Из-под земли достану

      Большой живот превращался в огромную проблему. Гето чувствовал себя ружьем из Тома и Джерри, которому заткнули дуло пальцем перед выстрелом, отчего оно рвануло по центру. Спина начала ощутимо ныть, ноги тянуло, колени невольно скрипели, Сугуру будто внезапно постарел, вот только душой маг не собирался выходить на пенсию. Не смотря на вечную усталость и недостаток сил, он упорно разминал тело, не давая ему растерять тонус мышц. С животом ему было тяжеловато выполнять обычные упражнения и Гето злился, когда вместо пяти подходов по пятьдесят повторений он мог делать от силы три, но злость помогала ему не сойти с ума, хотя тревожные звоночки звучали все чаще. В камере он почти круглосуточно был один, еду ему оставляли под дверью, опасаясь потерять лицо в буквальном смысле, поэтому Гето начал скучать по обычному человеческому общению. Раз или два в неделю к нему приходил Есинобу, и Гето с ужасом осознавал, что начинал радоваться обществу даже этого старикашки. Со всей ненавистью Сугуру выскреб из души потребность в общении, решив, что раз ему нельзя поговорить с тем, с кем хочется, то тишина составит ему отличную компанию. Однако если нехватку разговоров можно было пережить, скука убивала быстрее проклятий особого уровня. Сугуру безумно скучал. От безделья у него начала ехать крыша с почти слышимым скрипом. Конечно, он выпросил у Есинобу книжки, даже пару учебников, чтобы размять мозги, но этого не хватало. Гето раз за разом придумывал планы побега, то, как он расправится с каждым, кто причинил ему боль и запер в одиночной камере, и пытки эти с каждым днем становились все изощреннее. Чем больше времени Сугуру проводил наедине с раздувшимся животом, тем свирепее он становился, пока копившаяся неделями ярость не переросла в маниакальное желание убивать. Гето выцарапывал на стенах имена ненавистных людей, а очнувшись, раздирал пальцы в кровь, пытаясь стереть следы своего безумия. Сохранить разум, сберечь тело — вот, что важно, месть дело десятое. Но как же тяжело сохранять холодный рассудок, когда с каждым днем ты все ближе к предначертанной гибели.       Ребенок в нем рос слишком быстро. Проклятая энергия обрастала плотью по часам, то, на что у женщины ушло бы девять месяцев, случилось с Сугуру за три с половиной. Кожа натягивалась и покрывалась растяжками, не успевая за магией внутри тела. Гето психологически не был готов наблюдать за тем, как его живот надувался словно пузырь.       — Мой пресс… — жалобно вздохнул Сугуру: распрощаться с кубиками оказалось куда болезненнее, чем узнать о собственной казни. Забавно, все, о чем он переживал — сраные мышцы. Хотя о чем еще переживать, когда ты в такой заднице? Не зная, как отвлечь себя от невеселых мыслей, Сугуру часто начал разговаривать с ребенком. Да, он его не понимал, а может он и не человек вовсе, а злобное проклятие с жуткой мордой, но это все равно лучше, чем пытаться в одиночестве не сойти с ума. Иногда малыш пинался в ответ на разные реплики, и тогда Гето тихо охал, когда удар получался особо чувствительным.       — Куда ж ты так торопишься? — простонал Сугуру — Пытаешься перерасти Годжо прямо у меня в животе? Интересно, как сейчас поживает этот балбес? Гето задумался, и ребенок тут же любопытно ткнул его ручкой, будто прося показать ему мысли. Неужели это создание и так умело? Сугуру боялся, что сошел с ума, но мысли о Сатору это все, что его успокаивало, поэтому он тщательно воскресил в памяти его лицо и невольно вздрогнул, заглянув фантому в глаза. Если бы только Годжо был рядом, если бы только он пришел на казнь, он бы не допустил такого. Сугуру прикусил губу, но волну сожалений и обид уже было не удержать. Почему он не пришел? Почему не проводил его в последний путь? Снова Сатору нет рядом, когда он так нужен. Слезы хлынули из глаз сами по себе, и Сугуру почти с ненавистью начал стирать их с бледных щек. Размяк! Гето жестоко тер глаза, но проклятые слезы текли только сильнее. Жалкая тряпка! В кого ты превратился?! Сугуру тихо взвыл и зарылся в волосы, до боли натягивая черные пряди. Почему Сатору никогда нет рядом?! Его трясло, сердце стучало как бешеное, хотелось ломать и крушить все, что попадется под руки, но сил хватало только на то, чтобы лить слезы и проклинать того, кто этого не заслуживал. А после все оборвалось. Сугуру сам не понял, что произошло. Истерика прошла так же внезапно как и началась, видимо, всему виной растущий ребенок, который невольно влиял на душевное равновесие своего отца. Гето злобно смахнул остатки слез и чертыхнулся, прогоняя печаль. Ему нужно быть сильным, иначе какой пример он подаст маленькому Годжо? Черт, маленький Годжо… Сугуру уже очеловечил его, хотя даже еще ни разу не видел. Надо бы имя дать, хотя как его дашь, когда пола не знаешь. Вот когда родится — тогда и назовет. Хотя, когда ребенок появится на свет, не станет уже самого Сугуру. Гето нахмурился и рыкнул, приложив ладонь к животу.       — Пожалуйста, когда родишься, убей всех здесь нахрен. Порадуй папочку напоследок.       — Разве так следует разговаривать с ребенком? — Есинобу, чтоб его черти в аду драли, снова приперся со своим осмотром. Гето поднял на него красные глаза и отвернулся, изобразив рвотный позыв. Старика такой прием ничуть не смутил, и он подошел ближе, однако не рискуя оказаться в зоне захвата. Неужели он все еще его опасался? Гето печально хмыкнул: теперь он был беззащитен как младенец, а эта показушная осторожность только больнее била по гордости.       — Скоро сюда придет врач, — продолжил Есинобу, как ни в чем не бывало — Это женщина, так что будь благоразумен и не кидайся на нее. «Секо?» с надеждой подумал Сугуру.       — Это не Иери, — словно увидев в его глазах свет, припечатал Гакугандзи — Но все равно постарайся быть приветливым. Сугуру повесил голову и апатично уставился в пол. Нет, с чего бы ей здесь появиться? Там, наверху, все считают его уже давно мертвым, никто не поможет. Оставалось лишь смириться со своей незавидной судьбой, хотя сама мысль о принятии казалась Гето постыдной. Доктором оказалась немолодая женщина со строгим лицом. Лишь взглянув на нее Гето понял — она ему не поможет, ровно как и все остальные. Эта сука вскроет его так же бездушно, как это сделал бы Есинобу со своими прихвостнями. Доктор профессионально осмотрела его и проверила проклятую энергию. Видимо, ребенок в ней угрозы не чувствовал, и потому вел себя спокойно, не препятствуя обследованию.       — Судя по тому, как ведет себя проклятая энергия, плод почти созрел. Скоро можно будет доставать. «Доставать». Сугуру ужаснулся. Не трудно догадаться, как именно из него извлекут ребенка — разрежут брюхо и выпотрошат как того палтуса, оставив помирать на операционном столе. Но и избежать этого он не мог, Гето был просто не в силах помешать шаманам осуществить их план.       — А точная дата пока не известна?       — От силы неделя, — сказала доктор. У Сугуру сжалось сердце. Ему осталась неделя. Все нутро задрожало от страха, а руки неконтролируемо сжали полы одежды. Когда он узнал о казни, то едва ли поменялся в лице, но это было совсем другое. Он предпочел бы трижды потерять голову, чем лежать распятый с вытекающими наружу кишками и наблюдать за тем, как его ребенка забирают мрази, пленившие его. Но такой привилегии как право выбирать его лишили уже давно. ***       Четыре дня прошли как каторга, Гето едва мог думать о чем-то кроме предстоящей пытки. Его трясло от холода, руки почти не слушались из-за жуткого тремора, в ногах не осталось силы. Впервые в своей жизни Сугуру превратился в лишенный малейшей отваги комочек боли и страха, он был абсолютно беспомощен. Раньше он мог смеяться смерти в лицо, но сейчас боялся ее словно кролик змею, не в силах пошевелиться и дать отпор. Он закрывал глаза и видел собственное тело, искромсанное этими живодерами, брошенное, словно грязная тряпка, которую уже не получится отстирать. Такая смерть его ждет? Одинокая, глупая, бессмысленная? Только не так! Гето не хотел умирать. Не таким образом. Он не грезил славным концом, но почему-то всегда был уверен, что его смерть не будет заурядной, а выходило все так, что помрет он хуже шавки подзаборной. Доктор приходила на осмотр каждый день. Видимо, Есинобу очень боялся, что что-то пойдет не так, и потому заставлял ее проверять ребенка и докладывать о малейших изменениях. На ее появления Сугуру не обращал никакого внимания: он апатично пялился в стену и позволял ощупывать себя и вяло отвечал на стандартные вопросы.       — Болит?       — Болит.       — Как именно? Молчание. Недовольный вздох доктора.       — Покалывает внизу живота?       — Да. Снова вздох. Гето смотрел сквозь нее и даже не чувствовал, когда ее холодные руки в перчатках касались его обнаженной кожи. Он сидел, бесполезно втыкая в никуда, пока внезапно его не пронзила резкая отрезвляющая боль. Это что же он — отчаялся? Мгновенно в карих глазах зажглись давно потухшие огоньки. Разве достиг бы Гето того, что имел, опуская руки при малейшей неудаче? Доктор копошилась в своей сумке, и Сугуру невольно представил, как бросается на нее со спины. В прошлый раз Гакуганзди сказал, что отрубит ему руки и ноги, но буквально через пару дней у него отнимут и жизнь и ребенка. Есть ли смысл бояться расправы, когда топор уже занесен над твоей шеей? Страх исчез, на его месте словно первый цветок на пепелище расцвел гнев. Как только Сугуру позволил себе превратиться в это жалкое подобие самого себя? Когда это Сугуру Гето променял сталь в сердце на трусость? Не бывать этому! Намертво сцепив зубы, Гето ухватился рукой за выступающий камень и подтянулся, тихо становясь на ноги. Он с трудом контролировал дыхание, чтобы шумом не выдать себя. Другого шанса больше не будет, терять ему нечего. Сугуру свел руки вместе и занес их, намереваясь обрушить на шею доктора страшный удар и переломать ей позвонки, но не сумел даже коснуться ее кожи. Живот свело адской болью, все тело налилось свинцом, а ноги подкосились как ватные. С диким воем Сугуру повалился на пол, едва успев прикрыть разрывающего его изнутри ребенка. Маг обернулась на крик и тут же дернулась к нему, громко зовя остальных, но Сугуру не разобрал, что она говорила: в висках стучало так сильно, что у него почернело в глазах. Последнее, что увидел Гето, как к нему подбегает седовласый старик и протягивает к нему свои костлявые пальцы.       — Не трожь… — прохрипел Сугуру и провалился во тьму.