В доме на холме

      Гарри умывается ледяной водой и проклинает всех, кого может вспомнить: от греческих богов, которых проходили в школе, до суперзлодеев из вселенной DC. Сириуса — просто за компанию, потому что ни с богами, ни со злодеями он завтракать не будет.       Щетка царапает десны, и так сильно хочется смыть гнилостный налет на зубах, что почти вибрирует в скулах. Стоит ему сжать или разжать кулаки, от боли сводит руки. Гарри трет ладони друг о друга, зажимает щетку между щекой и челюстью, чтобы растереть пальцы и переключиться с мысли: «Куда бы ударить, чтобы окончательно доломать эту блядскую систему труб?».       Ночь была плохой. Он так замерз, что выполз из-под кокона из пледа и одеяла, на ощупь нашел рюкзак и достал толстовку. Утром же думал, что задохнется, потому что воздух был удушающе-спертым: вся спина, лоб и, казалось, даже ладони были мокрыми от пота.       Гарри убирает щетку, вытирает рот рукой. Стискивает зубы, прежде чем зачерпнуть воды и протереть подмышки и шею.       Он просыпался среди ночи несколько раз, лениво смотрел в прорезь штор на тусклый лунный свет, закрывал глаза — дремота наваливалась толщей снега. Гарри снилось, что он проснулся, а, просыпаясь, думал, что все еще спит.       Ему снились лесные массивы. Бесконечный лиственный лабиринт с переплетением сухих корней под ногами; вязкие трясины болота, пропитанный гнилью воздух. Он тянул руки к свету, когда тонул. К серебряной пыли, которая кружила в воздухе, а вокруг — плясали собаки; черные, как остывший уголь. Они рокотали:       «Шесть. Семь. Восемь. Не увидеть тебе осень».       Гарри смотрит на себя в отражении зеркала. Растягивает дубовыми пальцами кожу под глазами с веточками воспаленных вен. Хлопает по щекам, говорит:       — Проснись уже!       Мутная пленка на глазах отделяет его от мира, отталкивает действительность на несколько футов — так видится земля через мутное стекло третьего этажа. От резной ручки на двери ванной, от витража в их коридоре, едва пропускающего свет: желтые, зеленые, красные стекла; сюжет — на дереве за обе руки подвешена голая фигура.       Гарри быстро переодевается в чистую футболку, накидывает сверху фланелевую рубашку — кончики пальцев до сих пор холодные и неживые. Он открывает окна: вонь невыносимая. Как будто пыль, пот и плесень смешались и цветут в углах ростками аморфофаллуса — самого большого растения в мире.       Гарри выходит из комнаты, закрывает дверь и по привычке из другой жизни прислушивается: не слышно даже пения птиц.       Небольшой холл второго этажа с видом на передний и задний дворы залит раскаленными лучами солнца. Гарри зевает. В проходе арки цепляет тряпье, которое укрывает статуи, делает несколько шагов вперед — и оборачивается, когда на полу стихает шорох.       Справа стоит дева с трещиной, пересекающей глаз и щеку, в ее руках — несколько ветвей с острыми иглами; слева — горбатый мужчина. Его толстые пальцы правой руки растопырены на животе, второй подбородок — гладкий, выделяющийся — закрывает часть шеи с морщинами.       Гарри смотрит на парочку и выгибает бровь. Фыркает:       — Произведения, мать его, искусства.       Обе статуи на подставках, выше его на голову. Гарри подходит к каждой, чтобы рассмотреть маленькие потертости, тесанный камень на щеках. Уплывающий уголок глаза на женском лице; неровность края там, где на руке другой статуи отсутствует палец.       Часто в домах, в которых он бывал, скульптуры были копиями древнегреческих или римских мотивов, эпохи возрождения, и на них хотя бы приятно было смотреть. Никогда не забудет, какую порку ему устроил отец за то, что он нарисовал на мраморном лице черные усы перманентным маркером, — так же, как показывали в мультиках.       Гарри бросает тряпки у входа: надо будет спросить Сириуса, что с ними делать. Бодро спускается по ступеням и вмиг замирает.       Цепляется рукой за перила.       Неясное, тревожное чувство растет между ребер, как страх приближающегося цунами, — соленые капли впитываются в кожу, и волосы как будто уже намокли. У Гарри закладывает уши; боль в висках вибрирует заведенным мотором газонокосилки. Икры и заднюю сторону бедра покалывает, словно он долго сидел без движения, — так тихо кричат сокращающиеся мышцы. Он прикусывает губу, сжимает кулак. Оборачивается через левое плечо.       