Мертвецов у нас сжигают

– Старшая, помоги! – с порога кричит Син Цю. Я кидаю бумаги в сторону, те предательски проскальзывают через край стола и планируют на пол. – Что такое? У меня тут налоговая на хвосте. – Мне сказала Сян Лин, что ей передал Чунь Юнь, что он, то есть наш дражайший Чунь Юнь, зовет нас на Соленые Земли. На посвящение. – У экзорцистов такой практики давно не было. Он просто пошутил, так, как обычно шутишь ты. Знаешь, решил над тобой поиздеваться, может там, в лесу, сарай, набитый морковкой, – говорю я и смотрю на него с наигранным порицанием. – Нет, Ху Тао, все правда серьезно. Он сказал, что Охотник на Демонов приказал ему явиться. Через три часа должен быть там. – Охотник что!? – Кто. На Демонов. Покой пустого дня, его ласковая безмятежность, откланявшись, убегают за порог. Я сижу, растираю взмокшие ладони и жду от Син Цю хоть каких-то вразумительных объяснений, но он застыл в ответ, сам не веря своим же словам. Они, если подумать, звучат до того абсурдно, что и их хочется списать на неудачную шутку. Только вот Чунь Юнь всуе не упоминает Охотника, как будто его имя вслед за собой принесет ревущий ураган и град осколков. А у Охотника просто нет чувства юмора. – Бери меч, на всякий, – говорю я, поднимаясь из-за стола. – Он заблаговременно припрятан у тебя в прихожей. Я предлагаю обойти кругом и встретить Сян Лин по дороге. После, как я продумал, медленно выдвинемся. Я чиркаю записку Чжун Ли, мол, буду поздно, если вообще буду, складываю бумаги в дипломат и выхожу в дверь, галантно придержанную для меня же.

***

Мнимая дорога петляет через мшистые камни, по травам стелется пыльное голубое свечение путеводных огней, двусмысленные шорохи в туманных низинах прыгают эхом, как лягушки – все это делает путь похожим на граничащий с пробуждением сон, сдачу от полуденного ужаса. Утекающий, вьющийся и впадающий в реальность. Даже свет здесь сонный. Син Цю идет по правую руку, зевает, кончиком меча толкает камешки с дороги. Впереди шагает Янь Фей – зефирные волосы с неаккуратно выбивающимися волосками, одежда цвета перестоявшего зеленого чая (убийственная реминисценция накрывает меня, когда я смотрю на переливы складок) – она нервно оглядывается назад, ловит мой взгляд и вымученно улыбается. Я подхватываю дипломат покрепче и подбегаю к ней, по пути проваливаясь в лужу, ошибочно приняв переплетения гнилых камышей за гумус. – Янь Фей, скажи. Не в тему, конечно, но вот если я до конца квартала не успею заполнить налоговые бумажки, можно ли как-то указать, что на это была уважительная причина. Объективно уважительная. – Ха-ха, нет, конечно, – говорит она, на мгновение сковавшая ее настороженность отступает. Видимо, стоит всего-то повертеть у нее перед носом словами «налоги», «фискальный» и «контракт» на веревочке, и она входит в оживленное состояние. – А что, у тебя наемных рабочих нет, на которых бумажную волокиту повесить можно? – Мой ассистент… – начинаю я, но от подкатившей тошноты слова проваливаются, я сглатываю и продолжаю тише. – … он же вообще не разбирается в этом всем. Я не могу его оставить налоговой, вот и принесла с собой все, что надо. – Тебе трудолюбия не занимать, – успевает тепло выдавить Янь Фей, прежде чем снова покрыться корочкой тревоги. – Кроме тех случаев, когда «занимать», и ты все делаешь в последние секунды перед приходом налоговой. – Я свои бумаги давно заполнила, – возникает Сян Лин. – Ху Тао, у тебя же все гольфы в иле! Заболеешь, и кто тебя лечить будет? Я задерживаюсь. Опираясь на плечо Сян Лин, с хлюпающим звуком снимаю ботинки, стягиваю гольфы и дальше иду босиком. Обувь с мокрыми кусками невразумительно-белого я несу в правой руке, дипломат чуть не падает из левой, а ноги покалывает мокрый холод. Невольно приходит мысль: «Чем это-то лучше?», но свою тупость я буду анализировать позже и приватно. – Соленые Земли там, – говорит Син Цю, мечом указывая в потусторонний просвет между деревьями. От серого тумана кажется, что на землю рухнуло облако, и вот – я, иду и разглядываю клочковатые последствия крушения вместе с любопытными свидетелями. Вижу Чунь Юня, чьи словно заиндевелые волосы в общем мраке кажутся еще ярче, поставленного в рамочку из на удивление симметричных фигур Гань Юй и Шень Хэ. Их одежда, как разорванная мозаика, так же симметрично дрожит на ветру. Драконий Хребет за их спинами неуклюжим старым вишапом прилег на горизонт и почти тает в серой дымке. Охотник на Демонов – не человек, а стихиальное чудовище – стоит, замерев, и только глаза его шныряют туда-сюда, как запертая в стекле оса. Я, скрываясь за спиной Янь Фей, показываю ему язык. – Ребята! – кричит Чунь Юнь, я издаю боевой клич, пока все остальные раскидисто машут ему руками, как будто он не рядом, а в нескольких ли отсюда, стоит вдалеке и не видит ни зги. А потом остаток дня тянется так невыносимо долго и тяжело, так тревожно, что я невольно думаю – когда стану бабушкой и начну терять память, хочу, чтобы из нее первым делом исчезло это шестичасовое недоразумение.

