Мертвецов у нас сжигают

Неподъемного вида шкафы подпирают потолок не хуже несущих конструкции. Тяжелые цвета и тени давят, за моей спиной – кадка с сухим черным деревцем, похожим на костлявую руку. Хижина Бубу выглядит, как пыльная музыкальная шкатулка, в центре которой вращается Ци-ци, в погоне за осой забывшая про еще двоих в комнате. Я посматриваю на нее косо, как будто она вот-вот сбежит, хотя не то, чтобы меня это беспокоило. – Зачеркните эту идею, – говорит Чжун Ли. – Она невыполнима. – Нет-нет, ты не понима-а-ешь, – отвечаю я. – Мы сейчас швыряем комья грязи в стену и молимся, чтобы хоть что-то прилипло. Потом будем эти идеи удобрять, совершенствовать! Это – творческий процесс! В нутре аптеки хлопает дверь. Хлопает как-то «вежливо», и я сразу понимаю, кто это, поэтому неосознанно присобираюсь. Виновато двигаю бумаги на столе, раскладываю их солнышком, деловито отхлебываю чай, пока Чжун Ли подкладывает под испачканные перья лист пергамента. Те навзрыд залили столешницу черным, и я, послюнявив палец, пытаюсь оттереть пятна. Мягкие шаги все громче. – Доктор Бай Чжу, мы посовещались, но к выводам так и не пришли. – Печально, – слышу я за спиной голос, легкий и хрусткий, как сахарная корочка. Я не поворачиваю головы, вместо этого целиком посвятив себя случайной книге на столе:

Старикам здесь не место

Фан – бывший работник департамента по делам граждан, а ныне – старец, проживающий на скромную пенсию в деревне Цинце, находит сундук моры, принадлежащий похитителю сокровищ по прозвищу Хавьер. Волк-одиночка, Хавьер работает один, расхищая гробницы и устраняя всех на своем пути. И следующей своей целью он выбрал Фана. – Я могу помочь. Если вы позволите. Все же, речь о нашем общем клиенте. - Волшебно. Язык цепляет, как крючок с наживой, и тянет из толщи повседневности в пучины темной человеческой души. - «Литературный обозреватель Ли Юэ». – Первая идея, что возникла у меня, поначалу показалась разумной. Переубедить Генриха. Но Директор мне ясно дала понять, что этот вариант ее не устраивает. - Не мог оторваться всю ночь. Читал, словно в бреду, а когда сумеречная лихорадка отступила, я очнулся словно в ином мире. - «Журнал ‘Колесница памяти’» – М-м… Я вижу, что тут нарисована схема похоронной процессии. Покажите-ка. Схему изобразила я, на ней кривые палочки-человечки несут добросовестно нарисованный параллелепипед-гробик, рассыпая по пути крестики-сесилии, подписанные, для недоходчивых, «СЕСИЛИИ», да еще и со стрелочкой. Бай Чжу появляется из-за спины, обходит стол, приподнимая брови и глядя на меня – его привычка сидеть на столах смущала как будто даже сильнее, чем поедание супа вилками. Он восседает в кресле, согнав Чжун Ли, и подпирает подбородок рукой. Картина маслом: скучающий аристократ, поддающийся меланхоличным настроениям, оглядывает вотчину. Пугающий мужчина. – Идея была заменить обычные детали традиционных похорон чем-то из Мондштадта. Сесилиями, например. А потом мы его кремируем, и когда я говорю «его», я имею в виду Генриха, – тихо говорю я. – Похоже на… – Бай Чжу тянет слова, как резинку для волос, и будто не до конца понимает, что собирается сказать. – … кхм, скажем так, если на Новый Год мы будем запускать воздушные шарики вместо фонарей? Это по-прежнему наш праздник, просто на него накинули тряпочку с надписью «Одобрено лично Барбатосом». – Поразительно точное наблюдение, – говорит Чжун Ли. – Директор также предлагает сначала закопать гроб, а потом выкопать и сжечь. – Или провести ритуал по-нашему, а потом похоронить его в землю, не жечь, – говорю я, наклоняясь и подтягивая съехавшие гольфы. – Да, но разве госпожа Ли Сюин не давала четкие указания по кремации? – Чжун Ли оживает, перебирает исписанные листочки и смотрит на Бай Чжу в поисках поддержки. Потом тяжко вздыхает и прикрывает глаза. – Что же касаемо остальных идей, лучше сами прочитайте, – «остальные идеи» он произносит с еле слышимым презрением, как будто речь о каких-нибудь мертвых крысах, которые я в один чарующий день натаскала ему под дверь. Я снова смотрю на стол. Хаотичные записи кружат спиральками и перетекают друг в друга гибридными словами, как на доске «Словодела», в кутерьме предложений часть огорожена чернильными овалами с пометкой «Лучшие идеи». Вот и они: 1. Заменить цветы на сесилии, как символ Мондштадта. 2. Закопать гроб, откопать и сжечь. 3. Опустить подожжённый гроб в землю. 4. Позвать для церемонии пастора из Мондштадта. 5. Надавить на семью Ли, чтобы они позволили клиенту уйти с миром, а не с очередным неразрешенным семейным конфликтом. Четвертая идея – моя любимая, я даже писала письмо на адрес Собора Барбатоса и со дня на день жду ответа. Идея была с фанфарами разбита Чжун Ли дня два назад, когда я рискнула ее рассказать.