Пыль на свету переливается картинками калейдоскопа, солнце ласкает столетний паркет.       Гарри крепко держится за перила, другую руку прижимает к груди: сердце бьется заведенной игрушкой. Дыхание тяжелое, загнанное, как у подстреленного кролика. Он смотрит на неподвижные статуи, следит за отсутствием движений так, будто вот-вот придется убегать. Мир искажается, дергается. Растворяется, как слои сигаретного дыма, и ему кажется — всего на секунду, — что каменные лица дерганно поворачиваются, пялятся, пока крошки мрамора с их шей катятся по полу. Гарри делает медленный выдох и не слышит собственного дыхания: воздух поглощает вакуум.       Замедляется время, и он застревает в гудящем, пульсирующем пространстве.       Неразличимый, едва слышимый шепот ползет за ухом нитью муравьев.       Внезапно часы пробивают двенадцать, и картинка — или то, что он видел, — взрывается, сыпется осколками под монотонный звон. Гарри вскрикивает. Оборачивается.       Качается маятник.       Гарри, так и не отцепившись от перил, встает на колени, потому что ноги ослабли. Лоб упирается в металлическую розу балясины, и боль ее лепестков чуть притупляет разогнавшуюся панику. Он откладывает очки трясущейся рукой, ею же вытирает лицо, щиплет себя за щеки, а потом кладет все еще холодные пальцы на веки.       «Хорошо, что рядом нет Сириуса, — думает Гарри, — девчачий крик он бы не забыл».       Гарри задницей отползает к стене, зацепив по пути очки; опирается на нее спиной, а ноги вытягивает вдоль ступени. Заполошное сердце бьется в горле, кровь наплывами штормовых волн ревет в ушах. Гарри прижимает пальцы к глазам и дышит — дышит так, как учил школьный психолог: делает носом вдох, выдыхает через трубочку губ. Медленно, наполняя легкие воздухом — густым и кислым.       Он не поворачивается. Убеждает себя, что никаких взглядов — даже если их чувствует — нет.       В новых домах с ним всегда были они: кошмары, бессонница и фантазийный морок. Мама говорила, что кошмары и сны у особенных детей очень яркие — настолько яркие, что они способны пробраться в реальность. Из раза в раз повторяла:       «Они уходят. Не переживай, ведь сны — это всего лишь сны, а то, что ты видишь, не всегда является правдой, Гарри. Надо уметь отличать одного от другого. Ты более чувствительный, чем другие, это нужно просто принять».       На первом этаже хлопает дверь, кричит Сириус:       — Это ваша работа! Приезжайте сегодня, и мне насрать, сколько это займет времени!       Гарри расслабляет сжатые ладони — глубокие вмятины ногтей неприятно зудят, проступают на коже пунктиром. Он скрещивает ноги и смотрит в потолок, по периметру которого расцветает узор лепнины. Вокруг люстры рисуются фактурные планки.       Гарри не признается Сириусу, но признается себе, что чертовски рад слышать его громкий, недовольный голос.       — Слушайте, это какой-то гребаный бред, — продолжает Сириус, — я плачу деньги не для того, чтобы тратить время на эти споры...       Гарри опирается на стену, плечами ползет по ней вверх. Ноги все еще неприятно дрожат, и он поочередно сгибает каждую. Трясет ими, как будто чем-то таким простым и привычным можно скинуть остатки морока.       — И чего ты ожидал? — бурчит под нос.       Статуи на своих местах, как стояли несколько минут назад. Возможно, как стоят уже сотню или чуть больше лет. Обычный холодный камень в необычном исполнении — да и кто говорил, что искусные творцы не сумасшедшие? Чтобы создать что-нибудь безумное, нужно быть безумцем, а это, насколько Гарри знает, не преследуется по закону.       Сириус ходит по первому этажу и пинает коробки. Иногда отрывает телефон от лица и проговаривает что-то с тяжелым выдохом. Гарри спускается с лестницы.       — Короче, — Сириус смотрит на наручные часы, — жду вас через два часа… Похеру. Не приедете — напишу жалобу в управление, а дальше ебитесь как хотите с этим. Отбой.       — Ты такой милый по утрам.       — День уже, пацан. Некоторые люди хотят довести меня до убийства, клянусь Богом. Ты умылся?       — О-о-о, да. Воду теперь на солнце греть, чтобы помыться? Меня вчера сморило, так что я, покрытый потом и пылью, стараюсь не сорваться в ближайший водоем с куском мыла.       