В доме на холме

      Перестав чувствовать собственное тело, перестав ощущать биение сердца, перестав слышать, как воздух выходит из легких, Гарри превратился в ничто. В одно большое, плотное ничто, края которого разрастаются, охватывая и его жизнь, и несколько других жизней.       Гарри — течение реки Темзы, Большой Каньон в Аризоне, жерло вулкана на острове Кракатау. Гарри — сплошная гематома, открытая рана или же выращенный в искусственном пузыре мальчик. Его мысли — дикий песок пустынь Иордании, что не пересыпать за век; льды арктической пустыни с самым засушливым климатом.       Гарри везде. Гарри нигде: все и ничего одновременно.       Он сосредотачивается на открытой банке колы в руке, расщепляется под звук лопающихся пузырьков. Хлопает крышка бензобака.       — Не голоден? Я взял нам сэндвичей, — Сириус машет упаковками, — если этикетка не врет, то мы не сдохнем до того, как доедем до места.       — Класс, спасибо.       Гарри садится на переднее сидение старого пикапа, откидывается в скрипучем кресле. Выдыхает.       Еда — такое же топливо для организма, как и сон, как и несколько других важных вещей, от которых тошнит сильнее, чем от запаха бензина или выкуренной за раз пачки сигарет. Гарри знает, что поесть необходимо, но ему проще свыкнуться с прилепленным к позвоночнику желудком, чем поверить этикетке на сэндвиче с заправки в глуши.       — Не ворчи, — Сириус садится, закрывает дверь, — еще я взял чипсы.       Из колонок звучит старый рок, до этого царапавший нервы, и губы сами шепчут в унисон с AC/DC: «I'm on the highway to hell. No stop signs, speed limit, nobody's gonna slow me down, like a wheel, gonna spin it». .       Солнце пробивается сквозь верхушки деревьев, ласково касается виска, щеки, трепещущих век, пока машина не выруливает на двухполосную дорогу через лес. Гарри слегка отодвигается от окна, блокирует дверь нажатием на кнопку.       По ту сторону мельтешат дубы, клёны и ясени. Сливаются в пятнистое полотно, если не задерживать взгляд. Стоят хаотичными, таинственными рядами. Гарри сглатывает: между ними жухлая почва, гниющие листья, трупы мелких животных, которых настигли лисы или барсуки, и насекомые. Очень много насекомых.       В одном из научных журналов, лежавших в больнице, Гарри вычитал, что если комары не будут ничем заражены, то примерно восемьсот тысяч смогут выпить всю кровь. Двадцать тысяч пауков способны обмотать паутиной с ног до головы одного взрослого человека так, чтобы тот задохнулся, а чтобы умереть от яда пчел, необходимо чуть больше тысячи двухсот укусов.       В этом лесу, если прикинуть, каждого вида наберется достаточно, чтобы его убить. Так медленно и мучительно.       Гарри кидает взгляд между деревьев, пытается зацепиться за одну из сотни мельтешащих точек — ту, куда не пойдет человек и где не слышно даже дыхания ветра. На мертвую пустоту, которая колышет волосы на загривке. Рассматривает пятно на стекле и вздыхает: из машины когда-нибудь все же придется выйти.       Он смотрит на дорогу, ногтями впивается чуть выше локтя — со стороны Сириуса открыто окно, и табачный дым трогает придорожную зелень. Делает музыку громче, чтобы заглушить шелест листвы, погасить вибрацию воздуха.       — У Def Leppard однорукий барабанщик, ты знал? И все же, как же он может отыграть! Ва-а-у!       Гарри отстраненно кивает.       В том же или уже другом журнале он прочел, что шестиглазому песочному пауку — опаснейшему из существ в мире — не нужно охотиться, не нужно бегать и загонять, ему не нужно выслеживать. Песочный паук закапывается в песок и выжидает — до полугода — пока не схватит и не впрыснет яд, который переварит жертву изнутри.       Как же здорово, что песочные пауки не водятся в Англии.       — Я говорил, что уже несколько раз ездил в дом? — кричит Сириус.       Гарри делает музыку тише, просит его закрыть окно, спрашивает:       — Что?       — Я был в доме. Помнишь, мы говорили о ремонте и всем таком? Так вот, дел там — хоть жопой жуй. Сначала нужно будет сделать самое крупное: проверить трубы, электрику, прочистить камин.       — Я ничего не смыслю в ремонте, Сириус, я уже говорил.       — Знаю-знаю, пацан, но, как я сказал, работы много, а ты, вроде, можешь держать лом или молоток, а?       Гарри пожимает плечами, открывает пачку чипсов. Если все лето пройдет с молотком в правой руке и ломом в левой, он точно сорвется и кого-нибудь убьет.       — Предлагаешь мне быть вешалкой для… — морщится, — инструментов?       Он смотрит на этикетку с изображением румяного бекона на фоне картофеля. Откладывает пачку и запивает отвратительный химозный вкус остатками колы.       — Предлагаю найти точки соприкосновения или типа того. Я не заставляю тебя помогать, ладно? Типа, я не хочу быть таким вот строгим опекуном, который обяжет работать. Ты можешь разобрать… Мм… Хлам? Уверен, в доме до черта хлама. Можешь то тут, то там подлатать обои или что-то покрасить.       Сириус, держа запястьями руль, вытаскивает сигарету из пачки, кидает ее на приборную панель. Прикуривает.       — Может, поможешь привести в порядок спальни? Пыль протереть, полы помыть и натереть их мастикой. Ну, — он пожимает плечами и только сейчас приоткрывает окно, чтобы выдохнуть. — Друзей позови на лето, развлечетесь. Как их звали? Рона и… Рона…       Гарри, приподняв бровь, смотрит на шевелящиеся губы. Сириус не может вспомнить даже по слогам: «Гео… Гара…», кидает жалостливый взгляд и ведет плечом.       Его тяжело винить за то, что он не помнит имя его лучшего друга. Винить Сириуса — это все равно, что пинать беззащитного щенка.       — Гермиону.       — Ф-у-у-х, спасибо. Мне даже теперь как-то неловко.       Гарри не поддерживает его нервный смех.       — В целом, лето перед поступлением вышло бы славным. Никаких строгих взрослых, на несколько миль вокруг тоже никого. Вечеринки хоть с утра до ночи! О, еще знаешь, вы бы могли найти что-то ценное или типа того. Заработать на ярмарке в городе.       За окном все еще течет лес. Дорога временами ухабистая, и Гарри соврет, если скажет, что не укачивает. Тошнота оседает на дне желудка, и до зудящих легких хочется курить.       — У Гермионы поступление, — говорит отстраненно и задумчиво, — вряд ли у нее будет время навестить меня этим летом, — поворачивается. — Она очень серьезно относится к учебе…       Сириус сжимает губы, но его лицо все равно выглядит саркастичным.       — Я серьезно. Она помешанная. Возможно, она бы поехала в библиотеку Ватикана вместо поступления, но точно не в гребаный Литтл-Хэнглтон!       — А что насчет Рона?       — А Рон… Что насчет Рона? У Рона поступление, да и не поедет он без Гермионы.       — Ну, что это за херня, пацан? Друзья — это все равно, что семья. Они просто обязаны быть рядом после того, что произошло.       Сириус кидает быстрый взгляд в зеркало заднего вида, прокашливается.       — В общем, я к тому, что телефонный провод уже подключен. Работает с перебоями, конечно, куда же, вашу мать, без этого, но связаться с ними необходимо. Знаешь, сказать, например, что ты в порядке.       Гарри не реагирует. Смотрит на раскачивающейся ароматизатор, на магнитолу. Туда, где должен быть горизонт.       Сириус продолжает:       — В конце концов, я за любой досуг. Вечеринка, покер, виски. Единственное, о чем я должен предупредить, это не ходить в подвал. Надеюсь на твое благоразумие, а то помню себя в твоем возрасте, ха! Все, что угодно, лишь бы в жопе зудеть перестало. Не хватало еще, — хмыкает, — чтобы пол под тобой провалился.       Губы едва размыкаются, но Гарри все равно не успевает сдержать смешок, низводящий всю тираду Сириуса на уровень стенд-апа с шутками про дерьмо.       — У меня такое чувство, — говорит он с ухмылкой, — будто я уже под ним похоронен.       Тишина звенит натянутой леской. Вид мрачнеющего Сириуса на долю секунды чиркает порезом душу, и Гарри делает музыку громче, чтобы тоскующе не проболтать что-то типа «извини, я не хотел» или «я не это имел в виду».       Будет выглядеть глупо, потому что Гарри хотел и потому что имел в виду именно это.

