Терра инкогнита

Каждый на корабле уверен, что нет ничего, что способно их удивить. Француз собирается это утро спрятать в огромном ящике с воспоминаниями и навсегда (важно: навсегда!) выбросить ключ в море. Это утро не то, о котором захочется вспоминать. Оно почти идентично предыдущим. Только две фигуры выбиваются из привычной картины мира. Две фигуры под надзором других фигур. Одна пара глаз смотрит с прищуром и наклоняется ниже. Так Француз проверяет, что эти двое дышат. Просто пьяные в говно. — Нужно позвать капитана. Джим растерянно кивает. Хорошо то — что все живы. Остальное уже их не касается. Однако — — Как думаешь, — спрашивает Джим. — Они помирились? Француз пожимает плечами. Все воспоминания об этих людях закрыты в ящик. Так лучше, чем задаваться ненужными вопросами. — А они были в ссоре? — спрашивает Джон. На что Клык вздыхает: «они всегда такие». На границе между зависимостью и желанием схватиться за саблю. — Я позову капитана, — говорит Француз. Это значит «я не знаю и не хочу об этом говорить». Это значит, что он понимает, насколько опасно влезать в чужую личную жизнь, даже если там пиздец размером с Кракена и касается их всех. Ну уж нет. Француз в это не полезет. Он поможет в камбузе навести порядок, проследит, чтобы запасы апельсинов никто не тронул, да хоть встанет за штурвал! Но пока — он зовёт капитана на палубу, чтоб тот сам решил, что делать с двумя пьяными — скорее всего ещё пьяными — людьми. Стид, завидев две фигуры, тянет задумчивое «что ж». Удивлён ли он? Нисколько. Хотя, признаться, такого увидеть не ожидал. Хорошо, что одежда на месте. Можно подумать, что ночью всё было до омерзения прилично. Как капитан, Стид говорит, что тут нужны сильные руки Клыка и Джона, которые смогут поднять два тела и отнести их в каюту. Собственно, ребята отзываются без протеста. Оставшиеся стоят и смотрят. Как хорошо было делать вид, что ничего не происходит. И как сложно делать этот вид теперь, когда перед носом запах пороха такой, что и за милю можно учуять — тут творится что-то неладное. Это место стороной обходят даже боги. — Я насчитал четыре бутылки, — делится Джим. Четыре — это точно звучит, как похмелье. Стид вздыхает: его ждёт тяжёлое утро. Но хотя бы он точно знает — эти двое наконец-таки поговорили. А ему следует поговорить с остальными. Можно, конечно, обмануться и решить, что вокруг него исключительно слепые, глухие и глупые люди. Но это не так. Джим спрашивает свой самый насущный вопрос теперь у него: — Эти двое теперь помирились? У них, на взгляд Джима (очень верный, между прочим, взгляд), были крайне токсичные отношения. Стиду ведь не приходилось публично успокаивать плачущего Иззи в крепких объятиях. Впрочем, всё то, что приходилось делать ему, остаётся за дверьми чужой каюты. Воспоминания под грифом «только для нас». Эти люди не знают, сколько он говорил и делал. Этот список вещей можно было бы поставить на пустую книжную полку — и всё заполнить. От вещей «а» до вещей «я». От «иди нахрен, Боннет» до «что ты чувствуешь ко мне». Клык возвращается и встревает в разговор. Он говорит вместо Стида «да». Конечно же, они помирились. Ром способен и не на такие вещи. Однако — Клык спрашивает, что с Иззи такое. Что с Эдвардом такое. Что будем со всеми ними и какого чёрта они проплывают мимо дорогих кораблей, чтобы достигнуть суши. — Или они всё же не помирились? — уточняет Джим. Опыт Клыка — это хорошо. Но факты! Факты, мать его… И жизнь, которая показывает им то, что всё нихрена не ясно. — Думаю, что они помирились, — соглашается Стид. — А вы? — Джим неопределённо смотрит ему за спину, на дверь капитанской каюты, куда унесли Эдварда и Иззи ещё недавно. — Вы помирились? Теперь, когда у него есть время и возможность потратить всё на объяснения и на честный разговор с командой, он совершенно не хочет раскрывать свой рот и искать не то причины, не то оправдания. Некоторые вещи просто происходят, и всё. У них есть начало и есть конец. У них есть движущая сила, есть то, из-за чего всё началось. Но Стиду не нужно всё это знать, чтобы чувствовать и понимать — для него небезразлична судьба многих людей. Но двух конкретных — в особенности. Разница не в том, что к ним он больше и глубже чувствует. Разница в том, что вместе с ними он испытывает сомнения. Рядом с ними он не просто есть, как факт, рядом с ними он задаётся вопросом — не делает ли он их жизнь хуже. Должен ли он остаться или должен теперь отступить. Если любишь, то умеешь отпускать. Если любишь, то не захочешь довести ситуацию до состояния, когда придётся разжать руку. Когда «прощай» станет последним сказанным между ними. — Мы достигли того мира, который устраивает всех, — Боннет не хочет врать, но и другие слова подбирать сейчас не имеет права. Поторопиться — значит проиграть. У него в голове так много правил, кто бы только знал. — Что это за мир? — спрашивает Джим. Какие факты будут в этом мире верны. То, что Стид Боннет всё ещё капитан или то, что Стид Боннет разделяет эту зону ответственности на две или на три неравные части. Каждому по кусочку. Но команда так не делится — она одна. И Джим, и Клык, и Джон, и Француз — и все остальные — они её часть. Нераздельный механизм, который не может работать с несколькими шестерёнками одних вращений. — Скажи мне, Джим, что ты знаешь про искусство? Джим пожимает плечами. Смотрит так, словно Стид говорит ужасную глупость. — Какое оно бывает? — продолжает Стид. — Ну, разное? Стид идёт будто по тонкой доске, она прогибается под его весом, и делает положение опасным. — Да, именно. Искусство бывает разным. То есть, это может быть живопись, это могут быть романы, это могут быть прекрасные скульптуры. Даже построить корабль — это тоже искусство. Собрать команду. Работать вместе. Это тоже искусство. Так? Джим кивает, а сам поглядывает на Пита. Тот молчит, предатель, слушает. А Стид ведь прекрасно понимает, какой вопрос Джим хочет задать и никак не решается. «Какие между вами отношения?» Но это тоже искусство. Личное искусство Стида Боннета маневрировать между невозможным и тем, что люди готовы принять. — А что ты думаешь о любви? Она бывает разной? Джим щурится. Он напоминает пантеру, готовую к прыжку. Но он умён, чтобы держать жертву под прицелом подольше. Люциус закатывает глаза: любовь есть любовь. Но Джим отвечает: — Думаю, что да. — А знаешь, что общего между искусством и любовью? — Стид выжидает паузу. Порой, если хищник не уверен, он может сам стать жертвой. Если не нападёт, нападут на него. Но Джиму везёт, что Стид не считает себя хищником, а других людей жертвами. Он просто человек, который идёт по доске. Человек, который собирается прыгнуть и скрыться под толщей воды. — Любовь, как и искусство, должна быть свободной. Так мир, в котором они живут — это живопись, роман или скульптура? То, что происходит между ними — это искусство или любовь? Джим не уверен, что ответ капитана многое проясняет. Но что проясняет точно: Стиду Боннету не стоит задавать вопросы до того, как он заварит чай. Иначе сахар он кладёт не в чашку, а в чужой разум. Так приторно, что Джим морщится. Стид говорит, что ему нужно ещё немного времени, чтобы собрать команду для хороших новостей. И как только он уходит, Пит прерывает своё молчание: — Мне кажется, он сам нихрена не знает. В любви или искусстве, усмехается Джим. Пит говорит «во всём», а потом говорит «ай, больно». Люциус ударяет его по руке. — Плевать, что он знает или чего не знает. Меня волнует, кто на этом корабле капитан. Всё остальное не должно нас касаться. Но оно касается, говорит Джим. Касается их всех подчистую. Их корабль не часовой механизм, который будет работать вечно. Их корабль — это живые люди, которым нужна еда, работа и здравомыслящий капитан. — Живые люди, — повторяет Люциус. Стид всё равно уходит к себе, он не слышит про их сомнения, но знает про их существование. На пока этого достаточно. — В этом и есть проблема. И Капитан, увы, тоже живой человек. И ему нужна еда, работа и, видимо, два идиота, которые не могут мыслить здраво. — Если мы начнём тонуть, — говорит Клык, — спасательная лодка — моя. Туда поместится