Сириус хмыкает.       — Тут нет водоемов, только болото где-то в глубине леса. Я, если что, против.       Он убирает раскладушку в карман, смотрит поверх головы Гарри и прикусывает губу.       Говорит:       — Должны скоро приехать проверить трубы, так что к вечеру можешь быть готов к заплыву. Голодный?       Гарри кивает.       — Я оставил на плите пару яиц и бекон. Позавтракаешь — приходи на задний двор, познакомлю тебя с нашими смотрителями.       — Хочу курить.       — Только на улице. Унюхаю в спальне, и будешь бежать кросс.       — Вредный говнюк, — хмурится Гарри. — Что за коробки? Их, кажется, стало еще больше.       Сириус подходит с веселой улыбкой и треплет его по волосам.       — Довезли инструментов. Еще пару дней и начнем работать, будет шумно с самого утра, так что высыпай из подушки все, что можешь.       Сириус уходит через главную лестницу на задний двор, а Гарри идет во внутренний коридор на кухню. Закрытые двери не трогает — иногда то, что спрятано, должно спрятанным и остаться.

***

      В кухне широкие окна, стол на четыре персоны — почти такой же, какой был в его доме: деревянный, с царапинами на столешнице. На стенах никаких обоев в цветочек — только бежевая потертая плитка. Ветер подбрасывает легкие занавески, пахнет свежестью мая и кофе.       Гарри перекладывает яичницу на тарелку, наливает кружку остывшего кофе. Берет сигарету из пачки и закладывает за ухо: он пробежит кросс, если заставят, но делать наперекор не хочет. Он должен быть взрослым и ответственным — таким, каким родителям бы не было стыдно видеть его с небес.       Гарри садится за стол, рассматривает засохшую по краям яичницу с расплывшимся желтком. Тянется к кружке и обхватывает ее двумя руками.       За узкой дверью слева — кладовая с полками, шкафами и ведрами. У стены напротив — большая газовая плита. Если бы прежние владельцы поддерживали георгианскую аутентичность, открытый очаг или угольную плиту, Гарри бы сдох от голода или от того, что съел слишком много консервированных бобов. Рон бы придумал очень тупую, но смешную шутку. Настоял бы на эпиграфе: «Гарри-который-точно-не-выжил» или что-то в этом духе.       Вилка неприятно царапает дно тарелки. Повисший на зубчиках белок вызывает лишь отторжение, и Гарри оставляет завтрак в сторону. Первый глоток кофе не проталкивает ком дальше по пищеводу — он все также неприятно давит на гортань. Чувство липкого, неприятного страха ползет по плечами касанием острых когтей. Гарри снимает очки, закрывает глаза руками: он уже и забыл, как это бывает в новых домах. Каждый раз по-новому.       Мама всегда была рядом, чтобы провести его за руку через череду живых снов. Она приходила в комнату, когда слышала крик, крепко брала его за плечи и прижимала к себе. Зарывалась носом в его волосы, целовала щеки и напевала старинную колыбельную — засыпала с ним и просыпалась с ним же. За завтраком, когда были хорошие ночи, слушала, наклонив голову, о домиках на деревьях, об играх с незнакомыми детьми, и где Гарри прятался, чтобы всех обхитрить.       Гарри сутулится, кладет руку на грудь: в его легких прорастают иглы и царапают душу на каждом вдохе. Он зарывается руками в волосы и сильно прикусывает нижнюю губу.       «Это так по-человечески, — думает он, — так по-тупому».       Гарри просрал все, что мог. Он сбегал на ночь к Рону, ругался до рвоты с отцом, а потом хлопал дверью. Кое-как учился, напивался и курил пачку за пачкой — даже когда мать, если приходила в себя, просила этого не делать. Гарри не хотел видеть, что родители постарели и осунулись. Решил не замечать, как щеки отца впали, а под глазами залегли тяжелые тени. На мать он почти не смотрел.       Гарри медленно выдыхает. Последний раз тянет за корни волос, прежде чем вернуть на нос очки. Он выпивает кофе залпом и морщится: подгорел. Тарелку с яичницей и беконом ставит в холодильник, а кружку — в раковину.       Ветер ласково касается лица, волос, и представить, что все это — просто сон, взрыв пьяной фантазии, получается уже не так хорошо. Глухой стук кружки о металлическое дно разрушает тишину.       Гарри смотрит на кружку несколько долгих секунд, взвешивая все «за» и «против». Открывает кран и держит руки под ледяной водой.