***

– Син Цю, отнеси мой дипломат по дороге в Ваншен, пожалуйста. Эй, Охотник на Демонов! – кричу я, когда тот, наконец, догоняет нас по дороге назад. Что он там делал – загадка, единственная, которую мне разгадывать неинтересно. – Да? – сухо спрашивает Охотник, как будто пытается понять, что жалкой смертной девочке от него нужно. Я ищу в его глазах подтверждение своему резкому предположению, но те лишь пусто и незаинтересованно скользят по сцепившимся рогозам на побережье. – Даже если, как вы сказали, Чунь Юнь… – я осекаюсь и понижаю голос. Рассматриваю свои следы на песке, следы, в которые вдавлены болотные травинки. – Если вы сказали, что Чунь Юнь сам попросил вас провести посвящение, а вы еще и заверяли меня, что посвящение «ложное», потому что я-то ваше отношение к экзорцистам знаю… тогда почему вы подвергли его опасности? – Это тебя не касается, – говорит он, и я шумно задыхаюсь от ярости. – Не касается!? Это же мой друг, он еще ребенок, каким это боком меня оно не касается!? – О безопасности я беспокоился сильнее. Ему ничего не угрожало, потому предлагаю этот разговор завершить. Я складываю руки на груди и сжимаю плечи. – Нам стоит догнать остальных, они уже далеко, – наставническим тоном продолжает Охотник на Демонов. – Я пойду своей дорогой. – Опасно. – А мне после сегодняшнего посвящения уже ничего не страшно. Так что пока-пока, – я пару раз сгибаю пальцы на руке клювиком, и выгляжу, без сомнений, глупо, но я давно усвоила – если играть с Охотником в дурочку, его жалость к невменяемой тебе пересилит порывистую злость от проявленного неуважения. Охотник, видимо, вспоминает, что ему еще предстоит конвоировать толпу (почти) безоружных аж до гавани, а потому, недолго помявшись, разворачивается. Я в безопасности, на всякий проверяю, на месте ли мои конечности и не оторвал ли их оскверненный миазмами ветер. – Если попадешь в беду, назови мое имя, – напоследок огрызком бросает Охотник. Еще чего.