***

Я распахиваю двери, из-за чего что-то за ними печально звенит. – Чжун Ли, идея! – Да, – отвечает тот, даже не поднимая взгляд. Разложенные край к краю стопки бумаг перед ним прижаты громоздким пресс-папье, которое я вижу впервые. В смете не значится. – Мондштадские традиции! В Ли Юэ, не так ли? Если бы мы могли нанять пастора из церкви Барбатоса, который провел бы церемонию на нашей территории… – Неплохая попытка, – он смотрит, наконец, но я не вижу одобрения. Только раздражающее терпеливое снисхождение. – Однако вы не учли кое-чего. Церковь Мондштадта – некоммерческая организация, которая существует за счет пожертвований. Для нас это проблема, не так ли? – Потому что… тогда мы не имеем права принимать от заказчика оплату ритуальных услуг и просто потратим силы на, по сути, благотворительность. Чжун Ли кивает, довольный: – Направление мысли верное. Я закрываю двери так осторожно, что их скрип длится добрую минуту.

***

Я живо воображаю, как прямо сейчас монахини Собора в змеином кружке хихикают над письмом, писклявым тоном зачитывая предложения, пока одна из них записывает под диктовку ответ с дипломатичным, пассивно-агрессивным отказом. – Подытоживая, итога у нас нет, – тускло говорю я. И тут Ци-ци издает протяжное «о-о-о-о», пока оса с боем выбирается из ее кулачка и как пьяная кружит у пола. Она смотрит на дверь за моей спиной, которая была закрыта, а теперь зияла чернотой неосвещенного коридора. В проеме – мужчина, вяло опирается на косяк, как гвоздем прибитый, словно ноги его не держат, и, если кто-то его не подхватит, он драматично рухнет лицом вниз. Молчание. – Здравствуйте, – только и говорит Чжун Ли, и говорит осторожно, потому что опасаться есть чего. Мужчина словно не мог решить, какой у него возраст: полупрозрачная маска сорокалетнего сердцееда на лице юноши. Высокий, но сгорбленный, он разминает руки вращательными движениями, сцепив их в замок, и я замечаю, как двигаются на тыльной стороне ладоней крупные выпуклые вены. Волосы цвета мокрого песка зачесаны явно в спешке и походят на камышовое поле. Глаза пустые, стеклянные: можно подумать, что таксидермист-маньяк под шумок подкинул в хижину Бубу свой новый «шедевр», и я понимаю, почему Чжун Ли так напряженно подбирал слова. Легкая щетина, которую я замечаю, только когда он вразвалочку подходит к столу, как герой дамского романа – харизматичный Мистер Классная Фамилия – и в его ленивых движениях виден юношеский вызов, какая-то не успевшая спрятаться молодость. – Не имел чести познакомиться, – он выдает сарказм прокуренным вязким баритоном, и будь я лет на пять младше, тут же сошла бы с ума и укатила с ним в закат. – Обсуждаете мои похороны? Клиентоориентированность ритуального бюро Ваншен только что потеряла десять очков репутации. – Вы можете ходить сами? – спокойно спрашивает Бай Чжу, поднимаясь с кресла. Я тоже встаю на ноги, стыдливо соскальзывая со стола. Чтобы увидеть лицо Генриха, мне приходится задрать подбородок. – Да, вроде как, – Генрих вращается на месте, раскинув руки от локтей, и с мнимым