***

      Они проезжают знак указателя: налево «ЛИТТЛ-ХЭНГЛТОН, 2 мили», направо «ГРЕЙТ-ХЭНГЛТОН, 5 миль». Сворачивают и уходят вниз.       Гарри разминает шею, выключает музыку. Говорит только для того, чтобы разбить молчание и напряжение, — закопать их под толщей влажной земли.       — Есть ощущение, что указатель рассыпался бы от прикосновения?       — Мм, — Сириус выкидывает окурок на дорогу. — «Идите нахуй» четко посередине видел?       — Ага, — Гарри складывает руки на груди. Приоткрывает окно со своей стороны. — Дружелюбно, однако. Что дальше? Факелы, вилы, комбинезоны?       — И маски, как у кожаного лица. На заправку не заходим: выследят.       Гарри давит смех рукой. Вдоль склона стоят каменные дома с высокими заборами и цветущими садами, за ними возвышается лес — высокие макушки деревьев почти не пропускают света.       Спустя время они проезжают сверкающую, начищенную, как новый фунт, табличку: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ЛИТТЛ-ХЭНГЛТОН. НАСЕЛЕНИЕ 2388 ЧЕЛОВЕК», и Гарри вместо упадка и захолустья, которые представлял, видит ухоженные улицы, невысокие дома в три-четыре этажа. Магазин одежды, лавки с продуктами, указатели и светофоры. Спрятанный от чужих глаз мир. Ленность, впитавшуюся в асфальт.       — Вау.       — Не ожидал, а?       — Думал, это будет деревня или поселок, а здесь так… Миленько. Знаешь, Литтл-Хэнглтон не звучал обнадеживающе.       — Тоже сомневался, пока сюда не приехал в первый раз, но ты еще дом не видел. Он здесь са-а-а-мый представительный, — Сириус распрямляет плечи. — Раньше жили аристократы, сейчас — мы. Круто, да?       — Там наверняка кто-то умер.       — Во всех старых домах кто-то сдох, пацан. Этот — не исключение.       Несколько поворотов, дорога прямо. Останавливаются на светофоре, и Гарри наблюдает за игрой двух мальчиков с мячом на тротуаре, наблюдает за людьми, которые снуют по переходу.       Они проезжают школу, библиотеку, здание муниципалитета с темной черепицей и белым фасадом, сад перед которым может посоревноваться с садами замка Драммонд. Паб «Висельник», «Сладкое королевство. Шоколад, мармелад, конфеты» и «У Спраут. Только свежие цветы и растения».       Видимо, Сириус решил устроить экскурсию.       Снова несколько поворотов, на последнем Сириус притормаживает и указывает Гарри в его окно:       — Смотри, во-о-н там на холме, видишь? Наш дом.       Гарри приходится вытянуться вперед, чтобы разглядеть вдалеке хоть что-то, но он видит только темную высокую точку, а рядом — сплошные полосы.       — От дома до центра несколько миль, и нам придется ездить на машине, но можем купить тебе велосипед, если хочешь.       — Мы же ненадолго, — Гарри пожимает плечами, — нет смысла в лишних тратах.       — В теории да, но…       Гарри поднимает бровь, выставляет вперед подбородок.       — Но?       — Как у отца было, не помнишь? Сроки стоят одни, по факту — как придется. Лично я рассчитываю все доделать в конце лета, продать — в середине осени. Как я понимаю, в этом году ты не собираешься никуда поступать. Поездишь со мной, — Сириус удобнее устраивается в кресле, чешет нос о плечо. — Научишься чему-нибудь. Может, втянешься.       Пальцы с кольцами стучат по рулю, Сириус сглатывает несколько раз, пытается улыбнуться — уголки губ то поднимаются, то опускаются.       Гарри фыркает и отворачивается.       — В любом случае, мы же что-нибудь придумаем, да? Джеймс часто говорил, что из любой ситуации всегда есть выход.       Они выезжают из города, и дорога снова ведет через чертов лес. Гарри, сжав руками плечи, смотрит в окно и ищет. Ищет любые признаки жизни в глубине: поцелуи ветра на листьях, резвящихся белок, лис, но видит только пустое мертвое ничто, и оно — пульсирующее и завывающее — сплетается с дырой в груди.       Посмотрите, я могу просунуть руку через себя, а вы так можете?       — Да, — в итоге отвечает он, — придумаем.       Гарри поворачивается, и губы кривятся в улыбке. С протяжным скрипом и титаническим усилием, будто старые ржавые механизмы.       — Я люблю шахматы. Рон всегда меня обыгрывал.       — Терпеть не могу шахматы, но я знаю отличный рецепт от похмелья… И у меня есть кувалда. Некоторая рухлядь падет жертвой нашего веселья.       Гарри думает, что, возможно, стоит себя перебороть и затеряться среди деревьев. Спрятаться в лисью нору, подравшись с животным за территорию, и уснуть, пока другое дикое животное не растерзает его в клочья.       Был Гарри Джеймс Поттер, а станет мясом, вывалившимися кишками и литрами крови.       — Спасибо, Сириус, — говорит он. — За все.       — Это меньшее, что я могу для тебя сделать.

