — уверен. Потому что эта «Месть» — не его месть. То, что он хотел, он уже сделал. Отыгрался за собственные растрёпанные чувства. Оставил привкус недоумения и обиды на чужом языке. Попробовал это через поцелуй — и остался доволен. И после всего этого он может дать последнее, что дали ему — новый дом. Семью. И ответ на вопрос, который не даёт Стиду покоя: — Я проиграл тебе пари. Три раза подряд. Всё это блядское золото — твоё. Сделай мне одолжение, капитан, выбери на этот раз хороший корабль. /// Его губы обхватывают мундштук, и вместе с дымом он выдыхает слова: — Это плохой вариант. Стид спрашивает: «а какой будет хороший?» В ответ он видит дым. Помощь от Эдварда — это весь его арсенал недовольных взглядов. От оттенка «можно и получше» до яркой вспышки «никогда». Палуба под ногами чистая. Это больше не бразильская древесина, это даже не бук, что закончился до начала семнадцатого века и так и не добрался до их решения что-то изменить. Это всего лишь дуб, на котором ни разу не проливалась кровь. Это дуб, который не впитал в себя остатки чужой жизни. Только вообразите — на этом корабле не было мёртвых людей. А те живые, которые были — они стоят сейчас. Как всегда втроём, как всегда смотрящие вдаль. — А мне кажется, что вариант с «Золотой ланью» хороший, — Стид держится прямо. Весь светится изнутри. И Эдвард выдыхает дым, чтобы немного приглушить его радость. Человек, который назвал свой корабль «Местью», явно будет доволен и любому другому названию. Что Иззи не предложит — всё для него хорошо. И плохо для Эда, которому сложно вообразить, как будет рядом с «о боже, это Чёрная Борода» звучать «и его Золотая лань». Или «и его Единорог». Или «и его Безымянный корабль». Просто судно. Посудина, за которую они отдали всё награбленное золото. Но команда счастлива. Запах бунта рассеивается вместе с горячим запахом полуденного солнца. Если бы Эдварда спросили, чем пахнет этот день, он бы сказал, что чем-то свежим. Чем-то, что возвращает в самые приятные воспоминания, в которых есть немного тоски и немного фальши. Кто его знает, готовила ли его мать настолько вкусно, насколько он об этом помнит. Теперь он уже пробовал слишком много блюд. И о прошлом осталась только искажённая память впечатлений, которых никогда уже не повторить. Этот корабль ему на самом деле даже нравится. Он чистый, как белый лист. Полотно, которое они пока не исписали кровью. Своей или чужой. — Наш корабль, как и наш флаг, должен означать смерть, — важно замечает Эдвард. Иззи закатывает глаза. Эти споры никогда не унимаются. Он говорит, а Эдвард качает головой. Стид спорит, троекратно подтверждает, что можно и дикой ланью, и мифическим существом, и Кракеном обозвать корабль, лишь бы он проплыл ни одну сотню миль. — Да хватит вам! Предлагайте свои варианты, в конце концов! — Смерть, — повторяет Эдвард. — Нет, никакой больше смерти на корабле, — протестует Стид. — Мы пираты. — А ещё джентльмены. — А ещё мы грабим и убиваем, — хмыкает Хэндс, но взгляд Стида даёт понять, что лучше сейчас помолчать. — Ну или просто грабим. Или совершаем обмен, замечает Стид. — Обмен? — Эдвард даже трубку отнимает ото рта. Он весь в дыму, будто тот валит из ушей, глаз и носа. — Теперь мы официально бедняки. Нам даже обмениваться нечем. — Не волнуйся, теперь у нас в трюме порох вместо мармелада, так что бедность нам не грозит. И можно подумать, что они совсем остались ни с чем. Это ведь не так. И дело не в том, что они остались друг у друга. Дело в том, что несколько сундуков с антиквариатом Француз приберёг. Сказал, что на чёрный день. Но сейчас, первое время, все дни будут чёрными, пока им не попадётся хороший улов. Иззи улыбается. Его Эдди, вечно боится остаться ни с чем. Но это лучше его хандры. Он даже не представляет, сколько таких чёрных дней его команда оставила позади. — Капитаны, — Француз забирается на корабль. А за ним забирается Джим и Арчи. — Команде интересно, что теперь будет дальше? — Кто его знает, — пожимает плечами Стид. — Приключения обычно находят нас сами. У вас есть предложения? Обсуждать всё вместе, всей командой. Это правило они забирают с прошлого корабля. И это то единственное, что Иззи не против взять в путь. — Если повезёт, мы можем натолкнуться на испанский корабль. — И нам бы стоило запастись едой, — Француз получает от Роуча в бок, и добавляет: — и апельсинами. — Что ж, пусть будет так. Ещё что-то? Они качают головой, мол, нет, но не уходят. Стоят и смотрят. Смотрят и стоят. — Точно ничего? — уточняет Стид. Роуч ещё раз ударяет Француза локтем в бок. Тишина не прерывается. Иззи устало вздыхает. — Вы хотите спросить про нас? Француз растягивает губы в неловкой улыбке. — Если честно, — говорит он, — мы не совсем понимаем, что происходит. Новый корабль просто отличный. Но… что всё это значит? Между вами, между всей командой. У нас есть какой-то план? В последний раз, когда случалось что-то подобное, кто-то «случайно» оставался на суше. И это, конечно, более гуманный способ избавиться от ненужных людей. Но никому бы не хотелось остаться позади, когда происходят изменения. Роуча напрягает отсутствие мармелада и огромные запасы пороха. И то, что Арчи говорит, что именно такое оснащение у пиратов и должно быть, Роуча совсем не успокаивает. — Ничего не изменилось, кроме корабля, — успокаивает Иззи. — «Месть» сильно пострадала после Нэда Лоу. В море нам было небезопасно. А если команду интересуют отношения их капитанов, то пусть задают вопросы лично. Кто-то хочет узнать подробности? Будто совершенно случайно рука ложится на эфес. Простой вопрос без угрозы звучит так, будто Иззи интересуется их последним желанием перед смертью. Он уверен — они не идиоты и всё понимают. Всё видят. Отношения невозможно скрыть. Только любовники думают о том, что они незаметны, для других всё быстро становится очевидным. — У вас всё ещё два капитана, — говорит Иззи, — я всё ещё их старший помощник. А вы — вот-вот будете драить эту палубу под палящим солнцем. Так что пошевеливайтесь. И всё становится так ясно с мыслью о том, что никто не должен оправдываться за чувства, которые испытывает. Иззи не придумывает объяснения лучше, чем работа. Впереди, как сказал Боннет, их ждут приключения. Приключения. Какое интересное слово. Француз с Роучем уходят осматривать камбуз. Другие потихоньку переносят свои вещи на новый корабль. Это не то, как Иззи представлял себе свою жизнь, напиваясь вечерами, но это гораздо лучше. Хотя бы по той причине, что он не загибается в таверне один, рассказывая байки о том, что его ногу оттяпала акула. — Приключение, — говорит Иззи. — Что? — Эдвард приподнимает бровь. — Приключение, — повторяет он. — Так и назовём этот корабль. — Возражения не принимаются, — решает Стид. И раз уж это натянутая единогласность, Эд прекращает спорить. Смерть всё равно будет находиться где-то рядом. Облизывать их затылок страхом, как только они будут слышать выстрел. Даже если они никого не убьют, это не значит, что они не пострадают сами. Станет