удивлением смотрит на Бай Чжу. – Но по какой причине вы этого не делали? Вас сюда несли… – Мне дали четкие указания, – Генрих наклоняет голову и смотрит теперь на меня. – «Постельный режим». Я его добросовестно соблюдаю. А теперь, вау, сам дошел, потому что хотел у вас воды попросить. Ваша маленькая ассистентка мой стакан заморозила. Оса ее сильно напугала. Я в пьесе. Я в пьесе, поставленной запойным «зеленым» драматургом, который в буйном цвете молодости мнит себя гением сюжетных ружей, пока ему на ухо поет серенады юношеский максимализм. Генрих тем временем уже берет со стола нож для писем и критически оглядывает наши записи. Кончиком ножа он цепляет бумажки и откидывает их в стороны, емко комментируя все мои заранее обреченные идеи задумчивым, как будто сонным, голосом: – Нет. Нет. Бред. Дорого. Феерическая идиотия. Это что? – он накалывает на нож рисунок с СЕСИЛИЯМИ и выставляет передо мной. – Вы вообще знаете, кем работаете? – Директором похоронного бюро! – с вызовом бросаю я, внутри сжимаясь: что-то в этом мужчине давило на меня, хотелось свернуться на полу и умолять пощадить. Так он смотрел на тебя, небрежно бросал презрение тебе в лицо, как перчатку, а потом вновь скучающе переключался на объект обсуждения. – Да… погодите, вы? – Самооценка, вслед за Клиентоориентированностью ритуального бюро, летит вниз с высоченной скалы. – Ладно, разбирайтесь с этим сами, – Генрих отмахивается от нас и идет прямо на выход. – Вернусь нескоро, если вообще вернусь. Если умру по дороге, я вам все сказал. Доктор Бай Чжу напряжен, я замечаю, и как будто готовится к стратегически выверенному прыжку. Потому что смертельно больной мужчина убегает из больницы, да и потому, что Генрих, если уж на то пошло, забыл отдать свои больничные одежды и не надел обувь. Чжун Ли, чин чинарем, терпеливо ожидает, когда эта мизансцена завершится. Мы с Бай Чжу смотрим друг на друга, я безошибочно считываю эмоции на его лице: страх, раздражение, еще примесь неуместного любопытства. – Вы за водой пришли, – Бай Чжу пытается вразумить своенравного мужчину, а я машинально выставляю руку. Не стоит сомневаться в порядочности нашего доктора, это так, но вдруг... – Передумал, – Генрих на пятках (босых!) разворачивается и шлепает по каменной лестнице. Снова молчание, нарушаемое только осиным печальным жужжанием. Бай Чжу роняет голову на грудь, вздыхает, а потом как ни в чем не бывало, выпрямившись, идет обратно к столу. Я не решаюсь следовать за ним. Стою, как дура, пока стыд покалывает щеки. Не хватало еще с виноватым видом стоять перед своим ассистентом. Недавно Янь Фей рассказала, что кто-то из конкурентов называет меня "пигалицей" и "абсолютно неконкурентоспособной горластой особой", я тогда от сплетен отмахнулась, а вот теперь они вернулись: жужжат в голове и как сумасшедшие кружат спиралями. Чжун Ли нарушает неловкое молчание: – Вы не понимаете мондштадцев. Ему с нами попросту тесно. Понимаю, на самом деле. Венти однажды добрые полчаса занимал меня историей посещения Нефритового Дворца: после того, как