***

– Черная армия… Бездны Барон… Я рвано шепчу песню и поднимаюсь со старушечьим кряхтением на нагромождения камней, дольменоподобные, выглядящие, как гномьи домишки, и оборачиваюсь на каждый звук, что страхом колет сердце. – Снова готовят нам царский трон… Гордость, чтоб ее, не позволит мне звать на помощь. За идиотские решения, как водится, расплачиваешься идиотскими последствиями. –но от Цинце и до Лунных Морей… Ветви редких деревьев нехотя, со скрипом, оттягиваются в стороны, чтобы трескуче закрыть проход за моей спиной. – Армия Моракса всех силь-ней… Что-то рукотворное вырастает в поле зрения. Какие-то домашние, прирученные камни, ровной параллелепипедной формы. Руины. Я вспоминала истории, которые про эти руины мне рассказывали в детстве, в частности, мальчишки: они всегда кичились тем, как залезали на руинных охотников и вытаскивали из них шестеренки («тупая девка, это называется “зубчатые колеса”» - сказал один из них, когда я вежливо попросила подержать добычу в руках), которые потом обменивали друг у друга, как карточки «Призыва Семерых». Когда я попросила ребят провести меня к руинам, из них мигом вышла вся дурная самонадеянность. Одного из этих я встретила много позднее, безымянного для меня, но с весьма ярким для понятливо-доходчивых прозвищем Шнырь. Разницу между «шестеренкой» и «зубчатым колесом» Шнырь не знал, но зато с радостью посвятил бы каждого неравнодушного в тонкости различий между «профурой» и «профурсеткой». Шнырь вращался на моей орбите достаточно долго, лишь однажды решившись приземлиться и провести перекрестное опыление. О подразумеваемых материях я в свои двадцать лет даже не смела думать, предпочитая романтике работу. В один серый дождливый день, слезно обещающий быть безмятежным, он подошел ко мне и без приступов сожаления положил руку мне на плечо. – Привет, старуха, как житуха, —сказал он без вопросительной интонации, а от его неумышленной рифмы я скорчилась, как будто он запихал мне в рот лимон. – Все хорошо, вот, болтаюсь тут потихоньку. Что за особенность человеческого разума, даже самого острого – тупиться, как нож, о камень чужой непрошибаемой идиотии? – Что-то не вижу, – сказал Шнырь со знанием дела. – А по мне так я не изменилась совершенно. Что ты имеешь в виду?– спросила я как можно вежливее, потому что неиллюзорное чувство угрозы тогда прокралось в мое сердце. Он смотрел на меня, как на трофей. – Ты обычно такая… – Какая? – я дернула плечом, и его рука слетела. – Ну, придурковатая. Легкомысленная и готовая на всякое. Я посмотрела на идиота исподлобья и сказала: – Мы на похоронах. Кажется, его мое замечание отрезвило. Больше в пределах видимости он не появлялся, и именно в тот день я твердо решила с мужчинами не… Передо мной на расстоянии вытянутой руки замороженным кочаном капусты замерла попрыгунья. Она потряхивает головкой, и с нее прямо мне под ноги сыпется иней. … встречаться. – Мать тво… – речь обрывается ударом в живот, и я лечу на землю. Звезды блестят и множатся в моих слезах – удар выбил из меня все, что можно. Я слышу свист и выставляю руки. Хватаю летящую на меня мразь за стебель, ошпарившись холодом, упираюсь ногами в туловище и швыряю за голову. Она свистит и рыдает по чудовищному, как может только она, а я вскакиваю, не оборачиваясь. Тупым выверенным ударом в спину прилетает сосулька, и я снова падаю. – Ах ты сука чертова, – говорю сквозь зубы, как будто опасаясь невольных осуждающих свидетелей, и с вызовом поворачиваюсь. Шнырь в тот день все же отравил мой мозг, и гнилые его части, насквозь пропитанные матом, теперь периодически вываливаются из меня. Я вскакиваю, тут же пригибаясь, потому что над головой свистит снежок. Кажется безобидным, но прилетев в ствол дерева за спиной, он колется со звучным треском. Я смотрю на нее сосредоточенно, пока один из ее лепестков не вспыхивает, и попрыгунья не заходится в визге, вращаясь на месте. Чжун Ли напрасно журил меня, когда говорил, что я не умею пользоваться Глазом Бога. Я стою неподвижно. Почти с садистским удовольствием смотрю на пламя. Все в поле зрения как будто горит кричаще-оранжевым. Попрыгунья лежит в мокрой пузырящейся траве, плавится и слоится, как переваренная луковица, и я с досады пинаю ее, пока жар покалывает тело. Поднимаю голову и беззвучно для себя ору. Цветут, веером распахиваются языки пламени, что в танце окружили сосны и гнут ветви с сипящие черные спирали. Рогоз буквально плавится в огне, окружая меня кольцом. – Нет, нет, нет, НЕТ! Прошу, не надо! – я вожу руками над ближайшими кустами, а где-то в голове бьется о стенки черепа голос Охотника, нежданного строгого наставника, повторяет опасно опасно опасно опасно опасно опасно опасно опасно опасно опасно опасно опасно, и я в ритм его слогов бью себя по голове. Огонь теперь ползет по рукавам. Боль, что раньше была колючей, почти пустой, сейчас в полную силу огревает мою кожу. Рвет на части. Что-то лопается под рукавами, я машу руками, но смысла нет. Единственная моя надежда блестит в переплетениях кустарников, манит холодной поверхностью, и я с криком лечу туда, пока меня не сносит ударная волна, безжалостно поваливает на землю, так, что я теряю возможность дышать. Я завалена шершавым снегом. Режет хуже огня. Вихри маленькой пурги, что тут неожиданная появилась, спиралями пританцовывают, вращаются и играют между стволами обугленных деревьев. Ветвь дерева, угольная, падает и рассыпается на части рядом с моей головой, но я не могу двигаться. Снова вижу небо, звезды, снежинки, что падают на разгоряченное лицо. Что за хрень? Я приподнимаюсь на локтях, не глядя на руки. Низкая темная фигура в обрамлении вихрей – Ци-ци призраком из зловещей долины надвигается на меня, переступая по ломкой корке льда. – Ты… как ты тут… – говорю я, от сорванного голоса остаются какие-то обрывки букв. – Ху… Тао… – заунывно отвечает девочка. – … я ненавижу тебя. Я постанываю и падаю в сугроб: – Думаешь, я не в курсе? Краешком глаза, рыдая и пытаясь отдышаться, опасливо смотрю на наполовину утонувшие в снегу руки. Что-то красное, в лучшем случае ярко-розовое, болит так, что хочется это оторвать и бросить тут. А было ли такое, что в ритуальном бюро по ошибке кремировали спящих? И просыпались они вот так, в полыхающем закрытом коробе, видели, как кожа слоями сползает и лопается, орали от боли таящим, стекающим к затылку ртом, без сил пошевелиться, чтобы дать своей боли выход в боли иной. – Ожоги… – говорит уныние над моей головой. – Я не пойду, – сиплю я.– Кожа слезет… умоляю, позови на помощь. Мне на лицо падает сиреневая тугая косичка, Ци-ци наклоняется и что-то лепечет, но, когда она касается моей руки я снова кричу, а потом вижу только темноту и ничего больше.