***

      Задний двор наполнен смехом и эхом голосов. Гарри останавливается на крыльце в тени потертых временем колонн, наблюдает за тремя фигурами: одна из них даже издалека кажется очень большой и высокой. Стены скребут сухие ветви; флюгер скрипит на крыше беседки.       Гарри прикуривает сигарету, делает глубокий вдох и чувствует, как легкие пульсируют от удовольствия.       На заднем крыльце не стоят резные горшки, на дверях нет вензелей и ручек в виде змеиных голов. Это самая обыкновенная двустворчатая дверь с облупившимся лаком. Непримечательная и убитая. Такие двери он часто видел во всех старых домах, в которых жил: Бидфорд, Суонси, Абердарон, Ливерпуль, Манчестер. Шеффилд или Годрикова впадина.       Годрикова Впадина — неприметное поселение на юго-западе Англии. Его настоящий дом. Он был таким пустым, когда они только въехали, но Гарри, побросав сумки, бегал из комнаты в комнату и никак не мог решить, какую выбрать. Он сам надул матрас, положил его в углу и уснул после сонного «Спокойной ночи». На следующее утро проснулся от шума — это были удары, — сел на корточки на первом пролете лестницы. Стал наблюдать, как его мать молотком бьет по петлям.       «Джеймс! — Крикнула она. — Либо ты сейчас же заказываешь новую входную дверь, либо двери у нас вообще не будет! — Занесла молоток и оставила жуткую вмятину посередине».       Гарри мысом кроссовка расковыривает трещину в стене. Шепот ветра пускает мурашки по загривку, играет с лохматыми волосами. Перед глазами все расплывается, как будто в очках вместо линз, — пустышки. Гарри чувствует себя невесомым перышком. Опадающей крошкой кирпича и нитями паутины в углу. Он стелется по стенам, врастает в каждый камень на гравийной дорожке.       Время струится сквозь пальцы, в которых тлеет сигарета, и Гарри снова в вакууме — таком глухом, что не слышно сердца.       Громкий выдох за спиной оседает на шее инеем.       Гарри резко оборачивается, и утыкается в пустоту. Фильтр жжет пальцы, и звонкое «Блять!» скатывается с языка проклятьем. Мир вокруг поет, и вернувшиеся звуки оглушают.       — Я не пойму, — кричит Сириус из-за невысокого каменного забора у сарая, — какого хера ты там встал? Гарри, иди сюда.       Гарри трет обожженную кожу, тушит окурок кроссовком. Поднимает и оглядывается — Сириус, наверное, задушит его, если он оставит мусор в кустах или на дорожке. Убирает его в карман, спускается. Идет вдоль пушистых кустов, игнорируя безмолвный и тяжелый лес у забора.       Рядом с Сириусом стоит очень высокий, тучный человек с бородой до груди и густыми длинными волосами с проседью. Его добрые глаза светятся, как блики солнца на окне. Он первый протягивает большую, теплую руку — и трясет Гарри так, что у него щелкает в плече.       — Гарри Поттер, очень, очень рад с тобой познакомиться! Твой крестный столько о тебе говорил.       — Здравствуйте, — неловко отвечает Гарри и мельком смотрит на Сириуса.       — Действительно! Мы очень рады, — голос доносится снизу.       Гарри, пытаясь сдержать лицо и не выдать отвратительно-бестактного удивления, тянет руку, ориентируясь на звук. Маленькая ладонь крепко ее пожимает. Сириус над ухом беззастенчиво ржет.       — Ну, вот, — он кладет руку Гарри на плечо, — мой крестник. Красавец, а?       — Простите, — говорит Гарри, — а как к вам обращ…       — Дак, это… Можешь звать меня Хагрид, я это… садовник местный, помогаю поддерживать сад и газон в порядке, чтоб сорняков там не было и всякая тварь не пожрала.       — Да, — Сириус притягивает его ближе, — если бы не Хагрид, мы бы пробирались через высокую траву и триста раз потерялись по дороге к дому. А это мистер Флитвик, наш управляющий. Помогает ориентироваться внутри всего этого безумия.       — Ох, ну, что ты, Сириус, — Флитвик добродушно смеется, накручивая седые усы на палец, — это наша работа.       Он обращается к Гарри. Складывает руки на животе.       — Наши с Хагридом семьи следили за этим домом, когда мы были еще детьми, так что мы знаем тут почти каждый камешек.       — Вау, это звучит очень… Интересно.       Щипок за бок он игнорирует.       — Наверное, тяжело следить за таким большими домом…       Гарри с вежливой учтивостью слушает, как необходимо сохранять чистоту и порядок.       — Этому дому, — говорит Флитвик, — важно, чтобы его уважали, иначе он начинает капризничать.       От муниципалитета выделяют рабочие бригады по два-три человека, чтобы натереть паркет или просушить стены, когда дожди не прекращаются несколько дней. Иногда Хагрид, Флитвик и несколько жителей города приезжают, чтобы залатать крышу или покрасить все дерево в доме. Гарри кивает, перебирает пальцы. Сглатывает вопросы: «А вы не знаете, чем так может пахнуть в моей комнате?» и «Что, блять, не так с этими статуями?!»       Плавно разговор переходит на рабочие дела — включается Сириус, — на перечень недостающих инструментов и прочистку дымохода.       Гарри подходит к Хагриду, вытаскивает сигарету из пачки.       — Здесь так много растений… Не представляю, как вы со всем справляетесь.       — Ох… Ну, это не так трудно, как кажется, да и знаешь чаво. Природа все равно свое возьмет рано или поздно, а я же просто поддерживаю порядок. Порядок важен, да. Ты это, знаешь, я ж с детства мог часами копаться в земле. Меня мамка моя приучила, ведь как… то, что в земле растет, так прокормить может.       — Это правда, — Гарри делает затяжку и выдыхает в сторону, — а что это за цветы?       — Ох, ну, смотри. Вон те вдоль дорожек — это люпины. Ток они это, ядовиты, но для животных. Правда, тебе их тоже лучше не есть. Я сажаю их в начале апреля, а в мае уже видишь какие растут. Старая хозяйка уж очень живность не любит, а вон те, которые справа от крыльца…       Гарри хмурится. Он открывает рот, чтобы спросить: «Что значит «старая хозяйка не любит?», но Хагрид, добродушно улыбаясь в бороду, продолжает перечислять растения.       Гарри говорит невпопад:       — …тоже ядовитые?       — Ох, нет. Котовники лечат. Они, знаешь, от бронхита там или от этой… Как ее? Истерии, вот. Ты можешь, если голова вдруг болеть будет, нарвать листов да заварить себе. Хорошо помогает. А вот там растут…       Гарри оборачивается, смотрит на препирающихся Сириуса и Флитвика. Вытирает ладонь о бедро, и, когда Хагрид делает вдох, успевает вставить:       — Хагрид, а что за хозяйка, которая живность не любит?       Хагрид, чье лицо вмиг зеленеет, давится воздухом и громко, басисто прокашливается.       — Хагрид! — Окликает его Флитвик, — ты в порядке?       Хагрид машет рукой, будто взбалтывает воздух, а потом наклоняется к Гарри, чтобы быстро проговорить:       — Ты это, не подумай ничего такого. Старая хозяйка, я хотел сказать, бывшая хозяйка. Ну, та, которая жила здесь в самом начале. Мне мамка говорила, что она не любила животных, вот. А сажать все эти растения, оно это же… Традиция, понимаешь?       Гарри осторожно кивает.       — Сириус сказал, что в оранжерее все цветы погибают.       — Эх, это да. Последние жильцы, ну, женщина, что жила, пыталась что-то посадить и все время жаловалась, что ростки высыхают, но, если честно, — Хагрид оглядывается, подзывает Гарри подойти ближе, а потом шепотом говорит, — я просто думаю, что руки у нее были из задницы.       Гарри тихо смеется.       — Я думал, что о мертвых либо хорошо, либо никак.       Хагрид смотрит на свои руки, вытирает ладони о карманы большой жилетки и трижды чмокает губами. Лоб и щеки покрываются красными пятнами. Он настороженно смотрит на Флитвика прежде, чем наклониться и быстро-быстро прошептать:       — В этом месте, Гарри, лучше вообще не упоминать мертвых. Незачем будить то, что похоронено.       — И что это должно…       Сириус подскакивает, как охотничья борзая. Закидывает руку ему на плечо и торжественно говорит:       — Если есть желание искупаться в саже и пыли, я только за. Тебе, конечно, не пять лет, но по росту…       — Иди ты, — Гарри пихает его в плечо. — Пока не починишь трубы, я к этой рухляди и на шаг не приближусь.       — Что за подростки пошли… Видели, Филиус, что этот упрямый пацан мне выдал?       — Оставьте мальчика в покое, Блэк, — Флитвик комично поджимает губы, — пусть лучше встретит завтра Минерву. Разбор старых вещей для подростка более интересное времяпрепровождение, чем пробивать забитый дымоход. С этим мы сами справимся.       — Минерва?..       — Минерва Макгонагалл, — говорит Сириус, — экономка последние… сорок лет? Пятьдесят? Завтра скажешь ей спасибо за чистые кровати.       — Окей, — выдыхает Гарри. — Как думаете, много здесь сокровищ?       Флитвик отвечает:       — Минерва знает это лучше. Она единственная, кто может рассказать, что из всего хлам… Что из всех вещей представляет ценность.       — Спасибо, — Гарри отвечает искренне.       — Нам посоветовали сходить к мадам Паддифут на обед, — делится Сириус, — что думаешь?       Гарри улыбается, лениво топчет землю мысом кроссовка.       — А что не так с пабом «Висельник»?       Хагрид и Флитвик одновременно кривятся.       — «Висельник» для пропащих, Гарри, — ласково говорит Флитвик, — так что, если будете в городе, обязательно к мадам Паддифут!       — О, вы это. Если поедете, загляните к Спраут, что ли, у нее самая вкусная клубника в городе. И это, — Хагрид перебирает пальцами, — передавайте привет.       Гарри улыбается. Кивает. Он так давно не общался с другими людьми. С теми, кто не знает, кто он такой и что с ним произошло. В Годриковой впадине местная газета напечатала его фотографию на первой странице с мерзкой подписью: «Мальчик, который выжил!», и это было больно настолько же, насколько иронично. Гарри не выживал. Он не был на заднем сидении, и не он вылетел с трассы.       В тот вечер он с Роном играл в приставку и попросил сказать миссис Уизли, если будут звонить, что она его не видела.       Филиус и Хагрид не проявляют жалости и сочувствия, которые сквозят в глазах Сириуса, — и выблевать органы уже не хочется так сильно.       — Предлагаю встретиться завтра в первой половине дня. Сегодня из управления приедут трубы смотреть, — Сириус подмигивает.       — Трубы старые, — задумчиво говорит Флитвик, — но удивительно крепкие. Я проверял перед вашим заездом, и все работало исправно. Наверное, — он пожимает плечами, — вам просто не повезло. Бог мой, я даже не помню, в каком году их меняли в последний раз. Хагрид, ты не помнишь?       — Разве не младший Риддл менял всю систему?       — Точно, вот я дырявая голова! Риддл точно занимался этим вопросом, но я все равно проверю бумаги.       — Ага, ну, спасибо. Мы рады были повидаться, но нам с крестником нужно вернуться к разбору вещей, — Сириус игриво улыбается, — прежде, чем начнется полноценная работа. Все надеюсь привить ему любовь к молотку.       Гарри закатывает глаза и отворачивается.       Они несколько раз прощаются, желают друг другу хорошего дня, но вместо заднего крыльца эти двое идут в лес. Гарри терпеливо ждет, пока спина Флитвика скроется, и только тогда выдает:       — Э?       — Они живут на окраине, — тихо говорит Сириус, — где-то полчаса пешком через лес, насколько я понял. Оттуда, вроде, есть прямая дорога к городу.       Гарри садится на полуразрушенный забор, вытягивает ноги.       — Думаю пойти поспать, — говорит он, зевая.       