ещё один человек. И я тщательно подумаю, прежде чем взять кого-то из вас. /// Он открывает глаза, морщится от боли и говорит себе, что это в последний раз. Его раздражает даже умеренный свет в каюте. Какого хрена он в ней — вопрос не первый. Просто он просыпается в один день, во второй день, в третий — и всё всегда идёт как-то не так. Сначала он собирается взять свою жизнь под контроль, а потом события удавками стискивают всё его тело, и он просто пытается не оставаться на месте, чтобы не утонуть. Он должен взбить свою жизнь до густой пены, чтобы не достигнуть дна. Это не первый раз, когда пробуждение отдаётся выстрелом в висок. Но Эдвард на этот раз не обещает себе, что такого больше не повторится. Хотя бы каюта ему знакома. И Стид, что снимает очки для чтения, услышав жалобный стон, тоже ему знаком. — Какого хера? — спрашивает Эдвард. Стоит ему пошевелиться, как он чувствует тепло под боком. Стид далеко, а тепло так близко. И это не тело, блять, Стида. Эдвард подрывается достаточно резко, чтобы каюта в его глазах пошатнулась, а когда пришла в норму — рядом спал Иззи. — Воспоминания к тебе вернулись или мне напомнить, сколько вы выпили и где спали? — уточняет Стид. Вопрос длинный, слишком длинный для человека, который спокоен. Это что-то из ряда массивной агрессии. Такой массивной, что в одно предложение все мысли не вставить. — Блядство. Мы сами сюда припёрлись или нас перенесли? — Перенесли. Иззи открывает глаза. Иззи закрывает глаза. Когда он открывает их снова, две фигуры перед лицом никуда не пропадают. — Что за нахрен, — морщится Хэндс. Он плохо помнит, чем закончилась ночь, но точно помнит, какой она была. Ему даже кажется, что он всё ещё чувствует, как горят его губы. — Раз уж мы тут собрались, нам пора поговорить всем вместе, а не бегать друг к другу по отдельности, — Стид подходит к своей кровати и садится на самый её край. Эдвард успевает только одеяло натянуть повыше. — Голова раскалывается, — жалуется он, и ныряет этой самой головой под одеяло. — Иди нахрен. — Я сделаю вам чай. А потом мы всё обсудим. Иззи чувствует, как к горлу подкатывает тошнота от разговора и от сладкого чая. И от того, как Стид смотрит на них, будто бы на что-то рассчитывает. Утро не сохраняет всё то, что вмещает в себя ночь. Эдвард перетягивает на себя почти всё одеяло, и Иззи только вздыхает. «Пусти меня». И они оба прячутся от света и разговоров под узорчатой тканью. — Кашемир вас не спасёт. Не спасёт ни настоящий шёлк, ни настоящая кожа, ни собственный эпидермис и даже не жалобное «пощадите». Пираты, между прочим, никого не щадят. Стид тянет за одеяло, пока недовольное лицо Эдварда не выглядывает из своего укрытия. — Иззи, — зовёт Боннет. Тот только вздыхает и показывает из-под одеяла средний палец. — До обеда Иззи на этом экипаже не существует. — До обеда, — подтверждает Эд, — сейчас ты единственный капитан. Развлекайся. — Через сутки, если ветер не сменится, мы будем в Бриджтауне, — Стид вздыхает. Под тканью кто-то шевелится. Этот кто-то — Иззи. Он откидывает одеяло и садится на кровати. Он смотрит на Боннета, будто не верит его словам. Как быстро летит время. — Неделя уже прошла, — понимает Иззи. Это трезвое осознание заставляет сердце стучать чаще. Это не радость, не страх, это что-то из тех эмоций, которые ещё не изучены людьми. Только в море может настигнуть паника перед сушей. Твёрдая почва под ногами, о нет, какой ужас! — Остался всего день. Поэтому нам нужно поговорить. Всем вместе. Где это привычное раздражение от каждого его слова? Где? Иззи спрашивает себя: какого чёрта он не злится в должной мере? Какого чёрта он не радуется тому, что уже завтра сможет отсюда свалить. Внутри так пусто, и это пугает его больше, чем возня Эдварда рядом и его взгляд, который так и требует признаний. Взгляд, заставляющий его говорить те слова, о которых он не думает. Эдвард ждёт, что Иззи скажет, что передумал, что его не волнует суша. Не волнует, что прямо на пристани он останется один на один с собой. Что возле отеля будут находиться люди, и какая-то часть из них будет лежать под солнцем и запекаться. Из их ран будет вытекать кровь и будет видно плохо прожаренное мясо. Они будут лежать там, пока он будет снимать для себя комнату. А его рука будет то и дело хвататься за эфес, если чей-то взгляд ему покажется недостаточно дружелюбным. По новостным сводкам они даже смогут его отыскать. Только вот не станут этого делать. Внутренний голос говорит: пора выбрать себя. Голос Стида говорит: — Что вы для себя решили? Эдвард пожимает плечами. Чем больше Иззи молчит, тем больше он сомневается. — Сутки ведь ещё не прошли, — Тич хмыкает, — есть ещё время. И он действительно заваливается спать? Стид видит, как он натягивает одеяло до самого носа и как закрывает глаза, отворачиваясь от Хэндса. Иззи остаётся только едва коснуться рукой его плеча и вздохнуть, что значит «прости». Вслух он не говорит, что это не так-то просто на что-то решится. Ему одинаково тяжело быть одному и с ними. Быть на этом корабле и быть на суше. Никакие извинения Эдварда сейчас не успокоят. Поэтому Иззи только сжимает его плечо. Сейчас же он рядом, в конце-то концов… Грёбанный Стид Боннет и его любовь к разговорам. Это утро могло быть гораздо лучше, чем оно есть на самом деле. — Я принесу вам чай, — напоминает Стид, и поднимается с кровати. Между прочим, со своей кровати, на которой умещаются два человека. Может быть, третьему там вовсе и не место? Хотя он уверен, что это не так. — Нахрен чай, — с закрытыми глазами отзывается Эд. — Не нахрен, — отвечает Стид. Иззи не сдерживает смешок. Теперь он видит, какой кожей обрастает Боннет рядом с Чёрной Бородой. Тот ни за что не прокусит его до крови. Не ранит всерьёз. — Если ты не собираешься спать, — Эдвард обращается к Иззи, — то тоже вали с кровати. — Ты меня не прогонишь. — Не прогоню, а просто скину на пол. Иди чай пей. — Разберусь без тебя, — Иззи хмыкает, и смотрит, как противно Эд стаскивает с него всё одеяло на себя. Как ребёнок, ей-богу. А Хэндс чисто из противности характера не слезает с кровати. Ещё чего. Не собирается он потакать чужим капризам сейчас. То послушное время давно позади. И руку свою с чужого плеча он не убирает — он же здесь. Всё ещё здесь. Волей ли судьбы, волей ли морской или волей чужих сильных рук. — Конечно, без меня. Разберёшься со Стидом. Вот вы вдвоём это всё и разберёте! Стид шумно вздыхает, пока Иззи недовольно скалится в чужую напряжённую спину. — Уж лучше с тем, кто умеет слушать, а не ведёт себя, как обиженный ребёнок. — О, так я теперь для тебя обиженный ребёнок? — Эдвард поворачивается, и всё тянет бедное одеяло к себе. Стиду неловко вмешаться, хотя он и видит, как сжимаются в кулаки чужие руки, когда Эдвард сбрасывает с плеча ладонь. В самом деле, они же не начнут тут драться из-за сладкого чая? — Ты ведёшь себя даже хуже ребёнка. — А ты? — Эдвард указывает на Иззи. — Просто тянешь время, потому что не можешь разобраться со своими чувствами. — Потому что я — не ты, который хочет получить всё и сразу. Ты не хочешь принимать никаких решений и взваливаешь это на других. Взваливаешь это на меня. — Потому что из нас всех только ты сомневаешься, — несчастное одеяло едва не трещит, и Стид просит их прекратить сейчас же. Потому что помимо кашемира трещат ещё нервы. Его, чёрт возьми, нервы. — Это не обсуждение! — говорит Стид. — Так ты действительно веришь в непогрешимую силу грёбанного диалога? — Эдвард закатывает глаза. — Ты из какой сказки сбежал, Боннет? Эд подхватывает: — Может, в твоём мире всё радужно, только реальность полное дерьмо. — Не хочу рушить твои мечты, — оскал сходит с лица Иззи, и смотрит он спокойно, — но мы говорим постоянно, и это нихрена ничего не решает. — Вы же не говорите, а просто обвиняете друг друга во всём, что попадается под руку, — Стид искренне старается не повышать голос. — Сейчас мне под руку попадётся что-то тяжёлое, — говорит Эд. — Иди нахрен, Стид, со своими советами и разговорами. И с ёбаным чаем. Эдвард неожиданно доходит до просветления: всё начал Стид. Это, значит, он. Всё он. И Эдвард говорит: