всё хорошо

Солнце теперь всегда яркое, а ветер всегда попутный. Паруса раздуваются, как на картинках в учебниках по мореплаванию, а чайки приветственно кричат так, словно планируют никогда не приземляться и не умирать. Чжэн — хороший капитан. При ней не приходится есть крыс и слизывать грязь с палубы, она не устраивает кукольных шоу. Чжэн заботится о них в своей неповторимой манере. А тётушка — хороший старпом, достаточно мягкий и в меру решительный. У Люциуса есть любящий супруг, верные друзья и целая команда, готовая выручить из любой беды. Люциус, потягиваясь, встаёт с рассветом, занимается непыльной работой — больше никто не сможет заставить его счищать ракушки с борта — и уходит спать, когда угасает закат, всегда в меру розовый и никогда не кровавый. Люциуса тошнит от сладких банальных фраз, попутного ветра и беззаботных улыбок. Жизнь в розовом цвете оказалась не такой, как ему пообещали. Песня ведь была обещанием, он не надумал — и поверил, глядя в лицо человеку, который почти научился быть свободным. Только почти. — Это неправильно, но мне кажется, без него, да и без капитанов жизнь стала лучше, — одной безупречно лунной и ясной ночью признаётся Пит, пальцем виновато выписывая узоры на груди Люциуса. Он отворачивается и садится, свесив ноги с постели. Разумеется, жизнь стала лучше. Волны рябят исключительно ласково, в трюме никогда не переводятся свежие фрукты, а на рейдах всё чаще капитаны, только заслышав имя Чжэн, сами сдают свой груз. Дружный экипаж «Мести» ни в чём не нуждается. Люциус ни в чём не нуждается. «Конечно, — думает он. — Избавились от вселенского зла, переломанного человека, который так и не стал свободным, и зажили счастливо». Никто ведь даже не сказал о нём доброго слова — так все торопились жить дальше в розовой дымке, в ярком солнечном свете, не замечая тени от могильного креста. Люциус тоже смолчал. Не знал, о чём говорить: об их встрече, первого помощника легенды и мальчика в нелепом белом костюме, заляпанном кровью? О том, что первый помощник был способен на ласку, кто бы что о нём ни думал? О том, что первый помощник научил его, как жить дальше, а сам не смог? Вязкие слова, словно списанные из учебников, застряли в глотке, и он не заговорил. Теперь молчание забивает его лёгкие похуже ила и солёной воды. Он отравлен молчанием — и наказан им же. В общем-то писарю и не нужно быть болтливым. Писарь должен одной рукой держать журнал, другой — перо. Большего не требуется. Люциус и немой годен к работе. Остальные — в несколько дней выучивают жестовый язык. Всё хорошо. «Первый — но всё-таки помощник, — глядя в потолок, крутит слова Люциус. — Так привык считать себя функцией, что не смог увидеть в себе человека». В утренних сумерках, когда небо ещё серо и не нарумянено, он встаёт на нос корабля и вертит в руках деревянную акулу, единственное, что осталось ему от Иззи — возвращать имя можно только сейчас, пока не взошло солнце и не настал мир без него. У деревянной акулы острый нос и даже жабры-зарубки. «Почему ты отдал мне свою смерть, но это тебя не уберегло? — думает Люциус. — Почему все твои убийцы живы, а ты — мёртв, и так глупо?» Почему я разглядел в тебе человека, но этого было недостаточно? Люциус говорил, никто из них не принадлежит друг другу, Иззи — жил, чтобы принадлежать. И вот куда их это привело. Люциус давится беззвучным смехом, глядя на проклёвывающийся горизонт. Когда тебя присыпали землёй, вернуться сложнее, чем из морской пучины. Тут тебе ни чаек-помощников, ни жестокосердных капитанов, подбирающих утопленников ради забавы. Иззи столько делал в одиночку, но как ему справиться на этот раз? Люциус так много не сказал и ещё больше не скажет. Он едва ли на что-то способен, он задыхается и не ладит со словами, чужими и своими. Но он не может оставить человека, не сумевшего изжить в себе функцию, совсем одного. Пожалуйста, просит он серое небо, пусть солнце не взойдёт. Хотя бы раз. К рассвету на «Месть» накидывается шторм. Команда, отвыкшая от ветра чуть сильнее свежего, бестолково мечется по палубе. Люциус, позабыв, как прежде берёг руки, радостно хватается за канат. Канат задорно режет кожу, и он щерится в ответ, приветствуя боль. А та, разливаясь в руках, исподволь меняет мир. Люциус знает, он выглядит как умалишённый, когда с растянутой во всё лицо улыбкой наблюдает, как Роача, схватившегося за руль, толчком отбрасывает на палубу, и никто не встаёт на его место. Корабль швыряет по волнам, как утлую щепку, команду — раскидывает по палубе, но никто не оказывается за бортом, потому что его новый мир не так жесток. Их всего лишь прибивает к берегу в молочно-белом непроглядном тумане. Корабль вздрагивает, как раненое животное, и под скрип и треск Люциус бежит к левому борту, скидывает верёвочную лестницу. И, на ощупь миновав несколько перекладин, слышит голос, который не спутать ни с одним другим: — И какой придурок снова посадил корабль на мель? Люциус звонко хохочет и прыгает вниз.