Мертвецов у нас сжигают

– Мне сказали, что с таким может помочь только Директор Ху Тао. Я сижу на столе и обновляю черный потрескавшийся лак на ногтях, а когда женщина решается говорить, чинно убираю флакон, не закручивая кисточку, и смотрю прямо на нее. На ее лице молодость и мягкий цвет неуклюже смешали со старостью, так ее лицо потянуло вниз от видимого горя, что под глазами лежат почти черные росчерки морщинок. Хотя другие ко мне обычно и не приходят. Друг другу нас не представили: мой подчиненный в прихожей пытается растормошить какого-то бледного и заторможенного малыша, я вижу это через щель в прикрытой двери, так что приходится делать все самой. – Как вас зовут? – Можно просто Сюин. Ли Сюин. – фамилия распространенная и теряется, как капля в реке. – Так трудно найти ритуальное бюро здесь, вы бы знали. – Я здесь живу, так что «не знаю». Вы не отсюда? – Нет, мы из деревни… – С каким «таким» вам может помочь Директор Ху Тао? – говорю я и наклоняюсь, как будто собираюсь передать ей все секреты Цисин. – Хороним кого угодно. А за дополнительную плату еще и «когда» угодно. И если сверху добавить, можем вас лично поставить в очередь. – Ох, спасибо, – не в тему говорит Сюин голосом, из которого выжали все оттенки. – Моя проблема очень специфичная, и все ритуальные бюро, в которые я обращалась, меня даже не дослушали, а когда узнали, что мой муж жив… Жив? Все ритуальные бюро? Дамочка не просто имеет наглость намекать мне, что мои услуги у нее не в приоритете, она еще и напрямую говорит, что клиент в любой момент может передумать. – … то меня отправили сюда со словами, что именно Директор Ху Тао мне поможет. Я складываю руки в замок и опираю подбородок, пока игривая часть моего разума бросает мне вызов: ни разу не моргнуть во время ее речи. Поэтому я приопускаю ресницы. Должно быть, выгляжу уставшей, готовой свалиться со стола, но Сюин это не смущает: ее разум гуляет где-то в туманных аллеях между скорбью по дорогому спутнику жизни и несущественными теперь бытовыми неурядицами, которые от обстоятельств ощущаются только острее. – Итак, позвольте рассказать все от начала до конца. Мой муж умирает. Но он пока что жив, однако я не знаю, когда он перестанет им быть. В смысле, живым. Я не думала, что мне когда-нибудь придется такое говорить, простите, я не привыкла, – говорит Сюин с лицом и интонацией риелтора, который всего-то обеспокоен скрипящей половицей. – Вас мой рассказ может запутать, а я излагать мысли не умею, заранее прошу меня простить. И она рассказывает историю, достойную дамских романов, бульварных пьес и, вероятно тех семейных историй из разряда «хотите узнать, как мы с вашим отцом встретились, так вот». Мы имеем дело с керамистами, династией ремесленников, которые обжигают в печах голубые глазурные тарелки и прочую ломкую муть (у меня была такая, Чжун Ли приобрел без моего ведома, а через неделю я ее разбила). Генрих, наш клиент, приехал в Ли Юэ давно, года четыре назад, и сразу устроился к Ли в мастерскую. Сам Генрих из Монштадта, как я поняла по имени. «Сирота безродный, – как говорит отец Ли Сюин, Ли кто-то-там. – Если посмеет сделать тебе предложение, дочурка, то будет брать нашу фамилию». Я представляю это: старик, приосанившийся, гордо задирает подбородок и делает широкие жесты руками. – Мы сыграли свадьбу. Потом Генрих заболел, и сейчас не может не то, что работать, но и двигаться, – продолжает Сюин, пока ее голос тухнет и сыпется, как песок в часах. – Мне сказали, что он едва ли выживет (тут я не выдерживаю и моргаю). Ему нужно будет организовать похороны. Чжун Ли заходит в кабинет, словно в свой собственный, и проходит ко мне нарочито медленно, почти крадется, как будто Сюин в любой момент вспорхнет в окно. – Итак, – Чжун Ли удостаивается любопытного взгляда, и Сюин продолжает чуть увереннее. – Мой муж нуждается в похоронной церемонии. Когда… если его не смогут спасти врачи. – А в чем проблема-то? – спрашиваю я хрипловатым от молчания голосом. – Видите ли, он не из Ли Юэ. В Монштадте свои