***

      Первое, что Гарри видит, стоит подъехать к дому, — кованый с острыми пиками забор, оплетенный разросшимся буйным плющом. Он пялится на него, не моргая, пока в голове проносятся картинки из фильмов про старые дома. Когда глаза начинают слезиться, часто моргает и жмурится, смахивая морок наложенной пленки.       Над забором видна только крыша с темно-бордовой, где-то совсем черной черепицей, несколько дымоходов, а вдоль него стоят высокие хвойные деревья.       Сириус сворачивает к открытым воротам и плавно въезжает на территорию.       — Здесь есть люди, смотрители, — поясняет он, — несколько поколений уже работают. Купил землю с людьми и продам тоже с людьми.       Гарри смотрит на потертую временем красную, почти выцветшую кладку фасада, которая в тени леса кажется болезненной и серой. Прищурившись, замечает на стенах поросший мох, ветви сухого дикого винограда. Под самую крышу над крыльцом разворачивается окно, похожее на глубокую пасть адской гончей, на черное пятно, поглощающее свет. За забором — на мили вокруг — все тот же лес.       Тени от деревьев падают на боковую часть двора, и чем ниже будет солнце, тем больше мрака поглотит цветущие клумбы, дорожки и искрящуюся зелень.       — Звучит отвратительно. Мне стоит их освободить?       — Я шучу, пацан, расслабься. Они отказываются покидать это место. Ухаживали за домом все то время, когда здесь никто не жил. Э-э, лет двадцать? Или типа того.       Гарри трет лицо, кладет ногу на ногу и потягивается. Спрашивает:       — … так что мне нужно знать о доме?       Под колесами перекатывается гравий.       — Ты очень вовремя.       — Ну, я серьезно!       Машина останавливается у крыльца, глохнет мотор. Сириус чешет костяшкой начало брови, хватает пачку сигарет с приборной панели, берет себе одну, а вторую — протягивает Гарри.       — Предположительно дом построен в конце девятнадцатого века.       — Предположительно?       Гарри прикуривает от своей зажигалки, прячет ее в задний карман и открывает окно. Первая затяжка спускается по горлу легким покалыванием. Голова кружится.       — Точную дату постройки не нашли ни в архивах, ни в документах. Он просто типа, бам, и появился. Местные рассказали, что им рассказывали уже умершие родственники, что дом строился для жены одного магната.       — Так это получается… Старый Викторианский особняк?       — Не совсем, — Сириус хмурится, прикусывает щеку. — Сложная форма крыши, две маленьких башни; высокие, но узкие арочные окна по бокам относятся к этой эпохе, но вот крыльцо… Смотри, — указывает пальцем, — центральное, с прямыми углами и колоннами. В Викторианскую эпоху так не строили. Это, скорее, Георгианская. И по первому этажу, — ведет вдоль окон, — квадратные окна с панелям и полная симметрия…       — То есть ты не знаешь?       Сириус поворачивается, подмигивает.       — Найти дом, построенный на рубеже эпох, Гарри, это чудо. Ты еще не был внутри, так что… Да и вообще. Я еще не разобрался в планах, но, думаю, что второй этаж достраивался через несколько десятилетий после первого.       Сириус пожимает плечами, делает последнюю глубокую затяжку, прежде чем кинуть бычок в пустую банку из-под колы.       Гарри всматривается в окна, в мох между кирпичами, задумчиво кусая заусенцы.       — Я думал, что Лили научила тебя различать основные элементы архитектуры.       При звуках ее имени сердце покрывается инеем. Гарри кидает недокуренную сигарету в банку, отвечает ровно, потухшим голосом:       — Викторианская архитектура включает элементы разных стилей… Готика, барокко. Георгианский более легкий и минималистичный — рококо, классицизм и так далее. Тебе достаточно?       Скрип двери пускает мурашки по плечам, и Гарри выходит из машины быстрее, чем у Сириуса находятся слова и смелость — он остается внутри, нервно теребя грубую джинсу на бедрах.       Хлопает дверь.       Цокот едва слышно слетает с губ. Гарри делает несколько шагов вперед, растолкав камушки по дороге. Прислушивается к шелесту листьев, вникает в вибрацию воздуха. Выдыхает.       Гарри семнадцать. Он не разбирается в стилях, не разбирается в ремонте или реставрации так, как разбирались родители. Гарри семнадцать, и он думал сдать экзамены, поступить на то, на что хватит денег, и съехать. Отрываться на вечеринках, выкрадывать Рона из-под опеки Гермионы и тащить его в спортивные бары. Красить лица в цвета английских футбольных клубов, гулять по Шафтсбери авеню настолько пьяным, чтобы не чувствовались ноги.       