сложнее. Как только море и любовь оказываются на одной плоскости, каждый день становится похож на бурю. Эдвард медленно выдыхает дым. Он должен радоваться, а не горевать, что эти люди остались рядом. После всего того, что они пережили вместе, они остались рядом. Иногда Эду хочется касаться их часами, чтобы доказать себе, что они настоящие. Что это не его фантазия разгулялась настолько, что стёрла границы между вымыслом и его жизнью. — Я ненадолго отлучусь, — Эдвард собирается оставить после себя только дымное облако. И, может быть, всего один вопрос в спину. «Эд, ты куда?» — Я хочу проверить, не осталось ли что-то ещё на корабле… Что-то важное, говорит Эдвард. Что-то такое, что ещё скребётся у него внутри. Что-то на уровне воспоминаний или памяти тела. Он ещё стоит на чистой палубе, но его мысли — они не здесь. Его мысли находятся в другом месте, и ждут его прибытия там. На старом корабле Стида Боннета. На том самом, впитавшем в себя самые плохие воспоминания. Эдвард просит ненадолго оставить его. Это значит, что ему не нужна помощь и что за ним уж точно не стоит идти. Не то, чтобы кто-то пытается настоять, но он на всякий случай одаривает команду строгим взглядом, прежде чем вернуться на сушу, забрать лодку и в одного поплыть к одинокой «Мести». — Ты будешь всеми забыта, — говорит он кораблю. И однажды — будет забыт и он. Но прежде, чем это случится, некоторые люди простят ему ошибки. Потом сотрётся из книг его образ и останутся только поступки. Обнажённые, увековеченные в истории. Это злит. Люди не будут знать цвет его глаз, но будут читать, что Чёрная Борода однажды выстрелил в своего человека. Убил несколько десятков хороший людей. Несколько сотен плохих. И ещё пара тысяч осталась искалеченной после встречи с ним. Кто-то лишился рассудка, кто-то лишился руки. Дело не в корабле, конечно, не в нём. Эдвард не прощается с вещами, которые пробовали на вкус чужую кровь. Эдвард прощается с приятными и плохими воспоминаниями, которые однажды будут записаны в историю чьей-то неравнодушной рукой. Может быть, Люциус поведает кому-то о том, что его смогли простить самые дорогие люди, а незнакомцам не стоит его судить. Эдвард толкает дверь капитанской каюты. Она изуродована его рукой, но опустошена рукой Иззи. Нет дорогих вещей. Только разбитый стол. Тич на эмоциях бил по нему руками. Потом бил ногами. Потом Стид сказал, что они сходят на сушу. Так наступил полдень. И теперь, немного погодя, Эдвард счастлив в щепки разносить капитанскую каюту. И оставшиеся части корабля. Это судно ему больше не нужно. Все воспоминания, связанные с ним — болезненно ноют внутри. И эту боль Эд переносит на вещи, чтобы не переносить на людей. Стид бы им, наверное, гордился. Если б, конечно, не пугался этих вспышек гнева. «Я смог чему-то тебя научить!» Помимо того, как принимать любовь и давать её в ответ. Помимо того, как понимать её. Как распознавать. И как копаться в своих собственных чувствах не как в помоях, а как в дорогих вещах, которыми можно покрасоваться. И которые можно подарить от всей души, чтобы в них красовались другие люди. Его собственная месть заканчивается сбитыми костяшками. «Месть» Стида заканчивается на морском дне. Иззи отыгрался на суше. Пора идти дальше. На «Приключение». /// То количество рома, которое он мог бы залить в себя, чтобы этот день стал несколько лучше, выливается ему на пальцы беспощадной рукой старпома. Именно старпома, а не Иззи. Потому что Иззи — человек. А тот, кто льёт ему алкоголь на окровавленные костяшки — это лишь образ, просто пустая оболочка. Тень от человека. Живой и здравомыслящий никогда бы не стал переводить ром на такую глупость. А старпом может. На то он и правая рука, чтобы из-за спины направлять их всех по нужной траектории прямиком в ад. — Садист, — повторяет Эдвард с ухмылкой. И шипит, когда Иззи снова наклоняет горлышко над раной и льёт. Льёт, блять, хороший алкоголь. Заливает его не в горло, а на одежду, на пол, брызги разлетаются повсюду. И несколько капель попадают Стиду на ботинки. Иззи дёргает уголком губ и ничего не отвечает: они оба знают, кто тут настоящий садист. — И зачем ты это сделал? — интересуется Стид. На самом деле он переживает, но, чтобы чувства дошли до своей точки кипения, он должен понять причину. Иззи знает эту нездоровую любовь к порядку. Видел её воочию, когда Стид заставил Эдварда собирать всё награбленное по сундукам. Сортировать разный хлам по степени его полезности. Он заставил Эдварда создать целую комнату вины, куда они согнали вещи, как провинившихся людей — в тюрьму. И если бы не Иззи, свой век они бы так и доживали никем неувиденными и нетронутыми. — Что именно? — Эд приподнимает вопросительно брови. А после — шипит. Этот алкоголь уже больше разъедает кожу, чем останавливает кровь. Да и не текло её столько, чтобы испортить бутылку рома. Это не помощь, а наказание в чистом виде. Он раздражённо забирает из рук Иззи бутылку и вливает в себя остатки. — Я не знаю, имеет ли это какое-то название у пиратов, но у людей это называется нервный срыв, — Стид обходит новый стол. Когда-нибудь он привыкнет к отсутствию вычурности, но пока позволяет себе несколько бесцеремонно сесть на самый край этой вещи. Это так ему несвойственно. Будто этот небрежный жест — что-то пиратское. Что-то на грани бунта между устоями и удобством. Стид бросает себе вызов? Если это так, Эдвард готов им любоваться. Он бы, пожалуй, все прошлые годы разменял на пять минут чужого обеспокоенного взгляда. И ещё на пять минут близости, когда он может дотронуться пальцами до дорогой ткани. — Я в полном порядке, — улыбается Эд. — Можно? — он заносит руку над бедром Стида. По его пальцам течёт тёмно-красный ром. Ему ещё немного больно, но уже не так. — Ты можешь это делать, не спрашивая у меня разрешение, — Боннет расплывается в улыбке. И лишь в его глазах остаётся эта тихая тоска. Что-то, несомненно, меняется в их жизнях. Что-то, к чему ещё им предстоит привыкнуть. Когда вроде бы уже «можно», но в голове то и дело всплывает «а если нельзя?». Эдвард кладёт ладонь на бедро. Рука остаётся кровавым отпечатком на ткани. Он смазывается по мере того, как Эд гладит ногу. — Ты точно в порядке? — Иззи спрашивает негромко, но на него тут же смотрят две пары глаз. — А ты? — с вызовом бросает Эдвард. Иззи пожимает плечами. — Думаю, что, скорее, да, чем нет, просто, — он не договаривает, и просто пожимает плечами. Стид подхватывает его мысль: — Просто это немного странно, да? — Как затянувшийся сон, — говорит Эдвард. — Ощущение, что мы вот-вот проснёмся, и ничего этого нет. Ни его, ни Стида, ни Иззи, ни даже этого корабля. Он болью пытался себя разбудить, разрушить всё то привычное, что было в памяти, чтобы разум уже осознал — пора открывать глаза, ведь это становится пыткой. Чем дольше Эд будет здесь находиться, тем меньше ему захочется просыпаться потом. — Новое принять всегда сложно. Ощущение, что грядёт буря, и мы пытаемся её разглядеть, но никак не видим, — Стид касается пальцами щеки