если бы не ты. И Иззи ему кивает: да, если бы не он. Если бы не этот корабль. Если бы не эти принятые решения. Вся эта болтовня и ложные надежды. Если бы Стид не проникся к Иззи сочувствием. Если бы Стид не начал копаться в эмоциях Эдварда, как в сундуке со старыми вещами: ничего стоящего, но столько интересного! Если бы он все эти вещи не стал раскладывать аккуратно в настоящем. И эти двое смеют ему говорить «пошёл ты нахрен» прямо сейчас! Стид хмурится, потому что никто не смеет обвинять его в хорошем отношении к людям. Они оба не могут обвинять его в хорошем отношении к себе. — Я не виноват, что вы изранили друг друга, как могли, — отрезает Боннет и отворачивается к двери. — И я не виноват в том, что вы оба совсем не привыкли к нежности. Я даю вам то, что могу дать. И получаю взамен то, что вы готовы дать мне сами. Я никого из вас не заставлял что-либо делать и даже не останавливал от глупых поступков. Не моя ответственность, что вы так и не решились признаться друг другу. И он закрывает дверь, гордо хлопая ею на всю каюту. Это они пошли нахрен! А он пошёл за чаем. Жаль только, что он не видит, как виновато поджимаются губы Эда, и как Иззи снова тянет к нему руку, а тот вместо того, чтобы сбросить её с плеча, накрывает своей ладонью и благодарно сжимает. Зря они так, ой зря. /// Настоящая злость длится недолго. Её хватает только на то, чтобы громко поставить поднос с чашками на стол, а потом подумать, что, видимо, это несколько бесцеремонно. И ему самому не стоило так нападать на двух ещё не до конца пришедших в себя людей. Не стоило обороняться от команды. Тут не он один против всего мира, а они все вместе (тут бы Иззи сказал, что они все вместе против друг друга, но Стид так не считает), они все вместе против чего-то глобально плохого. Против привычного уклада жизни. Против скуки и жизни на берегу моря без возможности это самое море обуздать. Против плохой литературы, быть может, или против слишком острых садовых ножниц, которые затупились о человеческие кости. Против тишины. Против ссор. Стид считает, что утро не задалось по его вине — они правы. Но всё остальное никак его не касается. Он не слышал, как Иззи тихо поделился с Эдом: «мы его не заслуживаем». Он не слышал, как тихо Эдвард ответил: «зря мы с ним так». И теперь они сидят на кровати, смотрят на Стида, на его поднос, и не знают, что им такое сказать, что по весу будет похоже на «извини», но не будет звучать этими буквами. — Наверное, я и правда с радостью выпью чай, — Эдвард смотрит на свои руки. Они хотя бы не дрожат от алкогольного отравления. Вчера они дрожали только от близости с Иззи. — Ты мне нальёшь? — Уже налил, — Стид кивает на поднос. Три чашки для трёх людей. Его выдают поступки, выдают с головой. Иззи поднимается первым. Нахрен он не хочет распивать этот чай, но берёт две чашки: одну для себя, одну для Эда, и возвращается на кровать. — Спасибо, — Эд пьёт чай, и он такой сладкий, что сводит скулы. Или это вина натягивает его лицевые мышцы, чтобы было неповадно делать больно любимым людям. — Так о чём нам надо поговорить? — А вы оба настроены на разговор? — Стид смотрит на Иззи, пока тот раздражённо не выдыхает «выкладывай уже». — Отлично. Тогда начнём с того, что вам двоим пора уже закрыть гештальт и признаться, что вы не представляете, как жить друг без друга. Иззи фыркает: всё он прекрасно представляет. В красках и подробностях. Но когда видит Эдварда без ответной ухмылки, убавляет свой напор. Тот смотрит слишком затравленно и осторожно для того, кто готов снова спорить. — Это всё, что требуется? — с сомнением спрашивает Хэндс. А сам думает: был ли кто-то ещё в его жизни, помимо Эдварда? Был ли кто-то на первом месте? Если не считать Стида, грёбанного, Боннета. — Нет, не всё. Но это было бы хорошим первым шагом. Остальное требует больше времени и усилий. Насколько вы доверяете друг другу? А насколько доверяете мне? Насколько вы готовы говорить открыто и откровенно? И как вы собираетесь выражать любовь? Любовь. Что за идиотское слово? Эдвард спрашивает: — Это будет касаться нас двоих или троих? Иззи не дал свой ответ. — У меня ещё целые сутки на раздумья. — Это будет касаться любого из нас, — вставляет Стид. — Что бы по итогу ни вышло, вы должны понимать, чего хотите сами и что можете дать в ответ. — А как же любовь вопреки? Не об этом ли пишут в книжках? — Иззи со смешком отпивает чай. Он не такой уж противный, если привыкнуть к молочному вкусу на языке. Иззи говорит, что тот мужик, Шекспир, явно писал о другом. Стид подавляет смех, чтобы ответить вежливо, как человек, который никогда не мечтал оказаться в любовном романе, человеку, который их никогда не читал. — В книжках чаще всего несчастная любовь. Стоит не подражать, а извлекать уроки на будущее. Или вы хотите, чтобы было красиво, коротко и трагично? Как человек с неудавшимся браком, Стид может точно сказать, что отмалчиваться нельзя. Как человек, проживший почти всю свою жизнь не так, как мечтал, Стид может сказать, что отмалчиваться нельзя. — Не хочу, как в книгах, — морщится Эд. — Это правильно. Иззи? — Стид приподнимает брови. Иззи говорит «да, нахрен такое». — Отлично. Мы сделали несколько шагов вперёд к пониманию того, что мы не хотели бы всё закончить, как в несчастном любовном романе. Теперь мне оставить вас наедине? Если вам это нужно. Эд отрезает «нет». Никаких наедине и по отдельности. Иззи пытается найти в себе злое «мне ничего из этого не нужно», но находит только этот разговор в настоящем времени. И внутри него растёт по какой-то экспоненте ужас перед осознанием, что он действительно собирается обсуждать возможность этих странных отношений на троих. Делить себя не между собой и кем-то, а между кем-то и кем-то и остатки забирать себе. Паршивая идея вообще считать такие отношения возможными. А команда и без того в состоянии, когда хочется с корабля — словно крыса — броситься сразу в море. Что поймут ребята, если даже старпом уже не понимает своих капитанов. — И это весь разговор? — Иззи нервно усмехается на эту тишину между ними. Стид только больше пугал этими долгими диалогами. На деле же… грёбанный чай. Тот, кто решил, что вино — святой напиток, никогда не пил ром. Тот, кто решил, что чай ранним утром бодрит, никогда не ощущал прохладное лезвие ножа, прижатого к шее. — А вы между собой уже всё обсудили? — Стид с насмешкой приподнимает брови. Ох уж эта вежливая агрессия. Иззи смотрит на Эдварда, а тот ставит чашку на пол. Ему нелегко, внутри его головы рушится привычный и выстроенный за долгие годы мир, где даже дружбы не существует, не то, что любви на троих. Он признаётся: — Ты мне нужен. Иззи, конечно, кивает, принимает это, как факт. Как вечно раскачивающийся маятник. Иззи не нужно в него верить, не нужно его подталкивать, чтобы он продолжал работать. — Это приятно, — Иззи пожимает плечами. — Только приятно? — спрашивает Стид. Иззи готов придушить его своими руками, но у них же святое правило — сначала спрашивать, а потом уже душить, если получено блядское согласие. Что он должен сделать теперь? Вывернуться наизнанку, чтобы они увидели, что эти шрамы на его теле не просто полосы, а выжженные пятна. Что они проходят насквозь. Что они оставляют дыры в грудной полости и желудке, что сворачивается узлом, когда Эдвард произносит «ты мне нужен». Просто отлично. Это вообще-то не только приятно, это ещё и чертовски больно. — Я не знаю, что на это сказать, — Хэндс пожимает плечами. Этот чай становится солёным на вкус от этой бесполезной болтовни. Он отставляет чашку и поворачивается к Эдварду лицом. — Чего ты хочешь от меня услышать? Я большую часть жизни посвятил тебе и твоим капризам. Думаешь, я бы стал это делать, если бы ты не имел для меня никакого значения? — Ты был верен Чёрной Бороде, — морщится Эд. — Я был верен тебе, Эдвард. Моим капитаном был Чёрная Борода, но моим другом был именно ты. Даже когда ты не выходил из каюты, даже когда ты умирал со скуки или расклеивался. Я был с тобой рядом. Не с Чёрной Бородой. — Ты говорил мне ужасные вещи. — А ты делал со мной ужасные вещи. Эд замолкает, а Иззи со вздохом