Он думал, что жизнь только-только начинается. Его жизнь, необремененная ночными криками и тонной лекарств, что распихана по углам. Больше не было бы ни странных историй, ни приступов, ни вечного вопроса, звучащего, кажется, чаще дыхания:       «Ты приняла таблетки?».       Гарри спрятался бы в четырех стенах с плакатами Nirvana и Green day. Спрятался бы за фанатизмом «Manchester United», ненавидящих лягушатников; за учебой, работой, за чем угодно, лишь бы больше не смотреть в тусклые зеленые глаза.       Прятаться больше не нужно, но хочется сильнее, чем всю жизнь до этого.       Сириус выходит из машины, начинает молча раскручивать тросы брезента, под которым спрятаны вещи.       Здесь действительно чистый, свежий воздух, сочетающий в себе запахи сырости и прогретой земли. Гарри смотрит в безоблачное небо, разминает шею до хруста, хмурится. Поворачивается — едва уловимо тянет гнилью: так пахнут забытые в погребе клубни картофеля.       Он крутит головой, обходит клумбу, залезает под машину.       — Пацан, ты чего?       — Здесь кто-то сдох.       Сириус цокает и, кажется, закатывает глаза. Гарри поднимается, вертится, но источник уловить не может — новый порыв майского ветра приглаживает ему волосы.       — Мы уже обсуждали, что здесь умирали люди.       — Да я не об этом, — он чешет лоб, пальцами забирается под очки, чтобы надавить на веки. — Кажется, мне нужно поспать.       — Хорошая мечта, — смеется Сириус, — иди сюда. Забираем шмотки, жрать и исследовать дом. Спать по расписанию.       — В девять вечера?       Он пожимает плечами.       — Как получится.       Гарри вешает рюкзак на плечо, а спортивную сумку с футболками, бельем и двумя теплыми толстовками — через. В руки берет два объемных пакета с продуктами из Вейтроуз, тащится к крыльцу.       По обеим сторонам у двери в высоких вазах с вензелями застыли мертвые цветы, над головой повис фонарь с резными уголками. Под окнами пышут жизнью лохматые, пышные кусты, и на контрасте с ржавым орнаментом повторяющихся завитков на двухстворчатой двери шевелятся волосы на пояснице. У дверных молотков открытые пасти клыкастых змей.       Не дожидаясь разрешения, Гарри толкает дверь плечом, и резкий протяжный скрип разносится, кажется, на мили. Он смотрит в сторону машины, в которой копается Сириус, ждет несколько секунд и заходит внутрь.       Это не первый переезд. Не первый и, кажется, не десятый. Все детство Гарри провел в похожих домах с мраморными полами в холле, с центральными лестницами из темного дерева, с люстрами — такими большими, что обходишь стороной.       Холл этого дома такой же роскошный и необжитый: вдоль светло-зеленых стен свалены коробки, валяются тряпки, которыми обычно накрывают мебель. Пахнет затхлостью и плесенью.       Гарри делает несколько шагов вперед, стаскивает сумки в центр и оглядывается: слева и справа от лестницы закрыты двустворчатые двери, над ней — такое же, как над крыльцом, окно с фальш переплетами. В углах пылятся винтажные вазы и столики; в углублениях стен на невысоких колоннах позируют статуи.       Скрип двери, тяжелые шаги — эхо отскакивает от потолка. Сириус ставит сумки рядом, кладет руку ему на плечо:       — Ну-с, добро пожаловать в новый дом.       Гарри делает несколько шагов вперед, вертит головой в разные стороны, выказывая заинтересованность больше, чем строптивый порыв скинуть руку и огрызнуться.       Новый дом. Вашу ж мать.       Это должно звучать как что-то хорошее, как что-то надежное и крепкое. Без привкуса золы на кончике языка и без боли, сдавившей горло. У Гарри, действительно, новая жизнь, новый опекун, новый дом в новом городе и гребаный лес на ближайшие мили вокруг. Для него «добро пожаловать в новый дом» звучит разбитым стеклом, звуком выстрела, который вышиб мозги. Первый шаг к принятию, и он же — к гибели.       Гарри сжимает кулаки, дышит через раз, игнорируя ноющий желудок.       — Ничего не поделаешь, — отвечает невпопад.       Сириус за спиной молчит, топчется и лезет в сумки.       — Ты, наверное, голоден. Давай закинем вещи и пойдем что-нибудь перекусим, хорошо?       Выдох в холле, пусть даже тихий, все равно слышен — шуршание пакета пропадает на секунду, погружая их обоих в непереносимую тишину. От неясного, острого взгляда жжет лопатки.       