Эда. Он тут же жмурится, отвечая на ласку. И его пальцы сильнее впиваются в бедро. — Но правда в том, что её нет. Никакой бури. Никакого сна. Стид прячет в своих словах «мы слишком долго были несчастны». Прячет «это осталось позади». Прячет «кто знает, что будет дальше». — Думаю, я действительно настолько счастлив, что в это сложно поверить. А ещё — сложно простить себя. Эдвард пытается ступать на этот путь, и пока что видит только кровь на своих руках. Как хорошо, что на этот раз она не чужая. — Меня сейчас от вас стошнит, — Иззи усмехается. Эдвард сидит за столом, Стид на столе… картина та, которой можно позавидовать. — Это новый стол, между прочим. Иззи специально останавливается за спиной Боннета, чтобы легко подтолкнуть его в поясницу со словами «слезай давай». — А мне нравилось, —Эдвард убирает руку с бедра. — Между прочим, ты постоянно садился на мой стол. Иззи делает вид, что ничего не слышит. То был стол Стида. И он изрядно пострадал от их рук. И лишь когда его не было видно, в него не втыкали ножи. Так что, то положение спасало бедную древесину. — То был не совсем твой стол. И я проверял его на прочность. Эдвард не сдерживает ухмылку. В книгах такое называют похабным — Иззи абсолютно в этом уверен. — А этот стол проверить не хочешь? — Стид уже проверил, — отвечает Хэндс. — Кстати, об этом, — Боннет руки за своей спиной цепляет в замок. Вечно прямая спина, высоко поднятая голова. Важный вид. Какое там «кстати, об этом», если он собирается сказать явно не в тему. Явно не о том. Стид, грёбанный, Боннет. Он продолжает: — Я думал, что перед командой нужно было объясниться. Ох, вот оно что. Иззи смотрит на то, как Эд сжимает руку в кулак и морщится от боли. Он и сам готов сморщиться, только от головной боли. Он потратил сегодня слишком много моральных сил, наблюдая за метаниями Стида. И не сказать, что ему это не понравилось, скорее, наоборот, но упиваться этими эмоциями… утомительно. Можно сколько угодно смотреть на то, как они пытаются ему что-то доказать. Как пытаются в каждом действии выразить это бесконечное «люблю». Но это похоже на качели, когда ему готовы дать свободу, а потом забрать её, потому что и то, и другое вызвано одним чувством. Эти противоречия обезоруживают. А Иззи нужно знать, что сделанный выбор — это лично он сам. Стиду пришлось понервничать, но за это время Хэндс кое-что для себя решил. И словами — в том числе. — Ты не обязан говорить о своей личной жизни даже команде. Они не идиоты. И это не их ума дело. То, что касается нас, — Иззи замолкает на секунду, а потом продолжает, — касается только нас. — Но если они будут растеряны… если это для них слишком? «Слишком» — это уже то, что происходит. С ними или без них. Весь мир держится на этом «слишком». Эдвард равнодушно пожимает плечами: «в море бывает всякое». Даже верёвка на шее, которая впоследствии становится одним из щупалец Кракена. Ром, который смешивается с кровью. За него обидно больше всего. Иззи вздыхает и говорит: — Я был убеждён, что не может быть двух капитанов на одном корабле. Но вы с Эдом смогли меня переубедить. Вы оба умеете удивлять. Делать невозможные вещи. Вы друг друга дополняете. Никакого бунта не будет из-за того, что вы оба… Это уже не секундная тишина. Иззи запинается. Иззи не может сказать «в меня влюблены», это выше его сил. Каждое произнесённое вслух люблю прошибает неприятным импульсом всё его тело. Он скорее выдержит ещё с десяток пыток, нежели произнесёт это вслух. «Не готов» — это читается в глазах. Он подбирает другие слова: — Из-за того, что мы втроём… вместе. — Помнится, некоторое время назад ты говорил о другом, — Боннет недоверчиво щурится. — Я был пьян и зол, — признаёт ошибку Хэндс. Это всё лучше, чем продолжать ходить по кругу. Чем отталкивать от себя, а потом приходить самому, виновато потупив взгляд. — И это я не мог уместить в голове саму возможность подобного. Не они. Я. И легче было прикрыться другими людьми, чем признать это. На деле же оказалось, что всё куда проще. Всё всегда проще, если в руках сосредоточена власть. Или холодное оружие. Или терцероль. Нет ничего, что не смог бы исправить заряженный кремневый пистолет, направленный прямо в лицо. Иззи не собирается вспарывать себе грудь при всех. С него достаточно потрясений. — Бунты не случаются из-за любви, — резюмирует Стид. Прошлый опыт подсказывает, что унижения, жестокость и страх сказываются хуже, чем два капитана на борту. — Но вот из-за её отсутствия… очень даже. — Что-то вроде того, — соглашается Иззи, но нехотя. Всё, что фигурирует рядом с «любовью» ему ещё сложно принимать. Да и мысль он выражал другую. В сущности, она должна была звучать, как «это не их собачье дело». Но он, видимо, немного размяк. Это последствия поцелуев со Стидом, определённо. — На этом с сомнениями всё? — Эд поднимает на них взгляд. На тыльной стороне ладони у него засыхает кровь. Целые разводы, что представляют из себя неутешительную картину гнева. — Или у нас ещё список того, что надо обсудить? Эд сморит на Стида, на главного по разговорам человека. И Стид пожимает плечами. Если честно, его не всегда тянет на болтовню. Большую часть времени, конечно, да, но бывают моменты, когда тишина заполняет пространство лучше, чем любые звуки. — Давай мы лучше перевяжем твои руки? — предлагает Стид. Его штаны испорчены кровью и ромом. Никто на корабле не отстирает эту смесь. У Эдварда из ран течёт красное, но лично ему кажется, что это какой-то яд, отравляющий его организм. И то, что он выбирается наружу — это хорошо. Это значит, что он ещё жив и, вероятно, будет жить дальше. После всего того, что было — он жив. Он на корабле. И он всё ещё капитан. Некоторые люди получают прощение, совсем его не заслужив. И Эдвард цепляется за эту возможность. И отказывается от чистой ткани, которая могла бы прижаться к его ладоням, застыть на них вместе с кровью и скрыть от всех, что он живой человек. — Не надо, — Эд качает головой. Он выставляет руку вперёд, на неё падает свет из небольшого окна. — Это даже не рана. Царапина. Царапина размером с его жизнь. Она проходит от событий прошлого прямиком в сегодняшний день. — Дай свою руку, — просит Эд. У Стида испачкана одежда. Если он испачкает ещё и руки, это мало что изменит в целом. Поэтому свою ладонь он кладёт поверх чужой и слабо улыбается. — И что теперь? — интересуется тихо. — Ничего, — Эд сжимает его пальцы. На самом деле это больно, но он терпит и продолжает сжимать. А потом подносит ладонь Стида к своим губам и нежно целует. У Иззи что-то щемяще разрывается внутри. По звуку кажется, что это рвётся ткань. Какое-то полотно в его сознании, которое сдерживало слёзы, а теперь его глаза наполняются влагой. И он с ухмылкой отводит взгляд. Его от них не просто тошнит, его от них выворачивает. — Сними свои кольца, — просит Эдвард, отпуская его руку. — Зачем? — Стид приподнимает брови, но послушно снимает перстень с указательного пальца. — Иначе будет неудобно. — Какие у тебя тонкие намёки, — ухмыляется Иззи. — С