***

Меня будит тяжесть и холод. Что-то лежит на груди и сворачивается кольцами, а когда я пытаюсь это снять, понимаю, что рука как будто коченеет. – Ожоги второй степени лечить просто, – слышу я знакомый голос.

– Значит, моя помощ-щь не нужна?

– Нет. Я занята тем, что разглядываю потолок. Вокруг что-то мягкое, накрахмаленное и хлопковое, а голова лежит ровно между двумя взбитыми подушками с узорами в цветочек. Левая рука поверх одеяла мумифицирована так, что ни кусочка кожи не видно, и пощипывает приятным, успокаивающим холодком. – Тао? – Я не хочу смотреть. – Зря, – слышу я мягкий голос. И этого достаточно, чтобы сдаться: я все же рискую и смотрю на Бай Чжу. Он держит мою руку на сгибе запястья и аккуратно перебинтовывает, эту же руку мое буйное воображение мнило обугленной и черной, как те деревья, но я с облегчением вижу – она всего-то розовая, кое-где алеет, и никакие полоски кожи от нее не отслаиваются и не стекают на пол. – О не-е-е-т, – левой перебинтованной рукой я растираю кое-где почерневшие волокна красной рубашки и те превращаются в пыль. Только вот пиджака на мне нет. Мое смущение, слава камерному свету, остается незаметным. – Твою верхнюю одежду я порезал ножницами. Ее никак было не снять. – Не переживай ты так, это всего лишь одежда, – я стараюсь говорить бодро, хотя голос все же подрагивает. – Я закажу такой же. Уже знаю, где, – к чему весь этот поток оправданий, неужели я сейчас пытаюсь избавить его от чувства вины, которое ему же приписала. И я, к тому же, пытаюсь не визуализировать то, что происходило, пока я была без сознания. – Ну и славно тогда, – он берет мою ладонь и накрывает своей, как будто прячет в створки раковины, а потом кладет мне на колени. Змея, которая пригрелась на мне и прекрасно себя чувствовала на теплом месте, теперь потревожена, ползет по его руке и оказывается на столе. – Своевременная помощь сделала большую часть работы за меня. Надеюсь, ты успела ее поблагодарить? Очевидно, что Бай Чжу я вырвала из заслуженного сна, потому что одет он в бутылочного цвета халат до пят, похожий, скорее, на одеяние кого-то богатого. Того, кто себе может позволить дорогие ткани тратить на не предназначенные для чужих завистливых взглядов одежды. Вопросами субординации он не успел озаботиться. Когда Ци-Ци принесла меня, почти без сознания, и швырнула на его порог, счет пошел на секунды. – Почему Ци-ци одна по ночам бродит по болотам? Когда это делаю я, меня называют сумасшедшей идиоткой, но ее ты за то же самое наверняка назовешь «очаровательным самодостаточным ребенком». – Она может постоять за себя. И я не имею сил и ресурсов следить за ее перемещениями, – Бай Чжу показывает дужками очков в мою сторону. – Да, я забыл упомянуть, что здесь, не считая тебя, еще четверо. Пятый сбежал намедни. Как видишь, я не то, чтобы могу выкроить себе время даже подышать. Не жалуюсь, просто прошу тебя войти в мое положение, – с этими словами он надевает очки и как будто забывает обо мне, посвятив себя книге. Хоть последние его слова были сказаны мягко, как будто оправдательно, я все же ощущаю чудовищный стыд. Если сложить все обстоятельства и посмотреть со стороны, я повела себя, как свинья. – Неужели ты будешь сидеть рядом всю ночь? – виновато спрашиваю я. – Да. Это моя обязанность. Я вытягиваю руки и смотрю на него через рамку из перебинтованных пальцев. Доктор разбит и изморен, веки выглядят так, словно художник-любитель заштриховал их мягким грифелем. Поза расслабленная, как на камерных портретах маслом, а свет от лампады придает теням сонную мягкость. Бай Чжу натурально