Гарри поворачивается. Спрашивает:       — Куда ведут двери?       — О! — оживляется Сириус. — Вон там, — сидя на корточках, указывает пальцем, — столовая, сразу же за ней кухня через стену, но вход туда только с задней части дома.       Гарри хмурится.       — Это как?       — За лестницей, — кивает, — длинный коридор. Направо несколько комнат и туалет. Там же дверь в кухню, а слева — вход в библиотеку, вроде. Так, а вот та дверь, — разворачивается все также на корточках, указывает на противоположную дверь от столовой, — там зал и гостиная.       — Понятно.       Гарри забирает рюкзак и сумку.       — Тебе нужна помощь вот, — обводит пальцем, — с этим?       — Ну, если ты не собирался помочь мне с дюжиной бутылок пива, то пока нет.       — Ладно. Спальни?       Сириус хлопает себя по коленям, подскакивает. Тянет:       — Спальни… Предлагаю жить в хозяйских, окей? Я просил мистера Флитвика позаботиться о том, чтобы нам было, где спать, когда приедем. Это налево, — показывает рукой, — заходишь в коридор и слева две комнаты, выбирай любую. Ну, — хитро улыбается, — если тебе нужно, конечно, быть от меня подальше, то направо к гостевым. Правда, пыли там, наверное, просто дохуя.       — Славно, — Гарри кивает. — Пойду кину сумки и поедим, а то еще немного и придется жрать дерево на стенах.       — Даже не думай! Это дерево старше нас обоих, отнесись к нему с почтением.       Гарри прикусывает губу и вздыхает. Пальцы зарываются в волосы, тянут до боли, чтобы он смог хоть немного прийти в себя. Решает: выдержит еще минуту, а потом — останется один.       Театрально кланяется.       В проходе между этажами стоят старинные часы с маятником, статуя девушки в углу с лицом, какое бывает перед смертью от ужаса.       — Мы что, живем в гребанном музее?       — Уважение к дому, Гарри!       — Ладно-ладно.       Гарри поднимается по чуть стертым ступеням на второй этаж. Здесь за счет двух больших окон намного больше света, чем в холле. По потолку ползет лепнина, на стенах — зеленые узорчатые обои и светильники через каждые несколько ярдов.       В конце коридоров с арочными проходами витражные стекла. Под ногами скрипит паркет, и статуи снова встречают его у входа в хозяйское крыло.       Гарри останавливается, прислушивается: не слышно ничего, кроме фальшивого напева песни Стинга. Ни ветра, ни переклички труб. Тихо так, что становится не по себе. Он идет к спальням, выбирает дальнюю комнату — сбоку по ручке двери ползет потускневшая змея.       Открывает дверь.       — Вау.       У стены стоит широкая кровать с тяжелым темно-зеленым пологом; два окна с видом на передний двор, у которых на настенных подхватах зависли шторы. Резной комод, два кресла с узорной обивкой напротив друг друга и зеркало с напольной подставкой — кажется, с той же рамой, какая у зеркал в холле.       Гарри бросает вещи у входа, ногой прикрывает дверь. Выдыхает. И вместе с выдохом, кажется, из него выходят силы, которые он собирал последние месяцы. Делает несколько шагов в сторону кровати. Садится. Заваливается на бок.       Пахнет, кажется, еще хуже, чем на первом этаже: ненадобностью и потерей. Нос щекочет пыль, и Гарри трется им о покрывало. Шепчет себе: «Не смей, сука, рыдать». Даже если хочется так сильно, что отдал бы за это остаток жизни.       Он перекатывается на спину, упирается кроссовками в изножье. От углов балдахина из темного дерева ползут рунические узоры.       Когда он был маленьким, их переезды были утомительными, но веселыми. Гарри обожал суету — сам выбирал комнату, сам раскладывал вещи по полкам и шкафам, и сейчас тоже — то немногое, что привез с собой, нужно по-быстрому раскидать. Позаботиться обо всем заранее: где прачечная, где ванная, где, в конце концов, ему можно курить.       Гарри не делает ничего. Его мысли тянутся безвкусной жвачкой, и глаза жжет так, будто туда попала тлеющая бумага.       Важнее всего, решает он для себя, снова научиться жить, а вещи могут так и остаться в сумке. Даже если постель последний раз меняли несколько десятилетий назад — Гарри с этим справится. Он был готов спать на могилах, так что пыль и грязь его совсем не волнуют.       Сириус что-то кричит — его твердый голос слышно из приоткрытой двери. Гарри садится, разминает шею и поправляет волосы. Улыбается. Выходит из комнаты самым обычным человеком, даже если в мыслях продолжает считать часы до остановки сердца.