говорит: — И я не злюсь на тебя. Уже не злюсь. «Лучше бы испанцы тебя убили» против отрезанных пальцев. «Ты ничего бы не добился сам» против удара кнутом. «Жалкий нытик» против руки на шее. «Выстрел в меня был единственным твоим настоящим поступком» против искреннего признания в любви. Стид понимает, что этот разговор не делает им лучше. И вмешивается до того, как кто-то бросит ещё горсть земли на их свежий гроб, в котором похоронены, видимо, чувства и прощение. — Никто из нас не виноват в том, что мы нужны друг другу. Просто представьте мир, в котором людям плевать на ваши отношения и подумайте, с кем бы вы тогда были рядом? Стид представляет этих людей слишком отчётливо, чтобы сомневаться. Он представляет человека, который ощущает себя ненужным и лишним. Человека, который просто хочет быть любимым. И человека, который чувствует, что жизнь других людей без него становится лучше. Вот кто они без лишних предисловий. Стид обещает им, что они справятся, но на деле просто танцует на краях открытой раны, воспалённой настолько, что глупо надеяться, что он не сделает больно. Он даже себе делает больно, обещая отступить, если втроём будет слишком. Что если люди, любившие друг друга столько лет, наконец-таки решатся признаться, что это не случайность. Что это был их выбор. Иззи не уходил, когда всё рушилось к чертям. Когда его придавливало до хрипа взрывами неконтролируемой агрессии. А теперь, когда Эдвард не отталкивает и не делает физически больно, превращая его тело в сплошную рану, Иззи собирает свои вещи и говорит, что лучше ему уйти. Такие, как он, могут пережить кораблекрушение, но не спокойное море. — Мне тяжело даётся мысль о том, что ты действительно любил меня всё это время, — говорит Эдвард. — Потому что я дерьмово это выражал? — предполагает Иззи. Для него было очевидно: он всегда рядом. Он не пытался залезть в чужую голову, чтобы всё там пересобрать и починить. Он же не Боннет. Но он закалял чужой характер. Эд бы без него не протянул. Слишком ранимый и впечатлительный Эдди. — Потому что ты не понимал и не принимал ничего, кроме силы, — Тич отводит взгляд. Он не хотел бы этого говорить, но Стид кивает, подбадривает, толкает его к тому, чтобы все сомнения вывалить наружу и смотреть, как они корчатся, воют и умирают. — И потому что мне нечего было тебе дать, кроме этого. Кроме нашего корабля. Нашей работы. Чёрной Бороды. — Мне и не нужно было большего, Эдди. Я был счастлив работать с тобой. Быть тебе верным. И быть для тебя опорой, — Иззи сглатывает. И смаргивает. Глаза у него слезятся, но он не плачет. Ещё ему этого здесь не хватало. — Ничего из того, что я тебе говорил, я не хотел говорить именно так. Не хотел тебя ранить настолько сильно, чтобы ты засомневался в своей человечности и в том, что достоин быть любимым. Я сделал из тебя того, хочет сказать Иззи, кого бы смог полюбить сам. Но каким-то образом в этого человека влюбился Стид Боннет. И Хэндс только со стороны наблюдал, как Эдвард снова меняется. Как из него снова пытаются слепить кого-то другого. Идеального для Стида. И этот идеал, по какой-то насмешке судьбы, Иззи полюбил ещё сильнее, чем того, кого собирал по кусочкам сам. — Ничего из того, что я делал с тобой, меня не радовало. Ничего из того я никогда не хотел, чтобы с тобой происходило, — Эд берёт его руку, и это слишком нежно, слишком непривычно, чтобы не напрягаться и не подавлять желание вырвать руку из хватки. — Я вымещал на тебе свою злость и боль, потому что хотел, чтобы ты ненавидел меня также, как я ненавижу себя. Потому что полюбить меня, хочет сказать Эдвард, ты бы всё равно не смог. И равнодушие было бы настоящим ударом, в отличие от ненависти, которую Эдвард испытывать абсолютно привык. Иззи поджимает губы, кивает. Мол, да, конечно. Никто из них ничего не хотел, только делал, делал, делал… Желание рискнуть становится сильнее недоверия, и он руку поворачивает так, чтобы переплести их пальцы. Стиду даже страшно выдать своё присутствие неловким шумным движением. Он будто со стороны наблюдает за всем, будто читает всё-таки книгу о трагичной любви. И ему хочется думать, что финал у истории будет хоть сколько-нибудь хорошим. Эдвард сам тянется к Иззи, тот только успевает запустить руку в его волосы, а потом их губы прижимаются друг к другу. Поцелуй без языка. А Стид улыбается, и не может прекратить, даже когда Эд неловко смотрит на него, а Иззи отводит взгляд. Им всем приходится притвориться, что у Иззи сейчас не красные глаза. Что у Эдварда не сбито дыхание, а у Стида не разрывается сердце от радости за тех, кого он так искренне и тепло любит. Люди, с которыми он не молчит. Уже раз он упустил шанс честно рассказать о том, что у него внутри. И это было катастрофой. Сейчас Стид говорит: — Я люблю вас. Люблю двоих. Одинаково сильно. Вам не нужно на это ничего отвечать. Не нужно даже делать вид, что они услышали произнесённое. Что они об этом задумались. Это так естественно — как солнце на горизонте. Никто утром не удивляется тому, что оно загорается. Никто не удивляется тому, как оно садится. Все эти явления, они такие же естественные, как и эмоции в нём. Иззи смотрит на пол, на эти узоры на деревянных досках: они такие сейчас интересные. Они так привлекают его внимание, так отвлекают от тёплой руки на его ладони. Эдвард пальцами обводит его запястье, пробегается по предплечью до самого локтя. Он действиями говорит «ну, давай же, ну же, ну посмотри на меня». Сначала глубокий вдох, а потом Иззи смотрит в чужие глаза. У Эдварда они тоже влажные, но куда более счастливые, чем у него. За его спиной не только извинения, но и Стид, который не осудит, поддержит и всё поймёт. Оглядываясь назад, Иззи не знает, будет ли тоже видеть эту фигуру. Будет ли он спотыкаться, падать и подниматься самостоятельно. Или Стид не даст ему разбиться об это чувство одиночества. Легко не будет, говорит Стид. Но каждый шаг будет приносить облегчение. Какое сейчас облегчение должен ощутить Иззи — вопрос. Пока у него скребёт в горле от сдерживаемых слёз. Пока там всё слишком тяжёлое, чтобы подняться и уйти. Слишком неподъемное, чтобы пошевелиться. Эдвард подсаживается сам, и делает это явно зря. Иззи разрывает, как только его голову укладывают на плечо. И как только появляется тепло от подставленной шеи, что впитывает его непрошенные слёзы. Но Иззи не знает, как остановиться. Как не скулить, когда Боннет подсаживается с другой стороны и гладит его подрагивающие плечи. Всё же, если обернуться — он будет там. Всегда готовый протянуть руку и помочь. Стид, грёбанный Боннет. Настоящее наказание. Иззи не искупит своей вины — ни перед ним, ни перед Эдом, — наверное, уже никогда. Эдвард не произнесёт такое количество «извини», которое даст ему прощение. Стид не устроит такое количество откровенных диалогов, которое перекроет целые десятилетия молчания. Но оно и не нужно. Это прошлое остаётся под падающими звёздами, которые всегда предвещают чему-то смерть. Или кому-то. /// «Посмотри, он чувствует себя таким же уязвимым, как и ты», — без слов говорит ему Стид, касаясь губами шрама на плече. Они меняют своё положение: Эдвард укладывает Иззи на спину и всем своим телом накрывает его. Целует, целует, избавляет от одежды. Стид некоторое время смотрит на то, как медленно они сдвигают границы. Как жилет падает на пол, как, боясь причинить боль, Эдвард только пальцами скользит по ремням на бедре. Этот протез… он мешает. Но Эдвард не знает, имеет ли он хоть какое-то право его отстегнуть и убрать. Стид бы ему сказал: достаточно спросить, а не тонуть в догадках. Но Эдвард не в силах, он может только дотрагиваться и губами прижиматься к ранам на груди, раскрывать полы рубашки, выпутывать Иззи из неё и снова целовать. Закрытые раны, которые кровоточат только внутри. И Иззи, испуганный до чёртиков такой осторожностью от Эда, он дышит загнанно. Тич отстраняется и снимает куртку с себя. Эта кожа лучшей выделки — и она летит на пол. А за спиной Стид помогает Эдварду не сильно торопиться. Он будто распаковывает подарок. Снимает с Эдварда тот образ, к которому Иззи приложил свою руку. Он не