растёкся по креслу и вот-вот сползет вниз, туда, куда тонкий (и наверняка мягкий на ощупь) шелк тянет его, рухнет на пол и, как фокусник, исчезнет, оставив за собой лишь гору тряпок. Я долго наблюдаю, натянув одеяло до носа: Бай Чжу пытается читать, поправляет очки, и те, неблагодарные, криво садятся ему на нос, а он даже не замечает, потом прячет зевок в широком рукаве, мотает головой, и снова его глаза вяло идут за строкой. Я прикрываю глаза и тут же слышу щелчок – захлопнулась крышка футляра для очков. Бай Чжу кладет в книгу закладку, которая оказывается обрывком телеграммы – ГЛАЗ ЛИЛ ЗПТ ЛСТ САКУРА ВОСЕМЬ ТЧК ВОДА 3 К 4 ТЧК ШАЛФЕЙ ТЧК – и смотрит, наконец, на меня. Я ожидаю пламенную отповедь в стиле Чжун Ли – эти двое обрели неприятную привычку перенимать друг у друга повадки. – Расскажи мне что-нибудь, иначе я усну, – неожиданно просит он, и я оживаю. Поток «чего-нибудь» у меня никогда не кончается, эти истории – как крупицы соли в тех мешках, что стоят в погребе, наверное, у каждой семьи в Ли Юэ. Лучший способ кого-то разбудить – хорошая загадка. Син Цю однажды принес мне книгу, когда я болела и не могла выйти из дома: «Демон в человеческой одежде», история, герой которой бродит бесцельно по Инадзуме, втирается в доверие к семьям, а после кровожадно с ними разделывается. Загадка, из раза в раз задаваемая им себе же, состоит из четырех простых слов: «Как их всех убить?», и решения являют себя калейдоскопом вариаций. Я пересказываю Бай Чжу, напрямую, без съездов с видимой тропы кажущегося линейным сюжета, почти всю книгу, точнее, те огрызки, что запомнила. А запоминать, кроме кровавых и прочих телесно-жидкостных деталей, там почти нечего: не стоит недооценивать любовь инадзумских авторов к раскидистым описаниям природы. – Герой втерся одной знатной семье в доверие. Когда его пригласили на прием, то умудрился убить всех, не вставая из-за стола. В итоге он один и выжил. – Загадка, значит. Он отравил всех, – Бай Чжу попадает в точку, и я улыбаюсь. Белая змея на словах про отравления, вот уж сюрприз, поднимает голову, словно желая что-то добавить. Я бы охотно к ней прислушалась, из нас троих она в этом может считаться квалифицированным специалистом по праву рождения, но Бай Чжу гладит ее пальцем, и она снова прячет головку в кольца и засыпает. – Как именно? – спрашиваю я, стараясь не пустить слезу от умиления. – Добавил яд в общий напиток, не так ли? И выпил его сам, чтобы его не подозревали. – Да, но ушел-то он живым, – я приподнимаюсь на спинке кровати. – Классическая проблема: яд должен быть в напитках, но не должен быть одновременно. – Я могу предположить, что он потреблял яд, повышая дозу, и у него выработался иммунитет, – Бай Чжу потирает подбородок, якобы раздумывая, но на деле в его ехидном тоне я вижу, что эта идея пришла ему на ум моментально и только и ждала, когда покинет его рот. – У меня у самого иммунитет примерно к шестнадцати ядам. – Правда? Это как? Я тоже хочу! Я начинаю подозревать в нашем докторе загубленную чрезмерной порядочностью карьеру искусного отравителя. Бай Чжу выпендривается, как вундеркинд, который в три года открыл для себя нотную грамоту и тонкости игры на гуцинь и теперь развлекает мещан на Бисерном Пароме. Не подыграть ему невозможно, хотя бы в силу полного отсутствия у Бай Чжу себялюбия. Он искренне делится со мной всем, что знает и чего достиг, а уж как на этот ассортимент достижений реагировать – дело мое. – Вы приглашены на дегустацию ядов. Приходите в хижину Бубу за полночь. Так что там про отравление? – Твоя идея прекрасна, но он не знал, что попадет