тобой отдельный разговор, — Эд подзывает его жестом ближе к себе. Когда Хэндс подходит, Эдвард поднимается из-за стола и его лицо обхватывает пальцами. От Тича пахнет ромом. Кровью. И опасностью. — Я в чём-то провинился, капитан? — Иззи подхватывает его тон и настроение. Он толкает его к пропасти, о которой Эдвард не просит, но в которой сейчас нуждается, как никогда. — Даже не знаю, — Эдвард щурит глаза, в другой бы момент этот жест мог бы быть опасным, но сейчас, когда Стид рядом, вряд ли это закончится чем-то классическим. Наверное, не останется даже синяками-воспоминаниями. Эдвард бросает короткий взгляд на застывшего Стида. Тот свои кольца кладёт на стол. И его пальцы — такие изящные, светлые, — они сцеплены в замок. — Сам не догадываешься? — Эд возвращает внимание Иззи. Тот смотрит только ему в глаза. И это правильно. Это нужно. — Дам тебе подсказку. Она связана со Стидом. — Со мной? — Стид вопросительно приподнимает брови. А Иззи улыбается шире: теперь он понимает. — Да, Стид, с тобой, — Хэндс чувствует, как его лицо пропитывается запахом рома и крови. Скоро всё в этой каюте будет пахнуть, как Эд. — Думаю, капитан за тебя переживает. Я обошёлся с тобой… нехорошо. — Нехорошо? — Эдвард ухмыляется недобро. — Ты обошёлся со своим вторым капитаном просто ужасно. Ты так измывался над ним. Не давал ему спокойно дышать… Может, тебе дать ощутить это же? В воспитательных мерах. Рука с нижней челюсти соскальзывает на шею. Оставляет красный развод. Кадык упирается прямо в ладонь, и Иззи сглатывает, а Эдвард это ощущает своей рукой. — Заставить тебя задыхаться, как и его? — спрашивает Тич. — Стид, что ты об этом думаешь? Стид думает, что это безумие. Что он смотрит на ожившую картину времён, когда люди ещё не владели своим языком. Когда всё могло решить только насилие. А потом он видит блеск в глазах Иззи, его ухмылку… и думает, что всё это какая-то безумная игра, привычная для них двоих. Но не для Стида. Хотя его пальцы покалывают от напряжения и желания просто попробовать. Не душить, нет, просто дотронуться до горячей кожи. — Попробуй, — неожиданно говорит Эдвард. Он убирает руку, и как подсказка на коже остаётся отпечаток его пальцев. Если бы он сжал ладонь, то костяшки снова бы начали кровоточить. Иззи смотрит на Стида, приподнимая голову. Показывает свою шею. Разрешает ему. — Ты уверен? — шепчет Боннет. — С тобой — да. И с Эдом, вообще-то, да, но его это никогда не интересовало. — Мы сначала спрашиваем, а потом душим, да? — Эдварда тихо смеётся. Эти слова… кажется, они были произнесены так давно. — Он дал тебе своё разрешение. Твой ход. Иззи прикрывает глаза, когда Стид кладёт руку ему на шею. Ровно по кровавому контуру. Ровно так, как это делал Эд. Он держит за шею, не сжимает пальцы и ждёт… чего-то ждёт. Какого-то чуда. Знака. Или хотя бы, когда Иззи снова начнёт дышать, ведь никто в этой каюте не лишает его кислорода. Это всё пустая болтовня. — Для тебя это слишком? — Эдвард останавливается за спиной Стида. Он рукой обнимает его поперёк груди. И пачкает теперь рубашку. Весь этот костюм придётся выстирывать и выстирывать, а потом, отчаявшись, выбросить в море. Но оно того стоит. Потому что руки у Эдварда горячие. Это можно ощутить через лёгкую ткань рубашки. — Немного, — соглашается Стид. — Я не понимаю, что делать. — Просто сжать ладонь, — отвечает Иззи. Эдвард смотрит на него через плечо Стида. В глазах — искреннее сомнение. Такое на лице капитана бывает редко. Чёрная Борода никогда не сомневается. Но вот его Эдди… Эдди всегда. — Начни с небольшого давления, — подсказывает Эд. — И постепенно увеличивай напор, пока не почувствуешь, как он в твоих руках готов дёрнуться. Тогда остановись. Посчитай до трёх. И разожми пальцы. Иззи незаметно кивает, давая Стиду добро. Но тот мешкает, рассматривая лицо. Пытаясь найти в нём долю принуждения, а не жажды острых ощущений. Это длится недолго. Эдвард готов ему дать больше времени, пока тянет рубашку из-за пояса штанов, чтобы руку просунуть под одежду. Коснуться кожи. Но Иззи это время дать ему не готов. Рука на шее, которая не сжимает — это что-то неправильное. Ошибочное. Дурное. — Ты был смелее, когда трахал меня, зажимая между собой и Эдом, — ухмыляется Хэндс. И это действует. Потому что Стид, удивлённый такой откровенностью, не то от страха, не то от каких-то более глубинных чувств, начинает сжимать пальцы. Давить на кадык своей ладонью. Иззи дёргается, когда не может сделать вдох. Его лицо краснеет. И Стид начинает считать: раз Кракен, два Кракен, три Кракен. На четвёртый раз он разжимает пальцы и гладит ими шею. По своим и чужим отпечаткам. — Это хорошо, капитан, — хвалит Иззи. — Очень хорошо. — Ты молодец, Стид, — подхватывает Эдвард. Он рукой гладит живот и медленно ладонь опускает на пах. — Это заводит, правда? Что-то в этом есть, хочет заметить Стид. А то, что его штаны совсем не скрывают эрекцию, он замечать не хочет совершенно. — Так значит, вот, какие игры вам нравятся? — Боннет приподнимает брови. — В высшем обществе такое не принято? Слишком грязно? — Иззи готов смеяться, но он сдерживает это. Малыш Боннет. Наверное, он к такому пока не готов. Но Стид дёргает плечом, как делает всегда, когда его пытаются задеть. Он слишком самодоволен, чтобы сносить упрёки на тему пиратства. Он доказал не только себе, но и другим, что море — его дом. И этот дом не вышвырнет его на сушу просто из-за того, что есть вещи, которые он не успел попробовать. — Трахать кого-то в два члена — тоже грязно, однако, — говорит Стид. Однако это было. Однако это может повториться. Однако Иззи лучше его не дразнить. — Меня не пугают такие вещи. — Правда? — Иззи делает шаг вперёд, так, что Стиду приходится согнуть руку в локте. Они остаются так близко. Стид чувствует себя зажатым между двумя телами. И это, вопреки всему, оказывается, слишком приятно. — Поцелуешь меня, капитан? — тихо выдыхает Иззи. Стид даже не думает дразнить, он тут же накрывает губы Иззи всем ртом, и целует так влажно, так жадно, как только выходит. Он отдаётся с чувством, забывая про своё дыхание. Вспоминает только тогда, когда Эдвард сжимает его член через ткань штанов и языком лезет ему в ушную раковину. — Вы что-то задумали? Вы оба, — Стид тяжело дышит. Он не видит Эдварда, но всей спиной его ощущает. И он может представить, как сейчас выглядит его лицо. Он даже может предположить, что Эд улыбается. Хотя бы немного. Иззи, вот, смотрит на него, и ухмылка никак не сходит с лица. — Эдвард сказал, что я должен перед тобой хорошо извиниться, — напоминает Хэндс. — Тебе решать, Стид, будешь ли ты заставлять его задыхаться или простишь, как только он встанет перед тобой на колени. Стид непонимающе моргает: на колени? То есть? — Ты ведь хорошо натренировал свой капитанский голос? — спрашивает Иззи. Спрашивает с вызовом. Стид, конечно, натренировал, но слова сейчас застревают где-то в гортани. Они не проходят дальше. Трахея заполняется приказами, но из всех звуков он выдаёт лишь имя: — Иззи. — Всё