раздевает Эдварда, он снимает с него тонкие слои чужой кожи, за которой вот-вот и начнут проступать шрамы. Они оба полны общей историей. А со Стидом их связывает только один ожог. Он выбивается из этой картины, но всё равно выглядит органично. Будто художник вернулся к своему творению и решил добавить ещё деталей. По старой засохшей краске он наносил эти мазки. Они нарастали, становились опухолью на теле картины, чтобы спустя пару веков врачи сказали, что она, опухоль эта, была доброкачественной и не дала метастазы. Стид пальцами проводит по черным буквам, складывающимся в слова «никому не доверяй». Но Эдвард снова верит. Это напоминание на коже будет забыто вскоре насовсем. Или оно дополнится словом «кроме». Кроме Стида. Кроме Иззи. Кроме их команды, которая давно ощущается семьёй. Эдвард губами прижимается к старым шрамам на коже, а Иззи задыхается его именем. Эд. Эдди. Господи, лучше бы он остановился. Но просьба не озвучена вслух, она вырывается из Иззи только слезами в уголках глаз. Ночью у Эдварда не было возможности ощутить жар обнажённой кожи по-настоящему. Он руками скользил по одежде, сминал её, цеплялся, и всё инстинктивно притирался бёдрами ближе. Они даже не кончили, пытаясь тереться друг о друга и вместе с этим глотать ром. Всё закончилось не оргазмом, а болезненным пробуждением. И Стидом, желающим говорить о том, о чём стыдно вспоминать. — Я могу?.. — Эдвард снова пальцами касается ремней на бедре. Все эти застёжки, крепления, эта половина штанины, обмотанная вокруг колена. Иззи смотрит вниз, он смотрит не на протез, а на свою возможность сбежать, ведь если его отстегнут и уберут, он окажется заперт без всяких замков и кандалов. Он больше не пират — его убьют, если случится абордаж. Никто из нападающих даже не подумает о том, что когда-то он был правой рукой Чёрной Бороды. Что когда-то он был опасен. Иззи поднимает взгляд на Эдварда, терпеливо ожидающего разрешения. И Стид накрывает его бедро своей тёплой и широкой ладонью, и говорит, что всё будет в порядке. Не потому, что он поможет ему сбежать, а потому что он сможет остановиться, не упустив момента, когда Хэндса накроет паникой и он будет готов уползти отсюда на руках. — Давай, — Иззи приподнимается на локте, он показывает им, как снимать этот протез так, чтобы не сделать ему больно. Как нужно приподнять его ногу. Стид отставляет протез в сторону, а Эдвард принимается за штаны. Что ему нравится, так это вид натянутой ширинки. И, быть может, ему нравится эта влага на щеках. Эта соль, которую он слизывает языком, а потом обводит на шее ласточку, спускается к ключицам. Иззи слышит, как падает последняя вещь в его гардеробе на пол. Как Эдвард языком пробует их прошлое на его теле. Ножевое, ножевое, пулевое. Его тело было живой мишенью во время приключений. И он ни о чём не жалеет. Даже раны, нанесённые капитаном, говорят ему лишь о том, что он выжил. Что он перенёс столько дерьма, чтобы просто быть. Стид обнимает Эдварда поперёк груди и целует выступающие лопатки. Все эти мелкие шрамы на них, полученные не то в бою, не то в пиратских играх, которые Стид так и не смог оценить по достоинству. Он чувствует, как напрягается Эд. Как замирает и как поворачивает голову вбок. К нему. Не до конца испуганный, не до конца понимающий, не до конца смирившийся. И как такому не улыбнуться? «Посмотри, он чувствует себя таким же уязвимым, как и ты», — без слов говорит ему Стид, касаясь губами шрама на плече. Он говорит об Иззи, что дышит через раз, под весом двух мужчин, которым решился довериться. «Будь с ним нежнее, осторожнее», «покажи, как ты можешь любить». Без удушающей хватки, без наточенных ножей, без заряженной пушки, оставленной намеренно в руках отчаявшегося человека. Стид делает с Эдвардом то, что Эд делает с Иззи. Он в полной мере даёт ощутить эту уязвимость. Одни поцелуи против других. Эдвард смотрит, будто пытается сказать, что вот он-то, он-то поцелуев этих не заслужил. Только правда в том, что Хэндс сейчас чувствует ровно то, что чувствует сам Эд, когда Стид его целует. И думает он точно эти же мысли. И смотрит так, будто просит остановиться. Не заслужил — выцарапано шрамами на коже. Найти достойный ответ для таких сомнений у Стида не выходит. Да и чувствуется сразу, что слова будут лишними. Он может только продолжать, в надежде на то, что эти двое когда-нибудь смогут смириться с тем, что заслуживают его заботу и любовь. Никто из них не знает и не думает о том, что на самом деле, даже если бы Стид не отвёл дуло, Эдвард бы выстрелил в ногу, потому что не смог бы выстрелить в сердце или в лицо. Проблема в том, что курок бы он всё равно спустил. Тогда эта ярость казалась осмысленной, но сейчас он не понимает, как его руки могли это всё сотворить. Как его разум мог вместить все эти мысли, что теперь горят в нём огнём. Они похожи на раскалённую лаву. Они обжигают его сознание. У него в голове разворачивается целый Ад. А Иззи робко касается плеч. Стид его пальцы целует — Эдвард это ощущает тёплым дыханием на коже. — Прости меня, — шепчет Эд. Но за что именно — не уточняет. Иззи всё понимает сам. И он мог бы солгать, что давно простил своего капитана. Своего друга. Единственного человека, которого любил на протяжении своей жизни. Но это не случилось в один момент. Это тянулось долгими разговорами со Стидом. Это тянулось одинокими вечерами. Это прощение тянулось вместе со всеми ссорами и обещаниями больше никогда не причинять такой боли. В конце концов, этого прощения стало больше, чем злости. И Иззи кивает, конечно же, да, он прощает Эдварда и просит прощение у него в ответ. За то, что подстрекал его. За то, что говорил ему, кем он является и кем ему нужно быть. За все слова, которые могли его ранить. Эдвард целует «конечно», Эдвард целует «я без тебя не смогу», целует «я без тебя не умею», целует «и не хочу уметь». У него за спиной прощение от Хэндса. И остаётся самое сложное — простить самого себя. Теми же одинокими вечерами, теми же долгими разговорами со Стидом. А без него и не получается совсем. — Я принесу масло, — говорит Боннет. Любые нежные поцелуи рано или поздно превращаются в страстные. И Стид предпочитает быть заранее ко всему подготовленным. Пока он ищет эту несчастную склянку, Эдвард и Иззи просто смотрят друг другу в глаза. Изучают руками тела друг друга. Скользят пальцами по коже. Стид останавливается возле кровати. Стеклянный бутылёк он кладёт рядом с подушками. Такой собранный, улыбающийся, спокойный. Но когда Эд смотрит (просто он знает, куда нужно смотреть), он видит натянутую ткань штанов в области паха. — Почему ты ещё одет? — спрашивает Эдвард. — И ты, — вставляет Иззи, пальцами доходя до пояса штанов. Это был долгий путь от ключиц до тазовых косточек, но Иззи его проделал. Он смог. Он постепенно осознаёт, что на самом деле касаться Эда — легко. И что под его взглядом не сложно приблизиться к Стиду. Потянуть за шнуровку на его рубашке и оголить грудь. — Так и будешь стоять? — с наигранным раздражением спрашивает Хэндс. Он отодвигается на руках, уступая место Стиду. Эдвард избавляется от штанов. Вернее, он только начинает расстёгивать ширинку, когда понимает, что Иззи жадно за его каждым движением следит. Будто бы ждёт, когда Эдвард полностью разденется. — Тебе нравится то, что ты видишь? Иззи решает не врать, и кивает согласно: да, нравится. Вообще-то даже слишком. — Ты очень… красивый. Эдвард тянет штаны вниз со своих бёдер, и дёргает уголком губ, когда Иззи хвалит его. Называет красивым. Ещё с этой грёбанной приставкой «очень». Штаны падают на пол, а Эд падает на кровать. Он устраивается за Иззи, чтобы одной рукой крепко его обнять. И Хэндс фыркает — и наконец-таки это не похоже на всхлип. Ему просто тепло и приятно. А главное — безопасно. Он здесь не один. И у него есть Боннет, который мог бы и поторопиться. Первое, что понимает Иззи, смотря на него: у Стида светлая кожа. Он выделяется на их фоне. И избавляется от вещей как-то слишком изящно. Он не бросает их на пол или куда придётся, он складывает их аккуратно на краю кровати. — На каком боку тебе будет удобнее? — На правом. Левой