на прием. Он туда попал-то, потому что неожиданно сделал предложение одной из клана. Его не могли не пригласить. Но решение такое изящное… – Какое же? – Он заморозил яд и добавил кусочки льда в напитки! – триумфально восклицаю я, на что он шикает. – Сам он пил залпом. А кучка людей за столом решили весело и задорно «смаковать». Что-ж, неловко получилось. – Это… гениально. – Так же и с похоронами. Напиток – это Мондштадт, а лед – наши традиции. – Мы должны кое-что сделать, – тон его голоса резко твердеет, как будто он все пытался в череде моих ребячеств мягко подвести меня к главному, но в итоге решил рубить с плеча. Я не хочу признаваться, что напряжена. Бай Чжу отклоняется на стуле, исчезает из круга масляного света, а тени сцепляют ладони на месте его лица. Минуту я вижу только дрожащую охру, которая растекается от фитиля и принимает форму складок на его халате. – В чем дело? – Если мы хотим достичь результата, а мы, несомненно, хотим, то я предлагаю заключить контракт. Я тяжело вздыхаю. – Хорошо, кинь свой контракт в угол с еще стопкой таких же, будет время, я проверю. – Этот контракт даже контрактом не назвать, – веско говорит Бай Чжу. – Я предлагаю договориться не врать друг другу. По крайней мере, пока мы оба работаем над ситуацией Генриха и госпожи Ли Сюин. – Ха. Не врать совсем? Ты можешь спросить, чем я занималась вчера весь томный вечер, и я должна ответить, что пинала… – Да, – продолжает тьма на месте лица Бай Чжу. – В случае, если наш клиент «потеряет форму» (как тактично он прячет истинные свои мысли!), ты узнаешь об этом первая, в деталях. Если он пойдет на поправку – то же самое. Ты узнаешь все лично от меня. Так как конечным пунктом его «транзита» все равно являешься ты. – Принято, – говорю я и выставляю мизинец. Бай Чжу снова в круге света, сдувает прядь волос с лица и вопросительно смотрит. Его змеиные глаза блестят бодростью на контрасте с лицом. – Интересно, что ты делать собралась? – Дай мизинец. Он аккуратно берет мой мизинец своим, легкая боль от ожогов покалывает, и он это понимает. Я не могу согнуть палец, поэтому выглядит это так, словно Бай Чжу обнимает мой мизинец своим. – Обмани меня раз – получишь в глаз, – шепчу я. – Обмани меня два – вупи-дуп-ла-ла-ла. – Хорошо, – говорит Бай Чжу, как будто услышал вполне себе членораздельную речь адекватного человека. – Сделка готова. – Игра началась, – говорю я и соскальзываю с кровати под его неодобрительным наблюдением. – Сейчас, спроси ты меня, я ответила бы, что иду заполнять документы для налоговой, потому что, не сделай я этого, есть парочка товарищей, которые мне и ожоги могут поднять на ранг до третьей степени, и еще обморожение подарить, два-по-цене-одного, а потому я удаляюсь. – Налоговая! – Бай Чжу всплескивает руками, как будто окончательно просыпаясь. Я отказываюсь верить, что он забыл. Встаю и как сомнамбула двигаюсь к выходу, даже не понимая, где я: в этой аптеке с извернутым внутри пространством один коридор неизбежно ведет в другой. Уходить отсюда не хочется, особенно когда по стенам гуляет теплое свечение, и лампа за спиной маяком зовет меня обратно в постель пришвартоваться к ножкам и утонуть в одеяле. – Слушай, – оборачиваюсь я. Он удостаивает меня лишь полуоборотом, но не от неуважения, скорее, он выжат окончательно, я это вижу по тому, как книга хитро скользит и пытается сбежать из его руки. Только сейчас замечаю имя на обложке, но удивляться столь горькой иронии у меня нет сил. – Не хочешь отчеты для налоговой позаполнять вместе? Он сонно кивает и произносит: «Конечно, с тобой – все, что угодно».