нормально, капитан, — Хэндс знает этот взгляд. И знает, как Стиду тяжело вот так брать своё. У него же другие методы. Он может прижать к стене, поцеловать, но он не будет отдавать приказы подчиняться, пока не обсудит всё. Пока не получит бескомпромиссное «да». — Я хочу этого, — шепчет Хэндс. Он его успокаивает? Он его успокаивает. Стид облизывает свои губы. — На колени. — Неубедительно, — хмыкает Иззи. — Опускайся сейчас же на колени! Иззи снова качает головой. Сочувствующий, но безжалостный. Да, он точно такой. Эдвард шепчет Стиду на ухо: «мне помочь тебе?». Потом он добавляет, что у него уже неплохо получается, просто Эд может показать, как будет лучше. Как будет эффективнее. Два капитана. Их же здесь двое. Всегда неизменно «раз Кракен» и «два Кракен». — Давай ты, Эд, — просит Стид. И одной только этой просьбы хватает, чтобы Эдвард резким движением обхватил пальцами лицо Иззи. Бесцеремонно вдавил в его щеки подушечки пальцев. Ром и кровь. Снова это ощущение. Пьянящая власть внутри и снаружи. Глаза у Эдварда привычно темнеют. Он рычит: «оглох?». Иззи слабо мотает головой. Его ответ можно ощутить пальцами. — Стид сказал тебе: на колени. Испытываешь наше терпение? — он не то рычит, не то говорит не своим голосом. От такого тембра даже у Стида подгибаются колени. — Хочешь, чтобы я сам тебя поставил? В вопросе будто звучит угроза. Словно, если это сделает Эд — Иззи потом не сможет встать. Стид сглатывает шумно. В его глазах мелькает страх, но в глазах Иззи мелькает только покорность. И остатки уважения: Тич ещё не растерял свою устрашающую харизму. — Вставай на колени. Живо. Эд отпускает его лицо и на нём остаются едва уловимые следы крови. Эдвард везде оставляет свои отпечатки. Ему от самого же себя не отмыться. Иззи хватается за руки Стида, так вовремя предложенные в качестве помощи, и подгибает протез. Он опускается сначала на больное колено, а потом уже на здоровое, и распределяет вес так, чтобы не мучиться. Основной вес идёт на правую ногу. Остатки — на остатки левой ноги. — Тебе не больно? — мягко спрашивает Боннет. Но Иззи скорее согласен будет удавиться, чем в чём-то подобном признаться. Он хуже чувствует себя от осознания, что некоторые вещи для него закрыты, нежели от легкой ноющей боли в ноге. Он смотрит с вызовом, будто Стид собирается уличить его в слабости. Напомнить, что любой грядущий абордаж он может не пережить. Что он теперь не тот Иззи Хэндс, который мог опуститься на колени сам. Что он теперь с дефектом. Он плохо вырезанная кукла, чей-то безжалостной рукой оставленная на съедение миру и Кракену. — Он сильнее, чем кажется, Стид, — отвечает за него Эдвард. И это впервые, когда Иззи готов благодарить его за подобные слова. За проверку выносливости. За обращение с ним «как раньше». Для Эдварда будто ничего не изменилось, будто в его глазах он всё тот же. И не нужно лишней осторожности. Лишних вопросов. Иззи смотрит на него и понимает: это не Тичу было нужно это представление, это было нужно ему самому. Вновь ощутить себя цельным, прежним и здоровым. Даже если больно, всё равно здоровым. И сильным. Способным справиться с чем угодно. И что угодно пережить. — Что дальше, Капитан? — Диктуй ему, — выдыхает Эдвард на ухо. У Стида мурашки по коже бегут от его голоса. От горячего дыхания на шее. — Открой рот, — больше просит, чем приказывает Стид, но Иззи послушно раскрывает губы. Боннет пальцами обводит контур. — Молодец. Хэндс подставляется под ласку. С этой секунды (или это началось раньше?) он выглядит таким послушным, что у Стида всё сводит внутри. Руки Эдварда это ощущение делают только сильнее. Он рывками расстегивает его штаны и те падают в ноги с таким шуршащим звуком, будто кто-то перелистывал страницы в книге слишком быстро. И также быстро у Стида перед глазами плывёт. И мысли плывут в той же манере, переливаясь от «чёрт, какой же он красивый» до «у Эда слишком горячее дыхание». — Он стоит перед тобой, — напоминает Тич. — Что ты хочешь с ним сделать? Может быть, ты хочешь попробовать его рот? Эдвард протягивает руку и говорит, что именно это должен сейчас делать Стид. Он показывает на своём примере и даже не знает, насколько жадно Боннет следит за его пальцами. За тем, как они давят Иззи на язык. Как грубая подушечка большого пальца упирается в нижний ряд зубов, заставляя Иззи сначала раскрыть рот, а потом втянуть в себя палец, втянуть щёки и тихо застонать. — Вот так, — усмехается Эдвард. И как бы ему не нравилось это ощущение, он вынимает палец и влажно проводит им по губам. Костяшки горят, поэтому ни большой, ни средний пальцы не получают ласки. Как-нибудь в другой раз Эдварду повезёт больше, но сейчас — он подталкивает Стида, притираясь к его заднице пахом. Это всё для него. Все эти советы, представления, шёпот у уха. Всё, лишь бы он отпустил себя и увидел в Иззи то, что видит Эдвард. Стид сглатывает. Ему жаль, что сейчас он не может притянуть Иззи за подбородок и влажно его поцеловать. Зато он может притянуть его лицо к своему паху. Ощутить его влажные губы прямо под головкой. Он удерживает его рядом, обхватывая лицо за нижнюю челюсть. Там, где ещё нет разводов от крови и рома. За чистую кожу, до которой Эд так и не успел добраться. Иззи высовывает язык. Облизывает выступающие вены. И Стид сдаётся, мягко толкаясь бёдрами вперёд. Член по языку проникает в рот, сначала наполовину, потом глубже. И глубже. Пока не упирается в заднюю стену горла. Стид ожидал, что почувствует знак «стоп» чуть раньше. Что Иззи дёрнется, болезненно выдохнет или сожмёт бедро. Но Иззи только преданно смотрит снизу вверх, обхватывая его член губами. До самого горла. — Это приятно, да? — Эдвард задирает на нём рубашку, руками скользя по коже. Стид выдыхает честное «очень», и мягко выходит, чтобы толкнуться снова. Проверить, что это не сон и не случайность, и что Иззи готов принимать. Что он не давится, не борется с болезненной асфиксией и не собирается в его ногах сплёвывать остатки завтрака на чистый пол. Хотя его спазм в горле был ощутимый. Стид гладит по щеке, пока Иззи ненадолго затаивает дыхание. Он пытается сглотнуть слюну с открытым ртом, но лишь плотнее обхватывает ствол стенками горла. Он знает, что делает, ведь Стид стонет и, кажется, ругается вслух. От таких фокусов перед глазами вспыхивают если не звёзды, то хотя бы маленькие огни. И именно они горят внутри Стида — не только в его груди и внизу живота, но и в его голове. Эдвард целует в шею, и Стид затылком прижимается к его плечу, ненадолго прикрывая глаза. Воздуха становится катастрофически мало, и, видимо, не у него одного. Иззи выпускает член изо рта и облизывает губы. Прижимается к стволу так, что тот мажет по щеке и оставляет влажный след. Эту тонкую блестящую дорожку от уголка губ прямиком до метки на скуле. Стиду всегда было интересно, что же она значит. Маленький крест, как маленький поцелуй, оставленный кем-то на его лице. Когда-нибудь Стид спросит, а Иззи со смешком ответит, что эта метка была с ним всегда. И он