ноги у него наполовину нет, глупо даже было спрашивать про удобство. Но это же Стид. Он должен был услышать, а не додумывать всё за других. Может быть, оно и к лучшему. — Это хорошо. Значит, ты будешь лежать ко мне лицом, — и Стид улыбается, действительно довольный этим фактом. Его капитанская кровать ужасно мягкая и удобная. Таких кроватей на корабле вообще быть не должно. И такого постельного белья. И этих ужасных шёлковых халатов. Стид помогает ему устроиться на боку, к себе лицом, и отдаёт смазку Эду в руки. Всё кажется будто заранее обговорённым. Только вот, даже зная концовку, Иззи не может предугадать весь процесс. Что будет происходить от следующей секунды до предпоследней. Как факт — он точно знает, что под присмотром Боннета всё будет хорошо. Он же чёртов педант. И он ему обещал. — Так странно иметь возможность тебя касаться, — Стид играет на его плече, как на пианино. И получает музыку из тихой усмешки. — Будто раньше тебя это останавливало. Стид обхватывает его подбородок и довольно властно тянет на себя. Они утопают в поцелуе, пока Эдвард смазывает свои пальцы маслом. С жадностью Боннет прижимает Израэля к себе. И тогда ладонь касается спины. Прямо между лопаток. Всё, сокрытое одеждой, он ощупывает в этот момент. Даже в поцелуе чувствуется этот невысказанный вопрос. Что это, чёрт возьми, такое? Длинные, глубокие полосы шрамов. Стид обводит их своими пальцами, и они всё не заканчиваются и не заканчиваются. Ему не хватит двух рук, чтобы сосчитать эти раны. — Что это? — шепчет Стид в его губы. Он видел его шрамы, когда тот снял рубашку и показал по ранениям их с Эдом историю. Такое просто не сотрёшь из памяти. Но Стид не видел спину, а там явно картина масштабнее той, что ему уже доводилось видеть. — Почему ты не показывал? «Почему ты их скрывал?» — так должен был зазвучать правильный вопрос, но Стид задаёт то, что будет звучать без обвинений и претензий. У Иззи полное право хранить молчание и тайны от него. Однако он отвечает, хотя и знает, что не обязан: — Не хотел, чтобы ты его винил и опасался. А Эдвард всё слышит. И шрамы эти у него перед лицом как маяки, от которых нужно скрываться, только вот он находит в себе смелости взглянуть Стиду в глаза. Это его прошлое. И ему от него не уйти. Как не уйти от крепкого удара кнута. — Или ненавидел, — заканчивает мысль Тич. Но кто Стид такой, чтобы питать к живым людям ненависть. Он тянет руку от спины дальше и точечно ладонь укладывает на грудь, где под кожей у Эда бьётся сердце. Я не испытываю ненависти, говорит Стид. Это чувство у него атрофировано, выжжено и выброшено в море. — Ничто и никогда не заставит меня от тебя отказаться. Они целуются прямо над плечом Иззи, и тот со смешком говорит, что вот снова — его просто от них тошнит. Таких любящих, милых и понимающих. Эти двое способны своим присутствием прочистить желудки каждого, кто окажется свидетелем их чувств. А таких ведь много. Их тут целый корабль, как минимум! Стид сразу после поцелуя с Эдом, своими влажными губами лезет к Иззи. Всё выходит совсем не так, как он себе представлял: они ударяются зубами, и первое время заново пытаются приноровиться понимать друг друга по жестам. Пальцы Эдварда гладят поясницу и оставляют на ней блестящие дорожки от масла. То, как по ложбинке пальцы скользят к ягодицам и между, Иззи не улавливает. Сначала в его рот проникают языком, а потом в его тело, снизу, проникают пальцем. И он уже чувствует себя переполненным. Скорее, правда, ощущениями, чем физически. Его тело способно вынести гораздо больше, чем разум. Одно восстанавливается, а со вторым просто учишься заново жить. Эдвард целует Иззи. Потом Иззи целует Стида. Потом Стид целует Эдварда. И их цепочка замыкается и начинается заново, где Эдвард целует его, а потом Стида. Стид — Иззи. Иззи — снова Эдварда. Дыхание становится тяжёлым и общим. В какой-то момент Иззи перестаёт понимать, кто к нему тянется. И осознаёт, что сразу оба, когда два языка пытаются толкнуться ему в рот. Он принимает их, и в благодарность получает нежную руку (явно, принадлежащую Стиду) на свой член. Пальцы снаружи и пальцы внутри. Один язык ведёт по кромке зубов, а второй нежно проходится по контуру нижней губы. Стид должен что-то, наверное, говорить, по мнению Иззи. Или это только в его мечтах он постоянно болтает и спрашивает, как у него дела. Не болит ли нога, вернее, та её оставшаяся часть, которую Эдвард приподнимает, чтобы свободнее двигаться пальцами у него внутри. Они почти не говорят. И Хэндса совсем немного раздражает то, как Стид и Эд понимают друг друга. Изредка из-за спины доносятся короткие указания. «Придержи его» — это Эдвард говорит о ноге, лишая его ласкающей руки. «Возможно, сейчас будет неприятно, не зажимайся» — это Эдвард толкает в него три пальца по костяшки. «Дыши» — а это уже, возможно, и не ему. Потому что он-то дышит часто и шумно. А вот Стид… Иззи ловит на себе его взгляд. Так смотрят только влюблённые. С абсолютным обожанием и нежностью. — Ты собираешься дышать, капитан? — усмехается Иззи. И Стид шумно делает этот вдох. — Я просто смотрю на тебя… А то Иззи не видит этого. Улыбка кривая никак не сходит с его лица. — И? Стид облизывает губы (такие мягкие на ощупь, Израэль теперь в этом абсолютно убеждён), а потом говорит: — И не знаю, что мне делать. Не знаю, где ещё тебя коснуться, как ещё поцеловать. — Мне тебя ещё и этому учить? — Иззи смотрит в его глаза долгие секунды, а потом берёт его руку в свою и укладывает себе на грудь. Он показывает, что касаться можно везде. Что можно повторяться: потрогать сверху, потрогать снизу. И снова подняться наверх. — Сожми, — просит Иззи. И Стид пальцами впивается в крепкие грудные мышцы. Их губы находятся так близко друг к другу. — Нравится, капитан? — шепчет Иззи и кончиком языка мажет по губам Стида. — А что ты попросишь у своего второго капитана? — доносится за спиной. Эдвард ухмылку прячет, носом зарываясь в волосы на загривке. — Попрошу его не отвлекаться, — отвечает Иззи. И это всё — в рот Стида. Пальцы внутри расходятся, заставляя заскулить. Приходится тратить все силы на то, чтобы не сжаться. Будто если пальцы будут стиснуты горячими стенками — Хэндс проиграет. Стид держит его бедро, и большим пальцем поглаживает кожу. Эдвард пальцы вытаскивает и его руку тянет к заднице Иззи. Одними действиями он говорит «попробуй». Ощути его внутренности. Это ведь и есть его богатый внутренний мир? Ведь да? Пальцы Стида нежнее. Они не просто проникают, они гладят его изнутри. Давят на нежные стенки. — Ты так хорошо для нас раскрываешься, — шепчет Стид. И, видимо, это комплимент, потому что Иззи чувствует немного смущения. Ему было бы проще, если бы в него толкали пальцы и молчали. Если бы всё было таким техничным. Без вопросов, похвалы и разговоров о том, что он был тугой, а теперь послушный. Их хороший мальчик. Их разговоры — как чёртова меласса — сначала сладкие на вкус, а потом горчат в сознании и на кончике языка, который губами обхватывает Стид. Он целует слишком часто и коротко. И, возможно, только Иззи своими стонами напоминает ему дышать. Хэндсу хочется выгнуться навстречу пальцам, показать, что можно не медлить так долго: у него никогда не было железного терпения. Что Стид, что Эд полностью игнорируют тот факт, что по каплям из его члена уже сочится смазка и пачкает живот. Иззи бы мог прикоснуться к себе, но он касается Стида. Проверяет, насколько легко его кожа краснеет, если пальцы вдавливать до побелевших костяшек. Кажется, что на его теле останется много синяков, если Иззи проявит чуть больше настойчивости. И ему этого хочется. О, как же его тянет впиться в эту светлую кожу и наоставлять на ней следы. Пусть потом Эдди целует все эти метки и просит за него прощение. Иззи не будет жаль. Когда к пальцам Стида добавляются пальцы Эда, он резко дёргается — больше от удивления, чем от дискомфорта. Внутри целых четыре пальца. И Эд ещё одним обводит края его растянутого ануса. Льёт немного масла в ладонь и говорит «молодец, вот так». Любопытство побеждает, и Хэндс приподнимается на локте, пытаясь заглянуть себе за