правила проведения похорон, которые здесь просто нельзя соблюсти. Но! – На мое возражение она дерзко поднимает руку, призывая меня помолчать, и мне даже не приходится изображать искреннее удивление. – Моя семья настаивает на том, что раз уж он «пустил корни» здесь, принял нашу фамилию, это значит, что он наш. И хоронить его мы будем по нашим традициям. Мой муж не согласен. Он хочет, чтобы его похоронили по традициям его родины. Но свою последнюю волю он пока что не задокументировал, так что… Я хочу сделать вывод, но глядя на Чжун Ли – опущенная голова, палец у подбородка, что-то бормочет – понимаю, что нет, не хочу. Если мой ассистент задумался, значит, он нашел какое-то двойное дно в этой истории. – Мы подумаем, – говорю я. О да, мы еще как подумаем. Этот мандраж, что я испытываю, схож с тем, что чувствует сыщик, идущий по следу преступника. Вот-вот на горизонте призывно замаячит эврика, лишь бы не спутать ее с простым проблеском зари. «С таким может помочь только Директор Ху Тао». – Мы будем верить в скорое выздоровление вашего мужа, госпожа Ли Сюин, – говорит Чжун Ли своим сводящим зубы приторно-вежливым тоном. – Было бы целесообразнее поговорить с ним лично. – Да, это значит, мы принимаем заказ, – возникаю я. – Лично поговорить! А стоит ли нам упоминать, кто мы такие, или придумать себе альтер-эго? – Лучше скажите, что вы из министерства по правам граждан, что нужно проверить его прописку или документы, там… он очень нервничает, когда дело касается смерти. А потом как бы невзначай заведите диалог про культуру… А она не промах! Этой женщине место в разведке, где-нибудь в заброшенных храмах допрашивать беглых фатуйских рэкетиров, никак не среди глины и осуждающих скрепных родственников. – Да, я уже это вижу! – с излишним энтузиазмом говорю я. – Мы спрашиваем, есть ли у него прописка, ведь лицом он не похож на местных, после кто-то с таким ностальгическим флером спросит, мол, эй, а как там Мондштадт, похорошел ли он при нынешнем Магистре? Он отвечает гипотетическое: «Ах, мой город всегда прекрасен, а как славно у нас хоронят людей, лучше, чем здесь, это уж точно!» Слово за слово, мы его переубеждаем. Чжун Ли бросает мне колкие упрекающие взгляды, каждый из которых с успехом просвистывает мимо моей головы, любых доводов здравого рассудка и норм морали-нравственности. С таким же успехом он мог бы швырять дротики в пушинку одуванчика. Сюин кротко кивает на мои слова. Малокровный ребенок, этакий белесый призрак, теперь не в прихожей, он держится за косяк двери и пустым взглядом без признаков интеллекта осматривает ряды колумбариев на полке справа. Я машу ему рукой, но без толку. Ситуация абсурдная. Как будто актеры на сцене все поголовно забыли свой текст. – Я все пытаюсь понять, как вас отблагодарить, – говорит Сюин. – Меня все слали в Мондштадт (скажу от себя – звучит, как оскорбление), никто не готов проводить похороны на наших условиях, – она поворачивается с Чжун Ли, который давно перехватил эстафету «привлеки внимание ребенка» и теперь что-то неслышимо говорит ему губами. – Спасибо, Господин Ху Тао. Я давлюсь смехом. Чжун Ли делает очередной предупреждающий взгляд в голову. Сюин впервые выдает больше одной эмоции: замешательство схлестывается со стыдом на ее лице. – Простите? – Госпожа Ли Сюин, мой ассистент не посчитал нужным представиться? – Нет, – говорит Чжун Ли. – Простите мне эту оплошность. Я посчитал нужным сразу же сопроводить вас в кабинет Директора. Он называет свое имя. Паззл в голове женщины видимо складывается. Она смотрит на меня добрые полминуты, прежде чем выдвинуть предположение. Я опережаю ее мысли, спрыгиваю со стола и протягиваю договор. «Оказание ритуальных услуг», стандартная процедура. – Директор Ху Тао – это я. Сюин помнется и неуверенно подпишет договор, а я на кроткий миг буду довольна собой. Если бы я знала, в чем она расписывается на самом деле, не была бы так рада. Для трех человек, двое из которых сейчас в этой комнате, этот контракт станет головной болью на весь последующий месяц.