***

      Они обедают наскоро приготовленной яичницей, банкой тушеных бобов и литром кофе на двоих. Сириус спрашивает о школе. Спрашивает, как они познакомились с друзьями, какие планы — чего бы он, в общем, хотел для себя в будущем. У Гарри жуткое дежавю.       Он отвечает, жуя втрое дольше обычного: требуется время на другие ответы, помимо «не проснуться», потому что это пресно и чересчур драматично.       Рассказывает, что Гермиона и Рон были его одноклассниками, а подружились они на фоне общей ненависти к другим ребятам, которые их задирали. Сначала он сдружился с Роном — еще в первом классе, потом — вместе защитили Гермиону.       — Гермиона — умнейшая женщина, — говорит Гарри, неловко споткнувшись на слове «женщина».       Странно воспринимать друга по половому признаку, даже если она объективно женщина и считает себя таковой.       — Очень трудолюбивая, но дотошная. С ней невозможно обсуждать политику или религию: она убежденная атеистка, но Гермиона умеет рассказывать о культуре и о музыке так, что невольно начинаешь восхищаться кубизмом в живописи.       — Ты ее очень любишь, — замечает Сириус и играет бровями.       Гарри закатывает глаза. Думает, что использовать «убийственный взгляд», с которым справлялась только мама, не будет. Прорычать рычащее «отвали» или что-то в таком духе тоже не выход. Он должен научиться справляться с желанием превратить улыбающееся лицо собеседника в кровавую кашу за безобидную шутку.       Это ведь Сириус, и он пытается.       — Люблю, — на выдохе, — но не так, как ты думаешь. Она хороший друг и навсегда останется только другом.       — Ладно, маленький врунишка, я тебе верю, а что насчет Рона?       Гарри рассказывает, что Рон рыжий и что семья у него тоже вся рыжая, с милыми веснушками. Рон любит клетчатые рубашки, шахматы и Гермиону. Гарри рассказывает, как он несколько лет наблюдал за формированием нежной привязанности между ними, и был для обоих подушкой безопасности, в которую плакали попеременно, — то в правое плечо, то в левое.       — Рон обожает спорт и болеет за Ливерпуль, хотя, говоря откровенно, он просто любит матчи, энергетику и готов назвать чемпионов мира по футболу в алфавитном порядке или по дате рождения. Именно благодаря ему я тоже полюбил пинающих мячи мужиков.       Когда кофе заканчивается, Сириус предлагает обойти первый этаж, чтобы Гарри мог ориентироваться.       — Если что, я куплю рации. Будешь вызывать меня на помощь.       — Я тебя сейчас ударю.       Сириус смеется и закидывает руку ему на плечо, чуть прижимает к себе. Некоторое время они просто идут, и Гарри рассматривает зелень переднего сада через стекла, стыки в паркете и картины на стенах: Вальпургиева ночь; стая собак в охоте за размытой фигурой; скрытые капюшонами лица перед алтарем.       Сириус сильнее сжимает его плечо, останавливается. Смотрит в глаза так преданно и неуверенно, что сжимается сердце. Почти трескаются кости. Гарри не по себе.       — Я никогда не смогу заменить его, пацан, да и не хочу, если честно. Но я очень хочу, чтобы мы подружились. Поможешь мне в этом, ладно?       Требуется время, чтобы понять, осознать: сказанное — не попытка задеть и уж тем более не попытка схватить его за шиворот. Боль от потери все еще течет по венам кислотой, и образы недавних похорон всплывают в мыслях. У Гарри сводит челюсть: очень сильно сжал, чтобы не сорваться. Ему необходимо вспомнить, каково это — быть нормальным человеком. Не наорать, а кивнуть. Вытолкнуть сквозь зубы глухое «Спасибо».

***

      На первом этаже в левом коридоре несколько комнат: зал со старым накрытым роялем, колоннами и внушительной люстрой; гостиная с вычурными диванами, которым, если верить Сириусу, больше пятидесяти лет.       — Гарри, ты только посмотри на них! Обивка почти как новая!       В стене большой камин с каменными изображениями драконов и змей.       — Короче, — Сириус подхватывает его под руку и ведет к одной из стен. — Вот здесь раньше была дверь, но ее замуровали. Оттуда можно было пройти в библиотеку напрямую, но теперь… Придется вернуться в холл или же, — хитро прищуривается, — дойти до конца этого коридора, повернуть направо и обойти с задней стороны.       Гарри приподнимает бровь, но решает ничего не говорить о планировке.       — Веди, — кивает, — как считаешь нужным.