солжёт, смотря Стиду прямо в глаза. Солжёт, потому что раньше это был один человек, которому он всегда принадлежал. А теперь их двое. На каждого по тонкой линии на скуле. Стид запускает руку в волосы Эдварда, тянет его к себе, чтобы поцеловать. И тот охотно отвечает, проникая языком в податливый рот. Иззи снизу видит их раскрытые губы. Сам же жмётся к бедру, просит ласки и внимания для себя. Но не торопит их, просто обозначает — он всё ещё здесь, и он всё ещё ждёт. И неважно, пройдёт пять минут или несколько лет, он променяет всю накопившуюся боль на возможность быть рядом. — Я о тебе не забыл, — Стид отстраняется от лица Тича, чтобы посмотреть вниз. У него теперь губы куда более красные, чем у Иззи. Чем у любого другого в этой каюте. Они даже более красные, чем засохшая на руках кровь. — Посмотри на меня. И Иззи смотрит. Прямо в глаза, пока высовывает язык и предлагает Стиду продолжить. — Хороший мальчик, — хвалит Боннет. Он обхватывает свой член и мажет им по щеке Иззи снова. Головкой похлопывает по приоткрытым губам и по высунутому языку. Кого дразнит? Скорее всего, себя. Рамки дозволенного раздвигаются тяжело и со скрипом. Их приходится расшатывать так, что они разваливаются на куски, и эти составные Стид собирает заново, стыкует, как получается, опираясь не на чертежи, а на Иззи. Стид толкается ему в рот с тихим стоном (это дозволено, это согласовано, это между ними уже было). Иззи сосёт хорошо. Знал ли об этом Эд, ни разу не пробовав его тело до вчерашнего дня? Или есть вещи, о которых Боннету пока не следует знать: дружба тоже имеет шаткие рамки, способные на различного рода преобразования и дополнительные приставки. Стид не торопится. Он плавно толкается в рот, точно зная, что ему и головку обласкают, и на всю длину примут, и, если нужно — пустят за щеку. Стид пробует всё: он придерживает лицо Иззи на подбородок, когда тот языком помогает направить член в щеку и оттянуть её. Потом он даёт погрузиться в горячий рот на всю длину. Медленно, почти нежно. Стид с ним осторожничает, но это в какой-то степени мило, почти до щемящего чувства в груди. Боннет проверяет, насколько расслаблено горло. И, удовлетворившись результатом, начинает толчки. Скользит по языку, проталкивая глубже в глотку свой член. И начинает ускоряться, слишком быстро входя во вкус. У Иззи подбородок становится мокрым за несколько резких движений. — Потом ты мне расскажешь, насколько хорошо было в его глотке, — шепчет Тич на ухо. Его язык бесцеремонно толкается в ушную раковину. Его ладони крепко сжимают грудные мышцы. Стид в его руках отзывчивый. И доверяющий. Ведь единственная опора, которая у него есть — это Эд. И они оба это понимают. — Хорошо, — отзывается Стид. И не то хорошо ему прямо сейчас, не то он хорошо и в красках расскажет, каково иметь чужой рот. Тот самый рот, который потом будет отвечать на их поцелуи. — Даже лучше, чем хорошо. — Тш. Потом. А сейчас Стиду позволено наслаждаться. Громко стонать, перекрывая хрипы, хлюпанья и отвлекая от спазмов горла. Рефлексы у Иззи никуда не уходят, они остаются с ним, как и небольшие сомнения. Он пытается дышать через нос, но это не легче, чем стоять на двух ногах, когда одна из них — это фантом. Он и дышит лишь условно, через раз. Но позволяет Стиду держать свой подбородок, большим пальцем стирать с него стекающую слюну. Становится сложнее. С каждым толчком. Но взгляд преданный не разбавляется другими оттенками. Да и если так смотреть — член у Иззи в ширинку упираться начинает не сразу, а лишь потом. Это наводит на мысль, что возбуждает его далеко не осторожность, а этот захват. Эти разговоры сверху. Взгляд Эда. Взгляд Стида. И ноющая челюсть. Иззи опускает руку себе между ног и гладит ширинку. Нужно уметь ждать, чтобы кончать, как следует. Поэтому он не лезет себе за пояс штанов, только облегчает положение, основанием ладони разминая пах. Усилием воли расслабляя горло. Отсасывать нужно уметь. И кое в чём Иззи неплохо натянут. Может, не каждая вылазка в бордель с командой заканчивалась сексом, но почти каждая заканчивалась тем, что Иззи выносил для себя урок. Не только Чёрная Борода скуп на ласку. И не только он умеет сжимать горло до кругов перед глазами. Но прошлый опыт Иззи предпочитает хранить подальше от Эдовых наивных глаз. В голове мелькает образ того, как эти двое нежно друг друга трахают. Мысль оказывается настолько горячей, что и дальше удерживать член в горле не получается. С тихим стоном Иззи едва ли не давится, отклоняется назад, выпуская член полностью. Делает вдох. На раз Кракен. Два Кракен. И возвращает головку за щеку, будто это теперь часть его работы. Обновлённый функционал блядских обязанностей. Это небольшая передышка стоит того, что Стид с обеспокоенным выражением лица останавливает даже руки Эдварда на себе. — Эй, ты в порядке? Иззи согласно мычит. Он настолько в порядке, что не выпускает член изо рта. Какое ещё показательное выступление поможет Боннету выключить рубильник «я всё буду держать под контролем, чтобы тебе было хорошо, и ты никогда не захотел от нас уйти»? Эдвард тоже смотрит на его покрасневшее лицо. На слезящиеся глаза. На воспалённые губы. Но он видит это другими оттенками. Он Стида обнимает, целует в загривок, и говорит: — Он в порядке, Стид. Не переживай. Я знаю, как он выглядит, когда ему плохо. Сейчас не тот случай. Боль отрезвляет. Моральная боль помогает сделать пару мысленных шагов назад. Подальше от пропасти, в которой уже закипает лава. Она горит, как глаза Кракена, когда он голоден. Ох, Эдвард голоден до Иззи. Голоден до Стида. Ещё больше он голоден до них двоих, когда они рядом. Это двойное безумие, что никак не разжимает свою пасть. Иззи давит кончиком языка на головку, втягивает щёки, начиная её посасывать. И смотрит на Стида, ожидая, что тот снова начнёт толкаться в рот сам. На этот раз Иззи подготавливается лучше. Он не даёт свободу своим мыслям. Он высовывает язык, чтобы член не задел нижний ряд зубов, и чтобы головка не билась в самый корень. Так и дышать становится проще, и сдерживать себя, когда Стид начинает толкаться самостоятельно, набирая скорость, а после и вовсе трахая его глотку в такую амплитуду толчков, что у Иззи всё же начинают катиться слёзы. Не от боли, конечно, нет. От ощущений. От чужой пьянящей власти. И от того, как Эдвард подначивает Стида продолжать. Они повторяют эти паттерны друг с другом. Один толкает другого в объятия третьего. Когда-нибудь они упадут все разом. Но пока Иззи слушает свои собственные слова из уст Эда — и это ласкающе. Это приятно. Это как раскрыть черепную коробку и позволить дотронуться до своих мыслей. Обнажённых. Живых. Не запертых в слова. Эдвард его понимает. И всегда, наверное, понимал. С особой извращённостью разделяя его собственные желания на двоих. — Трахни его как следует, — шепчет Эд. Вдалбливайся в горло, пытайся проникнуть глубже. Глядишь, Стид тоже начнёт слышать его мысли. Начнёт его понимать на особом уровне, называемом «за запертыми дверями». Эд толкает его