Сириус без вопросов протягивает ему прикуренную сигарету.       — Ты ужасный взрослый, знаешь?       — Отдай обратно.       — Да щас, — Гарри уворачивается от его руки. Глубоко затягивается и выдыхает в небо.       Глаза щиплет от дыма. Он промаргивается, смотрит на тропу, по которой ушли Флитвик и Хагрид. Ведет плечами, отворачивается.       Лес, как производственная мясорубка, — потянешь пальцы и засосет полностью. Пережует и выплюнет. Гарри вспоминает сон, запах ила и трупного гниения. Собак — таких голодных и свирепых, что их слюна подпитывала почву. Тревога лениво мажет щеку языком, и на ней тут же выступают мурашки.       — Странные они, — Сириус садится рядом.       — Почему? — Хрипло.       — Не хотят жить в доме, хотя комнат завались. Сказали, что готовы приезжать рано утром и уходить за час до захода солнца. Отказываются оставаться на ночь. Еще и эти идиоты из управления… Все утро с ними ругался, потому что не хотят приезжать днем. Типа вовремя не успеют уехать. И в чем прикол, не знаешь?       Гарри делает затяжку до спертого дыхания. Выдыхает через нос и тушит бычок о камень.       — У каждого свои тараканы, — он пожимает плечами. — Хотя, знаешь, с этими статуями я бы вообще не только спать отказался, но и в дом заходить.       — А со статуями-то что не так?       — Ты их вообще видел? Они же стремные.       — Я мог бы сейчас толкнуть речь о их ценности и за сколько из-за них можно выручить за дом, но я не буду.       Гарри хмыкает.       — Ты такой благородный.       — Ну, зато Макгонагалл останется с нами, так как ей неудобно добираться из города, — Сириус потягивается, — обед?       — Я только поел.       — Пойдем, составишь мне компанию. Пожалуешься на неуважение личных границ.

***

      Гарри раскладывает вещи на полки в шкафе так, будто через неделю или меньше они останутся такими же бережно уложенными, а не развороченными и смятыми. От шкафа пахнет старостью, как когда-то пахло от квартиры дедушки Флимонта — еще до того, как отец поместил его в дом престарелых несколько лет назад.       Трусы к трусам, носки к носкам, футболки к футболкам. Из шести полок удается занять только две с половиной, и единственная рубашка, которая осталась после похорон, летит на нижнюю. Если Сириус придумает повод ее надеть, Гарри притворится, что рубашки у него никогда не было.       Хлипкая дверца шкафа скрипит при закрытии. Гарри щурится в потертое, с черными пятнами в углах зеркало на ней, ведет рукой по отражению и вздыхает: синяки под глазами выглядят безобразно уродливыми. Он подходит к окну, смотрит на уходящую к городу дорогу, на кромку леса и пики черного забора.       Тревога щекочет между ребер, скручивает желудок. Тянет, как утопающие дергают за канат. Хочется сжаться под одеялом, прикрыть руками грудь, лечь спиной к стене. Высунуть нос наружу через небольшой проем, чтобы не задохнуться.       Гарри думает позвонить Гермионе. Рассказать ей о переезде, о том, как он справляется. Сам знает, что справляется ужасно, но она умеет находить слова, чтобы притупить это бесполезное чувство ничтожности.       Гарри трет шею, в последний раз окидывает взглядом передний двор с бушующей зеленью; решает: все потом. Он сделает все, что должен, потом: поделится мыслями и чувствами, пожалуется на тушеные бобы и на Сириуса, который уверен, что он тайно влюблен в Гермиону. Возможно, расскажет ей о снах и о том, какой этот дом странный: что планировкой, что наполнением.       В коридоре тихо. Солнце клонится к закату, и в доме начинает темнеть без искусственного света. Далекий голос слышится с первого этажа, и Гарри спускается в холл. Кричит:       — Сириус!       