***

Я несусь по каменной мостовой. Где-то в траве остервенело стрекочут кузнечики. Редкие люди бродят, кто-то запирает дома и тушит свет, отчего дорога впереди темнеет. Неосвещенный, суицидально-мрачный порог «Ваншен» я миную уже с болью в боку. – У вас корреспонденция, – говорит по неизвестной причине бодрствующий Чжун Ли, когда я пробегаю мимо. – Ага, спасибо! Иди спать быстро! – Что с вами? – Чжун Ли замечает бинты и замирает в ужасе. Я выжидаю, наслаждаясь разыгранной мой же комедией абсурда. – С Охотником на Демонов поцапалась, – говорю я и еще долго смотрю на лицо ассистента, запоминая его бесценные эмоции. – Не переживай, он в порядке. А теперь – спать! Он с широко распахнутыми глазами желает мне всего самого наилучшего и послушно плетется в комнату, а я чувствую укол совести. Среди писем на столе почти ничего не стоит пристального внимания: открытка от «нашего дражайшего Чунь Юня» с горячими благодарностями, вежливое напоминание от приснопамятной налоговой, записка от самого Чжун Ли, который извещает меня о том, что выйдет на вечерний променад (как раз когда я чуть не устроила ритуальное самосожжение на болоте), но из важного: письмо Ли Сюин и интересного вида конверт с виньетками, на спиральных волнах которых качаются вырезанные аккуратным ножом для скрапбукинга ветряные астры. Его я открываю в первую очередь. Изумрудные чернила и тонкая вязь рукописного текста. Письмо пропахло мылом и ромашками, а гладкая бумага просвечивает не хуже крыла стрекозы.