туда. А Стид толкается в рот. До новых спазмов, до напряжённого живота и первых хрипов, когда хочется отстраниться и хорошенько откашляться. Но какого-то хера всё это в сумме возбуждает Хэндса сильнее. Он сжимает свой член, но на деле хочет руку приложить к шее и почувствовать движение у кадыка изнутри. Почувствовать, как Стид трахает его горло. Но увы. Если он уберёт руку от своего паха, он кончит себе в штаны. Иззи жмурится, давится, ему тяжело принимать и слишком дико остановиться, потому что Стид растворяется в нём, проявляет себя в каждом движении — и это остановить нельзя. Шея от напряжения начинает ныть. Ему постепенно закладывает нос, будто слёзы, что стекают по щекам, попадают именно туда. Собираются у него где-то под кожей и давят изнутри, не давая сделать ни выдоха, ни вдоха. И похеру бы ему на то, что всё это начинает доходить до грани слишком, но голова идёт кругом. Влажные горловые звуки слышатся ему громче, чем стоны Стида (а тот уж не пытается себя сдержать). Он будто бы падает, поэтому и кричит. И только руки Эдварда в самый последний момент остановят его от столкновения с жёсткой реальностью, где Иззи потихоньку дуреет, заигравшись в подчинение. Теперь главное не задохнуться. Главное вовремя себя самого остановить. И это сложнее, чем сказать «стоп» Эдварду, когда он зол. Это сложнее, чем сказать «уйди», когда Стид стоит в проёме и не даёт закрыть дверь. Иззи осознаёт, насколько деликатной становится ситуация, и ещё несколько толчков принимает. Член в горле начинает пульсировать. И этот шанс успеть довести до оргазма заставляет Хэндса рисковать. Эта мысль чешется у него где-то в затылке. Она скребётся, ноет. Просит её воплотить… Иззи пытается, честно пытается, но дышать становится совсем невозможно. Новый хрип звучит совершенно задушено. У Иззи горло не расслабляется от спазмов, он шмыгает носом и всё же решается остановиться. Отклоняется затылком, ладонью хлопая Стида по бедру (для большей, мать его, эффективности). Чтобы тот посмотрел на него, а не куда-то сквозь. Пауза. Пауза, блять. Иззи вытирает рот тыльной стороной ладони, прочищает горло и пытается всю лишнюю слюну проглотить. Не сплюнуть, конечно, нет. Если бы Стид кончил — он бы также всё глотал. До последней капли. Но увы. — Прости, капитан, — Хэндс смотрит на раскрасневшееся лицо Стида. У него впервые настолько тёмный взгляд от близости. Подобное Иззи ещё не видел. Это пойдёт в копилку памяти с пометкой «пиздец, как красиво». — Прервал на самом сладком, знаю. Иззи рукой обхватывает член Стида в качестве компенсации. — Не извиняйся, Из, всё было очень хорошо, — Боннет улыбается. Да, ему тяжело, но он постепенно приходит в себя. Осознаёт своё тело, положение, каюту… своё возбуждение, в конце концов, что уже болью отдаётся в паху. Ещё бы минута, а то и меньше, и он бы кончил. Но он понимает, что к этому времени Иззи был бы уже в отключке от асфиксии. Нехорошо. — Я сейчас… отдышусь только, — Хэндс готовится снова высунуть язык, но Стид за подбородок голову его поднимает выше. Гладит щеки и качает своей головой. — Не нужно. Продолжи дальше рукой, — говорит примирительно. Нежно. Но без возможности увести это в спор. — Вы были охренеть какими горячими, — делится Эд. Он почему-то сам тяжело дышит, хотя никто не долбил его горло. Стид на его голос отзывается ухмылкой. — Да, я чувствую, как тебе это нравится. Эд не может не вжаться эрекцией ему в бедро. Не может не потереться по-собачьи, плотнее прижимая к себе. Иззи губы облизывает — они пиздец как горят. И ему кажется, что он чувствует на языке ром, кровь и естественную смазку. Пьянящее ощущение. Но лучше становится, когда Эдвард руку свою кладёт поверх его руки. Заставляет в меру плотно сжать кулак на члене Стида. Дрочит сам, но его рукой. Извращенец, каких ещё поискать. Костяшки избиты в кровь. Он не может так плотно сжать кулак, как Иззи. Но как же изящно он решает эту проблему. Его капитан, как и всегда, гениален. Стид плавится между ними. Бьётся рыбой на суше. Эд продолжает губами терзать его шею и не находит время лучше, чем это, чтобы второй рукой обхватить на ощупь лицо. Боннет не пугается, не дёргается, только глаза закрывает… доверяет. Как же это приятно. Эдвард пальцами давит Стиду на губы, толкает их ему в рот, неглубоко, но ощутимо. Он подушечками пальцев трёт ему язык, а пальцами Иззи трёт ему под головкой. Он ласкает, как умеет — грубовато, до задушенных стонов. Стид пальцами впивается ему в бёдра. Спустя недолгое время он кончает. А Иззи высовывает язык, слизывает то, что успевает, а то, что не успевает — оказывается на его одежде, лице и на полу. Приходится ждать, пока Боннет придёт в себя, пока будет самостоятельно стоять на ногах. Только тогда Эд протягивает руки и помогает Хэндсу подняться. Он уводит его к кровати, усаживает и пальцами касается ремней протеза, будто спрашивая «мне это снять?», но Иззи мотает головой. Иззи говорит ему «оставь». — То, что ты сделал… было удивительно и красиво. Иззи усмехается. — Ты про отсос? Интересные у тебя виды красоты. Эдвард пожимает плечами: какие есть. — Нет, Эдди. По-настоящему красиво было то, как ты, — Иззи касается его лица, не зря же он наклоняется к нему. Не зря же он так близко. — Просто своим присутствием, не сделав толком ничего для этого… оставил двух людей с дрожащими ногами. Вот это — красиво и удивительно. Не видел ещё никого, кто мог бы, не трахая, доводить людей до таких состояний. Но Эдвард может. Только что же смог. — Уверен, что мне не стоит снять с тебя одежду? И этот ебучий протез. — Уверен. Раздень сначала нормально Стида. А потом мы уже решим, что делать с моей одеждой. Эд оставляет лёгкий поцелуй на губах, прежде чем развернуться к Стиду. Мои штаны полностью испорчены, должен сказать он сейчас, но при виде Тича замирает с улыбкой. Влюблённый дурак, думает Иззи. И вместо того, чтобы сказать, как его от них тошнит, он говорит: — Вы хорошо смотритесь вместе. И они поворачиваются к нему. И их взгляды совершенно не меняются. Всё такие же тёплые и влюблённые. Он признаёт: его от них не тошнит. Его нутро выворачивает наизнанку совсем от других чувств. И они, наверное, читаются в его ответном взгляде. По крайней мере, он надеется, что они не такие уж и идиоты, чтобы его не понять. — Я люблю вас, — говорит Стид. И этого оказывается достаточно, чтобы Иззи снова задержал дыхание и не позволил этому ноющему чувству омывать гортань. И этого оказывается достаточно, чтобы он закрыл глаза и не дистиллировал зрачком ответ. На сегодня хватит, говорит себе Иззи. А наперёд он решает пока не загадывать. Главное — ровно дышать. Прямо сейчас. На раз Кракен, два Кракен, три Кракен… Иззи делает ровный вдох и позволяет себе улыбнуться. /// Как и всегда, когда становится хорошо, время хочется остановить, но оно бежит, бежит, бежит… словно просаживается сквозь пальцы и после себя оставляет невнятные следы. Эти следы — воспоминания. Они остывают в голове, меняют со временем форму. Но они остаются там. Единственные