Пролог
22 января 2025 г., 00:42
Я себя виноватой не считаю, а это уже шестнадцатое письмо.
Мой лучший друг, наш общий знакомый, он имел неосторожность подразнить тебя однажды. Все тогда посмеялись: «Она ведь все делает, как хочет, она такая». Тебя предупреждали, по большей части невербально, тонко и не всегда доходчиво, мы с ним, привыкшие все понимать и безошибочно читать друг друга, заочно в своих мыслях наделили этими чертами и тебя. Зря. Ты привык верить словам и от людей ждал прямолинейности. Получай.
Я полагалась на твоего Адепта. Она сказала, что в этом ничем не обязывающем мимолетном контракте мелким почерком внизу страницы не указано такое условие, как «моя смерть». Это даже контрактом тяжело было назвать – минутное помешательство и громкое слово, так, для проформы. Ты меня знаешь, как никто другой, и, к несчастью, слишком хорошо, чтобы опасаться. «Неужели, - сказало что-то внутри тебя. – она любит меня сильнее жизни?»
Когда умер... ты знаешь, о чем речь, я себе места не находила. Смерть никогда не тяготила меня: моя, чужая, обходительное к ней отношение давно превратилось в ремесло, а значит дело не в ней, а в том, что я не успела сделать до ее неизбежного прихода. Я не выполнила обещание, от моих клятв исправиться, от моей заявленной надежности просто отмахнулись, как обычно отмахиваются от пустой болтовни.
Я хочу рассказать еще одну историю. Месяц назад, когда всю мебель вытащили из аптеки, когда ее всю отряхивали от пыли, и тогда же, когда я относила твои старые книги на благотворительную ярмарку, мне пришло озарение (ты помнишь этот день, потому что в стопке книг с дырявыми страницами случайно заприметил корешок «Земли кладбищенской» - ты оставил закладку в виде гербария на предпоследней главе – но я уже скрывалась за арочным проходом, а ты не решился кричать или просить кого-то догнать, просто доверил все переменчивой судьбе и мне). Тогда я еле поставила книги на расставленные полукругом на площади столики, потом замерла, и только когда кто-то вежливо попросил отойти, поняла, где я – свет, просеянный сквозь облака, лениво опадающие листья, а вокруг меня – такой удушающе-пугающий контраст – звуки, гомон, суета и жизнь, кипящая и никогда не прекращающаяся. Все вокруг были так счастливы, но сами не понимали, в чем причина. Я подумала: а если сейчас упасть на пол и зарыдать…
Я ведь и правда дура. Ты никогда не распространялся о себе, и я продолжу корить себя за излишнюю самоуверенность в области умения подмечать детали. Твои глаза фиолетовые. Были такими, пока не исчезли все, кто еще мог это помнить. Так странно получается. Твоими глазами на меня смотрел вовсе не ты. Тогда я собралась с духом и вернулась к тебе, мысленно подметив, какое же занимательное наблюдение сделала, и как же несвоевременно. Первым, кого я увидела в проеме аптеки, был ты. Хмурый. А я снова была счастлива. Ты сказал: «Все в порядке», хотя я видела по «твоим» глазам, что сделала что-то неправильное, что все не так. Не настолько «не так», как сейчас, а как будто произошло некое досадное недоразумение, не стоящее, как ты рассудил, глядя на меня, небольшой ссоры.
Семь дней назад я сделала то, что сделала, а последнее, что помню перед наступлением темноты – твои фиолетовые глаза, глядящие с любопытством, одобрением, или же с полным неверием: «Она опять делает все, что хочет». Мысль, что пронеслась в голове: «Я дура. Я ошиблась. Это и правда конец». И хоть мы всегда готовим себя к тому, что будет, подготовка эта дает лишь две вещи: осознание предстоящего и беспокойство за него, но не решение.
Мой лучший друг, тот самый – как же мы могли его забыть? – обзавелся несносной привычкой поддевать тебя и смотреть, с какой неожиданной стороны ты явишь себя; так бывает, когда друзья и не полагают о таящемся в ком-то из них потенциале для романтических взаимоотношений хоть с кем-то, и это укоренившееся представление выходим им боком. Он сказал тебе:
– Ты не друг, ты – всего лишь возлюбленный.
Ты расстроился, и хоть я пыталась защитить его: это все – действие алкоголя, он не ведает, что говорит, ты настоял на том, что он впервые в жизни был прямолинеен. То, через что мы просеиваем наши слова, тонет в алкоголе. Он ревновал тогда, конечно, но в то же время всегда мыслил иными категориями. Поэтому мы с ним и подружились. И я всегда разделяла эти его широкие взгляды, разделяла долго и не понимала, почему друзья видят в этом такую проблему. Пока не встретила тебя, конечно.
Мы с тобой это обсуждали, рассматривали со всех сторон, честно пытались. «Ты просто такая» - давно уже не оправдание, не защищай меня больше, хорошо? Я ведь хотела избавиться от дурного влияния, о чьем разрушительном воздействии и не полагала.
Стихи, которые я читала тебе, сидя на полу возле кровати (ты в приступе жара мог и не понять, что это был не сон) – он их написал. Тебе. Просил об этом не рассказывать. Я нарушаю очередное, данное кому-то важному обещание.
Ты придешь ко мне, когда остынешь. Я знаю, что ты думаешь, я знаю, что ты сделаешь. Ты не такой уж скрытный и непонятный человек. К твоему несчастью, я знаю тебя так же хорошо, как ты знаешь меня.
Что-то я расклеилась совсем. Не хочу видеть тебя в слезах, когда ты вернешься. Давай я закончу чем-то хорошим.
Передавай своей маленькой ручной богине приветик от меня, хорошо? Я знаю, что нам запрещено общаться, но через третье лицо не считается, так что побудь моим глашатаем, солнце. Я ведь немного скучаю по ней, сильнее, чем хочу признавать. Иногда я вспоминаю, как намеренно не придавала значения ее подшучиваниям надо мной, ее ядовитым комментариям, только потому, что тебя они забавляли. А иногда я воображаю, как наступаю ей на голову, медленно прижимая ее весом к каменной плитке, как слушаю медленный треск ее черепа, как ее хвост в агонии хлещет меня по щиколоткам. Если так подумать, держать её от меня подальше было лучшей твоей идеей.
А все, что стоило написать с самого начала: я думаю, ты сделал бы все то же самое для меня. Недоверчивый, жертвенный лицемер.