Никто не отвечает. Твердый голос пропадает, и только шум и неоконченные фразы нарушают тишину. Гарри бежит в правый коридор, в зал и в гостиную, но никого не находит. Он зовет снова и снова, когда уже открывает дверь на кухню, в комнаты рядом с ней: в туалет и в те две, что забиты хламом. Пробегая мимо лестницы, видит темный силуэт у входа в библиотеку.       — Сириус, твою мать! Подожди!       Гарри быстро идет вдоль темного коридора — эхо его шагов громкое и тяжелое. Он открывает скрипучую дверь, игнорирует беспокойство, тающее на лопатках. Включает свет и шагает вперед.       Библиотека пустая.       — Да ты че, прикалываешься?       Ему вмиг становится не по себе, когда последний отзвук прокатывается по помещению и растворяется в воздухе. Холод тянется по руке, словно кто-то ведет кусочком капающего льда. Волосы на затылке дыбятся. Сжав кулаки, Гарри жмурится. Вертит головой, чтобы снять наваждение. Пробует снова, когда открывает глаза, но уже тише: «Сириус!».       Эха больше нет. В комнате становится холоднее, и у Гарри мерзнут губы. Едва уловимо пахнет сладостью гнили, разлагающейся курицей; лампочки в люстре начинают трещать непрерывным хором переговаривающихся кузнечиков. Тело медлит, каменеет. Потеют ладони, грохот неспокойного сердца закладывает уши — Гарри усилием воли делает несколько шагов назад, пока не утыкается спиной в закрытую дверь.       Крик леденеет в горле: дверь не он закрывал. Дрожащей рукой нащупывает ручку и опускает до щелчка, выходит спиной вперед.       Гарри кажется, что у него сейчас остановится сердце.       На плечо ложится ладонь, и Гарри кричит. Он резко оборачивается, вскидывает руку, но кулак сжимают прежде, чем он коснется лица напротив.       — Пацан, ты чего?       — Сириус! — Все еще кричит Гарри. — Сириус, да что это за херня?!       Сириус с волнением ощупывает его, словно Гарри — безмозглый ребенок, который заблудился в городском Теско и набрел на недружелюбного консультанта.       — Да перестань ты меня лапать!       — Блять, пацан, ты че, рехнулся?       Гарри не отвечает. Он закрывает руками лицо, пытается дышать медленно и спокойно, чтобы не утонуть в истерике.       — …эй, — тянет Сириус, — прости. Я не хотел тебя пугать. Но я кричал несколько раз и думал, что ты меня слышишь!       — Я ничего не слышал! — Гарри отрывает руки от лица, сжимает кулаки. Бьет несколько раз закрытую дверь и стискивает зубы. — Ебаный дом, — на выдохе. — Я клянусь, что звуки здесь пропадают просто потому что.       — Гарри, здесь нет шумоподавления, и звуки не могут просто пропасть… Ты… Ты в порядке?       Сириус спрашивает так мягко, что Гарри почти не сдерживает желание съездить ему по лицу. Он перебирает руками, видимо, не зная, что делать дальше и как успокоить; смотрит в глаза, заломив брови.       — В порядке, — тихо говорит Гарри. — Разумеется, я в порядке, я просто вообще не ожидал тебя увидеть.       — Ну, знаешь ли, я искал тебя по дому последние полчаса.       — Нет, это я тебя искал, ты где вообще был?       Сириус взмахивает рукой.       — За главной лестницей в коридоре.       — Я проходил мимо и тебя там не было, — Гарри судорожно выдыхает и больше не спорит.       «Ты в порядке?» — мягким, беспокойным тоном звенит в ушах приговором.       «Только, блять, не это, — думает Гарри. — Я не должен дать ему даже повода».       — Так что там с трубами, и давай уже уйдем от этой чертовой двери.       Сириус кивает и ведет его по коридору.       — Я уже написал, куда надо, чтобы всем причастным дали пиздюлей, но сегодня точно горячей воды можно не ждать. Никто не приедет.       — Нагреем на плите? — Гарри нервно смеется, прячет все еще дрожащие руки в карманы джинсов. — Ты знаешь, что я мог тебе врезать?       — Ну, ты попытался. У тебя не получилось, сочувствую.       — Ой, — Гарри закатывает глаза. — Иди в жопу.