спину, но первое, что видит — это свою изуродованную ногу. И дальше на тело старается не смотреть. Одна зажившая рана на другой. Одна история, где он чуть не умер, за другой историей, где он был на грани, вот почти… Судьба никогда не была к нему благосклонна. Или, наоборот. Раз он ещё жив и два капитана, блять, суют в него свои пальцы. — Нравится? — усмехается Эд. Он подбирается ближе, чтобы губами вжаться ему в щеку. Иззи хочет дёрнуться и отвести взгляд, но Эд говорит «поцелуй меня», и в этой просьбе слышится также приказ не отворачиваться и смотреть. Эд раскрывает губы, и Хэндс языком скользит между. У них получается друг друга понимать. Не во всех деталях, но, по крайней мере, в поцелуях точно. Сказывается целая ночь, проведённая за ласками и долгим слюнообменом. Эдвард всё-таки проталкивает в него пятый палец. И Иззи стонет громче, так, как никто от него не ожидал. По такой неоднозначной реакции ни Стид, ни Эд не понимают, больно ли ему или ещё нормально. И сможет ли он принять третий палец от Стида, чтобы в сумме было шесть. Шесть грёбанных пальцев. Эду всегда нравилось число шесть. Это то количество раз, сколько ему нужно было выстрелить, чтобы наверняка его убить. — Ты как? — Эдвард склоняет голову, наблюдая, как неторопливо их со Стидом скрещенные пальцы проникают в отверстие. Уже не такое тугое, но до ужаса покрасневшее. — Нормально, — шепчет Иззи. И глаза у него снова наполняются влагой. Стид обеспокоенно целует его щеки. — Точно? А Иззи только смотреть на себя не может, всё остальное никогда не переходит грани «терпимо». Правда, сейчас ему хорошо. Он даже не ощущает привычной боли в ноге, потому что желание быть заполненным гораздо сильнее всего остального. Он видит Стида расплывчато. И расплывчато тот приподнимается, чтобы заглянуть за его спину. Они с Эдом смотрят на то, как его нутро втягивает в себя их пальцы. Чёртовы извращенцы. — Вчера я именно этого и хотел, — неожиданно шепчет Тич, так, словно делится тайной. Он губами прижимается к его уху. И говорит: да, именно этого и хотел. Не просто залезть ему под одежду, он хотел под кожу ему забраться. Хотел быть у него внутри. Хотел иметь его на холодной палубе и согревать своими руками. Своим телом. Хотел заставить Иззи гореть от толчков внутрь. Никакой бы промозглый ветер не стал бы для них проблемой. — Я хотел видеть, какой ты, когда тебе хорошо. Прилипшие ко лбу пряди волос — это достаточно хорошо? Влажные глаза. Тяжёлое дыхание и стоны. И руки, что цепляются за Стида. Это, блять, достаточно хорошо? Потому что на взгляд Эда чего-то не хватает. Ему мало, что тело в себя втягивает пальцы по самые костяшки. Мало того, что Иззи забывает все слова. Мало даже Стида, потому что два пальца против трёх — куда это годится? Иззи прикусывает язык, чтобы ничего не ответить. Чтобы не произнести это сопливое «мне уже хорошо, когда ты рядом». Такая зависимость никого не красит. А Израэля не красит тем более. Но если бы понадобилось, он бы рёберную клетку переломал, чтобы достать для Эда остатки того, что обычные люди называют сердцем. Его любовь ненормальна — он знает об этом. Но любовь Кракена ещё хуже. И он её пережил. Сомнительная гордость, но говорит уже о многом. — Думаешь, он уже готов? — Стид вопросительно приподнимает брови, когда только его пальцы остаются внутри. Эдвард свои вынимает, и остатки масла размазывает по члену. Хочется просто хотя бы немного себе подрочить, но слишком жестоко наслаждаться, пока Иззи жалобно стонет. Стид тоже вытаскивает пальцы, мажет влажными губами ему по подбородку. — Лучше смотри на меня, — советует Боннет. А чего он там не видел? Сумасшедший взгляд Эда? Тич оттягивает ягодицу и жадно любуется, как дырочка сжимается вокруг пустоты, как ей хочется ещё. Как ей мало ласки. Эдвард сплёвывает на вход и головкой члена размазывает слюну. Иззи напрягается всем телом, и Стид говорит ему «не надо». Стид говорит ему «расслабься». Стид говорит ему «наш хороший». Говорит о том, что он сможет… что именно — Иззи не слышит. Но чувствует, как Эдвард медленно начинает входить. Подготовка сделала своё дело — ему не больно. Но это не то. Совсем не похоже на пальцы, потому что член нутро раскрывает глубже, до момента, когда невозможно сделать нормальный вдох. — Я люблю тебя, — шепчет Стид. Потому что, сука, знает, что Иззи не ответит, что Иззи едва может сразу сообразить, что это за слова. Они звучат только для одного, пусть и применимы сразу к двум людям. Иззи боится и хочет услышать это снова. От Стида все слова звучат, как истина. И неужели ему понадобилось так мало времени? Неужели такое вообще возможно? А как же годы сомнений? Как же мысленные разговоры с самим собой о том, что не нужно ничего чувствовать? Ни к другим людям, ни к конкретному человеку. Любовь — это слабость. Любовь — это риск. Любовь — это руки Эдварда, удерживающие его прямо под грудью. Это его ладонь, поднимающая выше. Эд целует в шею, оставляет на ней укус, и его пальцы ощутимо давят на соски. — Я мог только представлять, насколько в тебе будет хорошо, — шепчет Тич. — И сейчас это намного лучше моих фантазий. Ты такой послушный. Такой нежный внутри и чувствительный. — Лжец, — усмехается Иззи. — Ты ведь ничего не представлял. Когда бы ты успел? — Думаешь, за эти годы я не представлял тебя подо мной? — Эдвард руку поднимает ещё выше, к шее, и плотно обхватывает её, поворачивая голову Иззи к себе. — Не представлял твои стоны? Не любовался твоим телом? Не хотел взять тебя на своём столе? Иззи шепчет: да, думаю. Именно так. Слово в слово. И пальцы на его шее сжимаются крепче, вызывая ухмылку. — Ты был моим небольшим секретом, — делится Эд. И до Иззи постепенно доходит, что не бывает так, чтобы какое-то чувство взялось из ниоткуда. Не бывает такого сильного желания из ничего. Эдвард не смог бы притворяться влюблённым даже для Стида. Он бы не мог ради него говорить и делать все эти вещи. Значит, дело действительно в Иззи. Ухмылка пропадает с лица. А Эдвард, пользуясь возможностью, говорит: — Ты оказался лучше любой моей смелой мысли. И он толкается сильнее, будто хочет все эти слова в Хэндса впечатать. Вбить ему в нутро мысль о том, что он желанный. Что он здесь нужный. И для Эдварда очень необходимый. Иззи всхлипывает вместо стона. Чёрт возьми. Кто бы ему душу растянул, прежде чем туда залезть. Они так переживали за тело, но о разуме его не побеспокоились. — Тише, хороший, — Стид гладит его по щеке, эту же руку после он просовывает ему между бёдер, и пальцами гладит припухшие края ануса. Гладит и чувствует, как Эдвард трахает его своим членом. Когда эти пальцы толкаются рядом, у Иззи невольно распахиваются глаза и он беззвучно открывает рот. Где-то в гортани этот не озвученный стон становится комом. Иззи и без того тихий, а Стид ему всё равно шепчет «тш». — Не бойся, — просит Боннет. Эдвард даже замедляется, стараясь проникать в одном ритме с пальцами. Его растягивают ещё, будто уже недостаточно. И никакие сомнения в голове не возникают. Никакие мысли, которые могли бы ему подсказать, что в голове у двух самых сумасшедших капитанов Карибского бассейна. — Я не хотел, чтобы ты слишком быстро кончил, — но Стид видит, что ласка нужна, и вторую руку опускает Иззи на член. Размазывает выступающую смазку по всей длине. Что внутри, что снаружи — Хэндс приятно влажный. И его глаза — они слезятся. Стид находит это чем-то завораживающим. — Поговори со мной, — просит он. У Иззи все слова собираются в гортани и выходят наружу скулящими звуками. Он пробует совладать с голосом: — Ты безумец, Стид. — Я знаю, — улыбается Боннет. — Это часть моего шарма. — Вы оба безумные. Эдвард на это заявление зубами прихватывает его загривок. Прижимается бёдрами к его заднице вплотную. Пальцы, член — всё замирает внутри него.  