счет в ресторане перевалил за сумму в его кошельке (то есть за ноль моры), он сиганул из окна, и, слава Барбатосу, его подхватил ветерок на подлете к каменной мостовой. Свобода (от денег) и отвага (жертвовать жизнью, чтобы не платить) – с таким любой мондштадтец будет солидарен. Мы сидим еще долго. Сначала загораются и тухнут новые идеи, а потом Бай Чжу исчезает в одной из своих потайных комнат, пять минут слышны позвякивания, и он выносит чайник с сервизом. Так беседа попросту перестает быть деловой. От душного запаха травы и крепкого зеленого чая (по цвету - черный, кто знает, сколько ложек Бай Чжу положил туда) меня так разморило, что я позволила себе сесть на ковер, скрестив ноги. Ци-ци куда то пропала. Я выхожу из хижины затемно, собираясь вернуться; не сделай я этого, там бы и уснула, в тепле, накачанная травяным чаем. Я сажусь на нагретые ступени, стараясь не думать ни о чем, развязать узел мыслей, чтобы потом связать его заново, нормально. Колонна справа расплывается в туманном фонарном сиянии, но я вижу – к ней приставлено что-то высокое и человекообразное, оно вяло шевелится, а накинутая на него легкая ткань небрежно повязана и чуть колышется. "Фигура знакомая, – говорю я себе. – И по какой-то причине у меня возникает желание ее пнуть". Да. Точно. Причина, кажется, есть. – Знаете, что моей жене сказали другие ритуальные агентства? – Генрих опускается до доверительного шепота. – «Пусть не артачится». Это про меня. Пусть примет уже наши традиции, кем он себя возомнил вообще? – Грубо, – я встаю и упираю руки в боки. – Конечно, вы правильно сделали, что к нам пришли. – Я лично к вам не приходил. Если и приду, то вперед ногами. Заранее простите за невежливость. Я хохочу, он отклоняет голову назад и вторит мне смешком. – Но никто не делал, как вы. Неужели придумать все эти идеи – первое, что вам в голову пришло? Разве вы не собирались, как остальные, просто лишний раз пнуть мою жену и указать ей, где мое место? – Нет. А должна была? – Вы либо психопатка, либо человек из другого мира, – Генрих потягивается, я замечаю, что лицо его на мгновение скосило, от боли, вероятно, но в размытой игре света и тени он ловкостью заправского фокусника это прячет. – А в гавани жизнь прямо кипит... – А вы зачем вернулись? Разве не сбежали? – Я побег из аптеки репетировал, теперь пора исполнять, – Генрих заговорчески подмигивает. – Шутка. Я книгу забыл забрать. Он не дает мне ответить и ловко минует ступени, широкими шагами переступая по три, а то и по четыре. Я слышу недовольный возглас, сухой упрек (это генрихов бархатный баритон), а после сам Генрих выходит из аптеки, довольный, и триумфально потрясает книгой. На обложке надпись: «Старикам здесь не место». Генрих чинно сходит по ступеням, погони не намечается, а он напевает: "Из двух великих культур я хочу сделать одну, ну-ну," – у подножия лестницы задирает голову, обмахивается книгой, мнется и неуверенно сворачивает налево, скрываясь в сутолоке. А он – душка. Свободолюбивый нахал, самоуверенный, надменный, но все же – душка.