***

      В библиотеке у стены несколько кресел с резными ножками. Шкафы, полные книг, почти достигают потолка. Камин; винтовая лестница, ведущая в очередной арочный проход.       — Возможно, — говорит Сириус, — здесь когда-то были окна, но их могли замуровать во время введения налога. Расскажу, как гляну в чертежи. Ох, и лестница!       Он подходит к ней, давит всем весом, и та неприятно скрипит.       — Христа ради, Гарри. Не суйся наверх, пока не починим ее, лады?       — А что там?       Сириус пожимает плечами.       — Комната. Возможно, вход в башню или в кабинет. Мистер Флитвик очень просил быть осторожными здесь, потому что к лестнице никто не приближался очень давно.       — Ты от него все это знаешь? Ну… Что здесь было замуровано и все такое?       — Йеп, а сейчас мы пойдем в оранжерею. Она за главной лестницей.       Гарри остается в комнате еще несколько минут, смотрит наверх — парапет лестниц украшен металлическими розами.       — Не отставай, пацан!

***

      Мутные окна едва пропускают свет. Оранжерея маленькая, несуразная, и без цветов очень похожа на комнату для кремации. На стене висит ржавый секатор, под столами — дырявые ведра.       — Все растения погибли. Садовник говорит, что в доме вообще цветы погибают первым делом.       — Почему?       — Да хер его знает. Здесь долго жили, я имею в виду поколениями, в пятидесятые, а после — только несколько семей, видимо, не успевших вырастить свое или убившие чужое. Я не спрашивал. Последнее, что мне нужно сейчас — думать о том, почему тут нет растений, а не о проверке всего дома и не о подготовке его к продаже.       Гарри кивает. Будь он на месте Сириуса, возможно, тоже бы не вдавался в подробности. В этом бизнесе некогда смотреть на дома, чтобы восхищаться. Главное в нем — не продешевить.       Они выходят на задний двор, гравий шуршит под ногами. Обходят заднее крыльцо со столбами из красного кирпича.       — Беседка выглядит почти новой, — говорит Гарри, — по крайней мере, в сравнении со всем остальным.       — Да она осталась от прошлых владельцев. По рассказам смотрителей эта пожилая семейка любила барбекю. Представляешь, как бы такой самодеятельности удивились первые владельцы.       — О, да. Любители завитушек и цветочков были бы в ярости от жареного мяса. Что стало с последними владельцами?       — Умерли от инфаркта.       Гарри останавливается.       — Что? Оба?       — Сначала муж, а жена, видимо, не смогла оправиться. Остановилось сердце или типа того.       — Типа того?       Они обошли весь задний двор, посмотрели на кусты голубых высоких цветов, на деревья, стоящие за каменным сараем с инструментами, старым детским трехколесным велосипедом и ужасно грязной электрической газонокосилкой.       — Слушай, — утомленно вздыхает Сириус, — по закону я обязан отчитаться только о тех смертях, которые могут повлиять на решение покупателя. Если они не спросят, я не скажу, кто здесь сдох, как давно и сколько их было. Запрос в местный участок не делал — сужу по рассказам смотрителей. Тут не жил никто очень давно.       Сириус подходит ближе.       — Гарри, этот дом — произведение искусства, ты видел лепнины на потолках? А статуи? А сохранившийся со времен постройки паркет в комнатах и гостиной? Привести дом в порядок, починить крышу, убрать протечки и прочую хероту, продать и все. В этом и есть суть моей работы, а ты, — Сириус щелкает его по носу, — любопытный до трупов пацан, должен хорошо провести время и восстановиться, понял?       — Звучишь жутко помешанным, — кривится Гарри, — но план неплох. Еще будут приказы, сэр?       Сириус хмыкает, вытаскивая из пачки сигарету.       — Будут, щенок. Ужин за тобой.

***

      Гарри уходит к себе ранним вечером. Он почти не спал в машине — будили копошащиеся между ребер черви. Переезд, долгая дорога, кажется, вымотали его так, что он даже не спросил менял ли кто постельное белье. Одним движением скидывает тряпки с мебели: со шкафа и комода. Складывает их в углу.       — Хоть и пожалеешь о бардаке, но это будет завтра, — говорит себе.       Из сумки достает только зубную щетку, пасту и чистые трусы, но в ванную так и не идет. Гарри садится на кровать, стаскивает покрывало и раздевается. Кидает все на пол. Чувствует себя так, будто из него высосали жизнь — ту часть, что днем еще трепыхалась. Он ложится лицом в подушку и кутается в одеяло.       Несмотря на то, что окна так и не открыл, а комнату так и не проветрил, — в этом доме просто чертовски холодно.