Он чувствует себя натянутой струной, ещё одной, как на скрипке Лоу. А эти двое пытаются на нём играть. Сначала одним пальцем. Потом вторым. А потом все три погружаются внутрь вместе с членом, и Иззи дрожит, готовый кончить от этих ощущений. Стид пережимает его член у основания и говорит «не сейчас». Иззи почти шепчет «пожалуйста», но Стид его прерывает нежным поцелуем. Ведь Стид знает, что в эту минуту Хэндс не получит свой оргазм. Он смог бы расслабиться после долгого напряжения, но удовольствие осталось бы поделено на двоих, а не на троих. Стид считает, что это нечестно. Он кивает Эдварду, чтобы тот вышел больше, чем наполовину. И пальцы свои вынимает. Без лишних разговоров, Эд возвращает ему масло. Стид на глазах Иззи смазывает свой член. Когда он придвигается вплотную, Иззи начинает понимать: его зажимают с двух сторон. Тич подкручивает тазом, проникая внутрь, и Стид пристраивается рядом, головкой надавливая на вход. Иззи всерьёз начинает паниковать. Он дёргается, упирается рукой в кровать, чтобы привстать, потому что какого хрена, но Стид обхватывает его подбородок, буквально заставляет посмотреть себе в глаза. — Всё будет хорошо. Я тебе обещаю. Мы тебе не навредим. «Мы о тебе позаботимся». Верить чужим словам не в правилах Хэндса. Но он расслабляется. Рука Эдварда гладит его по животу. — Я вас прирежу, как только доберусь до своей одежды, если вы… — Мы тебя не порвём, — перебивает Эд. Но это не его пытаются натянуть на два члена. Иззи будто бы резко трезвеет. Всё марево в голове рассасывается. И он полностью осознаёт, что рядом с членом Эда протискивается Стид. Ему кажется, что он чувствует все выступающие вены. Он чувствует даже то, чего не должен ощущать. А Стид бесстыдно облизывает свои пальцы, и мажет ими по растянутому анусу, проверяя, что Иззи цел. Эдвард подхватывает его ногу, выше больного колена, и отводит в сторону, раскрывая его не то для себя, не то для Боннета. Они почти не шевелятся в нём. Только дышат тяжело и переглядываются. Немой разговор должен состоять из «ждём ещё», наверняка из этого. Иззи просто не представляет, какие мысли у двух людей, которые делят между собой человека, как любимую вещь. Вот сейчас будешь ты, потом буду я. Иззи за годы пиратства видел всякого рода извращения, но то, чтобы без грязи и с вежливостью делали безумные вещи — это точно с собой принёс Стид, со своей суши, где люди скучают и не могут безнаказанно творить зверства. И они придумывают обходные пути. — Блять, — стонет Иззи. Хорошо, что не кричит. Что этот странный ком в горле всё ещё не даёт ему быть громким. Стид и Эдвард целуются над его плечом, и оба после переходят поцелуями ему на шею. Стид накрывает руку Эда на его бедре. У Иззи ощущение, что он постепенно растворяется между ними. Что от него самого ничего не остаётся, кроме дыхания и непрошенных слёз. Первые толчки выходят самыми тяжёлыми. Эдвард начинает двигаться постепенно, потом к нему присоединяется Стид. Иззи руку кладёт себе на живот, не веря, что через кожу он сможет всё ощутить. Однако — так и выходит. Его пальцы гладят чей-то член. Стид воспринимает это, как благодарность, и с улыбкой напоминает о том, что он им нужен. Иззи им нужен. Это пари проиграно ещё неделю назад, но сейчас Хэндс в этом убеждается окончательно. У него не было и шанса. Но так хотелось доказать обратное. Почувствовать свою независимость и выбрать себя, наплевав на чувства, на то, что его сердце навсегда останется рядом с этими людьми. Иззи сжимается и получает два синхронных стона у шеи. Это приятно, говорит Эдвард, чувствовать тебя рядом. Приятно. Иззи не спрашивает, о ком это он. И без того понимает, что речь о Стиде. Эду всегда с ним хорошо, а особенно в тот момент, когда их члены трутся друг о друга. Сфинктер раскрывается тяжело, но это происходит при каждом движении вглубь. Эдварду проще — и он двигается чуть быстрее. Стид подаётся реже, но Иззи чувствует его дважды — нутром и пальцами. Вместо того, чтобы обхватить свой член, Иззи гладит чужой. Проступающий на коже. Гладит его, как какое-то откровение. Стид ловит себя на мысли, что в чём-то Иззи всё же был прав, когда говорил, что Кракен не всегда сдерживает свой аппетит. Стид уже чувствует себя съеденным заживо его горящим взглядом, его поцелуями, их совместными ласками и тем, как их руки крепко удерживают Иззи в объятиях, словно он прямо сейчас собирается от них сбежать. — Тебе не больно? — на удивление, это спрашивает Эдвард. Но удовольствие от лёгкой боли становится лишь глубже. И он должен это понимать, как никто другой. Иззи просит его продолжать, просит продолжать их двоих. Одну руку он вплетает в волосы Эда на ощупь, а вторую в волосы Стида. Он тянет их к своим губам и пробует целовать одновременно. Выходит до ужаса влажно. Они открывают рот, впускают его, лижутся между собой. Вытаскивают языки, которые Иззи втягивает и облизывает со всех сторон. Он держит их и не отпускает, а они держат его, толкаясь внутрь быстрее и увереннее. Эд рычит ему в губы, срываясь первым. Чей-то член бесконечно трётся о его простату. Сладостное и вязкое наслаждение сменяется чем-то более сильным — оно заставляет каюту наполниться громкими стонами. Иззи о чём-то их просит. Без лишних слов, он держится только на одном «пожалуйста». И, кажется, его понимают. Потому что Стид резче вскидывает бёдра. А за ним это повторяет Эдвард. И они по очереди заполняют его до шлепков. До первых криков, после которых снова становится тихо. Всё познаётся в сравнении. В звуках и дыхании. В словах, которые шепчет ему Стид. Как за толщей воды до него доносится: — Всё в порядке. Потом ему кладут на плечо руку. Иззи стоит колоссальных усилий открыть глаза и увидеть лицо Стида. Покрасневшее, с тёмным взглядом, но крайне обеспокоенное. Стид его обнимает и снова шепчет: «всё в порядке, Иззи». Он спрашивает его или убеждает в этом? И только потом, смаргивая слёзы, Хэндс понимает, что плачет. Что всё это время он заливал постель своими слезами. Жгучими, солёными. С одной стороны его обнимает Эдвард. С другой — его обнимает Стид. И они оба говорят: «ты нам нужен». «Мы тебя любим». У Иззи сердце начинает частить, оно пульсирует в висках и снизу, где в него продолжают по очереди вбиваться. Стид сплёвывает на ладонь и крепко обхватывает его член. Удовольствие накатывает волнами — одна за другой. И какая-нибудь точно унесёт его к шторму. В самый его эпицентр. Стид будет подталкивать его рукой, будет говорить «это всего лишь буря». А Иззи захлёбываться солёным морем, которое Эдвард уже слизывает с его щек. Хэндс пытается толкнуться в ладонь. Стид прижимается к его лбу, снова шепчет, что всё хорошо, и быстрее работает рукой. Оргазм Иззи настигает внезапно. Он всё же топит его, заглушает все звуки, заставляя жмуриться и хватать ртом воздух в каюте. Может быть, он и в море, но море не внутри него — внутри него всё гораздо проще и прозаичнее. Он кончает, выплёскивая сперму на свой живот и на Стида, лежащего рядом. Тот улыбается, благодарно его целует, будто счастлив быть перепачканным семенем. Стид, грёбанный, Боннет. Он выходит из него, а Эдварду хватает нескольких свободных и быстрых толчков, чтобы догнать Хэндса и излиться следом. Это выходит просто, в большей степени из-за того, что пульсирующая дырочка сжимается и массирует член, стискивает так хорошо, что у Эда едет крыша. Он потом только загнанно дышит во влажный висок и говорит «спасибо». И только в этой ситуации, понимая, насколько она невозможная… Стид чувствует себя правильно. Вот она — его жизнь. Иззи поднимает на него уставший взгляд. Эмоционально это было слишком. Физически — хорошо. Он, наверное, мог бы назвать себя сейчас сытым. И немного опустошённым. Его взгляд говорит: «я не могу». Стид через поцелуй всё равно пытается его убедить, что всё хорошо. Эдвард гладит пальцами под самым сердцем, заходящимся в новом ритме. В том самом, который отвечает за Хэндса. Который складывается в «я тоже вас люблю». В те самые слова, которые Иззи не может произнести. И когда на следующий день Стид спрашивает его, точно ли нужна им эта суша, Иззи говорит «да». Она ему нужна. Он ведь так и не признался, что проиграл в третьем пари. И ни Стид, ни Эдвард не в состоянии залезть ему в черепную коробку и узнать правду. Ровно в полдень «Месть» оказывается пришвартована в Бриджтауне. Ровно в полдень Иззи ступает на сушу. Немного погодя Эдвард в щепки разносит капитанскую каюту. И оставшиеся части корабля.