заметные следы от времени. Его небольшие творения. Память очень интересная вещь. Стид может оглядываться назад и думать, что Бриджтаун не был для него большой золотой клеткой. Но если он окажется там снова — ему будет нехорошо. Дверь захлопнется, закроется на ключ, и он с ужасом осознает, что не всё прошлое, которое он стойко перенёс, на самом деле хоть сколько-нибудь простое. Иззи стиснет зубы, если будет вспоминать свою жизнь. Эдвард задумчиво нахмурит брови. Им есть, что закрывать в прошлом на замок, и им есть, о чём хорошем вспомнить в настоящем. — Наша первая встреча была нелепой, — говорит Эдвард. — Меня почти убили, — пожимает плечами Стид. Когда он вернулся сюда, Иззи был в том же состоянии. Его спас просто случай, везение. Его спас Стид. А Стида спас Эдвард. Наверное, они живут свои жизни взаймы друг у друга. Стид находит в этом что-то по-книжному романтичное. Но остальное переносить с бумаги в жизнь он бы не хотел. Достаточно того, что они уже имели что-то истёртое, как бумага временем, в себе. Новое-старое утро тянет чем-то ленивым, но приятным на вкус. Иззи спит и его дыхание Стид ощущает на свой коже. После ночи, проведённой вместе, он просыпается последним. Под их болтовню, которая совсем немного раздражает. Иззи вздыхает: «что за ностальгия?». Прошлое остаётся в прошлом, считает он. И Эдвард касается губами его открытого плеча и говорит что-то о том, что это просто болтовня. Заметки стороннего наблюдателя, который почему-то любит спать не на своей стороне кровати. По утрам Иззи порой приходится из-под него выбираться. Простая вещь, которая отнимает силы. А сложные вещи заставляют его жить дальше. Иззи вздыхает и крепко жмурит глаза. В своих воспоминаниях, он ночью издавал совсем другие звуки. А Стид говорил совсем другие слова. Эдвард касался иначе. В тех воспоминаниях большой палец давил ему на подбородок. Лицо Эдварда было напротив. Он тяжело дышал, когда наклонился ниже. — Замри, — попросил Эд. И замер сам. Где-то внутри него. Распирая, присваивая, имея. Влажный язык прошёлся по нижней губе. — Открой рот. Иззи послушно раскрыл губы, немного высовывая язык, так, чтобы Эдвард мог его прихватить и втянуть себе в рот. Но Эд не торопился. Он смотрел ему в глаза, собирал слюну, чтобы после сплюнуть её на подставленный язык. Прозрачная жидкость потянулась от одного рта к другому. Между ними какое-то время оставалась только тонкая нить слюны, но и она оборвалась, когда Эдвард намного отклонил голову назад и приказал: — Глотай. После этого снова начался поцелуй. Влажный, настойчивый, долгий. В тех воспоминаниях, Эдвард приятно держал его под грудью. А руки Стида то и дело ласкали его член. Они целовались между собой, по очереди и вместе, и не прекращали этот контакт, пока совсем не выбились из сил. Пока Иззи не задрожал, кончая в кулак и радуясь, что перстни Боннета остались на столе. Пока Эдвард не навалился сильнее, вдалбливаясь внутрь короткими, но жёсткими толчками. Ему нужно было чуть больше времени, чтобы забыться и кончить. Но после он лично вытирал бёдра Иззи, снова целовал его плечи и просил его немного отдохнуть. В этих словах звучало «самое страшное позади». И, наверное, за всё последнее время это было главной и беспощадной ложью. Никто не знал и не знает до сих пор, что их ждёт дальше. Ни в одной из книжек Боннета нет счастливых концовок для пиратов. Их жизнь богатая, но короткая. И чем больше они накапливают, тем быстрее оказываются на плахе. Петля на шее — вот классический конец для путешествий. Иззи не верит в «долго и счастливо». Но Стид уверяет: никакой книге не передать жизнь по-настоящему. И то, что они делают — они пишут сами. Это долгий труд, даже если им не светит и десяти совместных лет — это всё равно затянется между ними. И он готов променять возможность состариться на день, месяц, год совместной жизни. Чтобы просыпаться утром, как сегодня. Как завтра. И, возможно, как после-после-послезавтра. Иззи понимает: Стид ещё не выпил свой грёбанный чай. И он кладёт сахар не в чашку, а ему в голову. — Надо вставать, — вздыхает Иззи. Он не в силах спорить со Стидом Боннетом. — Вам тоже. Эдвард говорит «вставай», а сам руку с него не убирает. — Я уже говорил, что вы оба меня раздражаете? — Иззи ухмыляется, хлопая Эда по руке. Тот пальцы лишь сильнее вдавливает в кожу. Стид укладывает подорвавшегося Иззи обратно на подушку. — Побудь ещё немного здесь, — просит Боннет. Иззи сдаётся, вообще-то, сразу. Он хочет, но не умеет одерживать победу над просьбами, когда её произносят так, что снова в горле образуется ком. Но для вида Иззи дёргает раз-другой плечом, прежде чем устроиться удобнее. — Я говорил тебе, что на самом деле поверил, что проиграл тебе последнее пари? — Стид улыбается, видимо, собственной глупости. Другой причины в этой грустной улыбке Иззи не видит. — Ты был убедителен, когда ступил на сушу. — Я старался, — Хэндс смеётся. Его гладят по груди и животу, и это приятно. Он расслабляется и серьёзнее заканчивает свою мысль: — Я бы вас двоих не оставил. Вы без меня не справитесь. — Так и есть. Никаких споров. Ни единого слова против. Иззи нужно напомнить Стиду о том, что он уже выиграл и ему не нужно постоянно напоминать о важности Хэндса на корабле и для них? Или это теперь не прекратится? По большей части Стид слушает только себя. Истину свою он вычитывает из любимых книг. И давно, ещё до того, как Иззи вызвал его биться на шпагах, Стид, задумчиво рассматривая их со стороны, произнёс: «у слабых людей любовь всегда только поверхностная». Тогда Иззи думал, что этот идиот, этот несчастный пижон, говорит о нём. Потом он думал, что так Стид говорит о себе. Но теперь он понимает — это относилось к ним всем. По отдельности. К той версии себя, которая делала несчастными других, и сама же от этого страдала. Сейчас Иззи чувствует себя сильным. И единственный страх, который у него остаётся — это проснуться и понять, что всё было сном. — Ты проиграл мне три пари, — говорит Стид. Хотя, скорее, шепчет. — Три желания, Израэль. Хэндс делает короткий вдох. — Говори. — С каждого моего желания… я хочу услышать по одному слову. Иззи чувствует, что в горле от протеста начинает першить. Он ничего не скажет. А Стид продолжает: — Но не сейчас, а когда ты будешь к этому готов. И всё напряжение мира, скапливающееся внутри, развязывается, как узел, и его отпускает. Иззи кивает «ладно». Иззи кивает «хорошо». Когда-нибудь он досчитает до нужного количества «кракенов» — и плотина не выдержит и развалится. Может быть. Когда-нибудь… Иззи сможет вернуть этот долг и сказать «я», «вас», «люблю». Но пока его хватает на более нежное касание. На более долгий взгляд. И на доверие, которое ни с чем не спутать. — Лучше вы скажите, — просит Иззи. Для человека, который половину жизни не слышал этих слов, он просит не так уж и много. Стид начинает «я», Эд продолжает «тебя». «Люблю» ему выдыхают в губы, и всё остальное тонет в этом поцелуе, через который Иззи пытается сказать «я вас тоже». ...конец?