Мондштадт, Собор Барбатоса. Директору ритуального бюро «Ваншен», госпоже Ху Тао.

Здравствуйте, госпожа Ху Тао, Мы получили Ваше письмо, которое было направлено напрямую в Собор. Признаюсь, его содержание меня озадачило, и некоторое время я сама думала над разгадкой. К сожалению, в силу обстоятельств и загруженности, я не смогу оказать Вам помощь, как и не смогу посетить Ли Юэ лично в связи с крупной на данный момент загруженностью Собора. Я хотела бы посоветовать вашему клиенту скорейшего выздоровления, однако не стоит уповать на милость Архонтов. Все же, если случится самый неблагоприятный исход, я порекомендовала бы похоронить его у нас. Тот человек, которого вы указали, значится в списках Ордена, соответственно найти ему тихое место на территории Собора для меня нетрудно. Желаю Вам всего наилучшего. Да хранит вас Ветер.

Барбара Пэг, пастор Собора Барбатоса.

Барбара права – это раз. Меня иногда заносит на поворотах, и я склонна драматизировать – два. Ли вскользь упоминали подобный вариант, как Сюин, покидающая мой кабинет (трижды постучав по косяку и задержав дыхание, она после повернулась и как бы намекнула), так и Генрих (который сказал Бай Чжу, что мы делаем из мухи слона). Единственная проблема, которую ни Генрих, ни Сюин не озвучили – долгий путь, который последней предстоит преодолевать с цветами в руках, но, как водится, я недооцениваю окружающих и их совершенные под напором сентиментальных чувств поступки. Второе письмо меня и настораживает, и радует одновременно: Дорогая Ху Тао, Спешу сообщить, что вы с господином Бай Чжу приглашены на семейный ужин. Детали прошу не уточнять, мне самой мало известно об этом событии. Прошу лишь набраться терпения. Вас могут, и я заранее предупреждаю, спросить о прогрессе в организации похорон. Будьте готовы. Дата в официальном приглашении. Ли Сюин. Я переодеваюсь и возвращаюсь в аптеку по темным улицам гавани. Бай Чжу спит на столе, и я расталкиваю его. Он выглядит раздраженным, но, когда видит меня, скупо улыбается и пальцем стучит по папке на столе, которую не пойми откуда успел достать. Я сажусь на пол за его креслом и заполняю документы, сражаясь со сном. Половину я сделала еще на Соленых Землях. Украдкой лизнув один из листов, я чувствую соль на языке. И с радостью замечаю, что Бай Чжу, хоть и вяло, а что-то шкрябает у себя за столом. Всю стопку бумаг моя рука веером бросает на кровать, прежде чем разум темнеет и веки слепляются. Я опускаю голову на сложенные на простыне руки. – Спокойной ночи, – говорю я. – Доброго утра, – поправляет он. – Спокойного утра. Залезать на кровать целиком сил не хватит. Приходится рассчитывать, что Бай Чжу не споткнется об меня, когда встанет. И я уснула бы, подобно тому, как он спит сейчас на столе, тоже с исписанной вусмерть бумагой под локтями, только что-то тревожит мое сердце и не дает заслуженный отдых. Я смотрю, как Бай Чжу еле видимо дышит. Задерживаю дыхание – ничего, как будто передо мной что-то бестелесное и беззвучное. Но все же именно сейчас он живее, чем раньше. Здесь, в комнате, безжалостно штурмуемой сизым утренним светом, звуками соек, комнате, ностальгически пропахшей шалфеем и чем-то морозным, колким, мятой или лемонграссом, он впервые кажется мне близким. «Он сказал это в полусне, не так ли, – думаю я. – А в этом состоянии люди часто по ошибке преувеличивают свои чувства или рассыпаются в неуместных эмоциях». – Не хочешь отчеты для налоговой позаполнять вместе? – Конечно, с тобой – все, что угодно. «Конечно, с тобой – все, что угодно». – эти слова я прикладываю к сердцу, и они, как клеймо, оставляют в нем жжение.