В доме на холме

      У мамы бывали хорошие дни. Она надевала зеленое платье с легким шлейфом и рукавами-фонариками, кружилась — так красиво, что ее силуэт превращался в фэнтезийный морок. Собирала рыжие волосы в широкую косу, а глаза — те самые, что смотрят на Гарри из зеркала, — сверкали, как отблески бриллианта, если на него направить фонарь.       Мама дышала, и ее выдохи были жизнью. Она сама — солнечная, яркая — была жизнью их маленькой семьи. Она была слепой стихией, силой, которая держала их каменный дом целым: без цемента, только мыслью и намерением.       Ее настроение было заразительным. Мама любила приключения, уют и свою работу — не шла спать, пока часть чертежей не была закончена; ругалась до хрипов с исполнителями, если была уверена в правоте или в плане, который создала. Они с Гарри лепили чашки из кусков глины на задних дворах, собирали необычные камни, чтобы спрятать их в чемодан. Смеялись — так громко, что отец на них шикал. Даже когда мама замирала перед стенами, в коридорах или у окон и долго ни на что не реагировала, она всегда возвращалась к Гарри с улыбкой: натянутыми уголками губ, ямочкой на щеке. Брала его за руку, чтобы клюнуть в кончик носа сухими губами. Вытереть слезы, прошептать: «Все хорошо».       Гарри хочет помнить ее такой: возмутительно счастливой, легкой, как пух одуванчика на ресницах. Ее звонкий смех, ласковые движения ладони в волосах, холодные пальцы на горячем из-за лихорадки лбу. Он лелеет даже то, что с возрастом понимается как начало конца.       «Гарри, ты такой же, как и я», — мама говорила тихо, щекотала кожу ресницами. — «Не бойся мертвых. Бойся живых».       С сезоном дождей она увядала. Гнила, как гниют корни кактусов из-за избытка воды.       Гарри вздыхает. Трет руки друг о друга, и, когда дождевые капли, которые гонит ветер, касаются кожи, он морщится. Делает затяжку за затяжкой, чтобы пустить по венам дым, заставить их гореть: не смог проснуться и после второй кружки кофе.       Небо — тяжелое, серое, как мокрый гравий, — падает; где-то далеко-далеко ревут раскаты грома. Капли летят с крыши крыльца и разбиваются о ступени. Гарри тянет руку, ловит их, протирает лоб. В такую погоду не хочется вылезать из-под одеяла, из сна, даже если после него на языке греется привкус пепелища.       Мама была убеждена, что они видят мир по-другому: не так, как обычные люди, и не так, как видит его отец. Она всегда шла вперед, в темный коридор, когда отключали свет; навещала могилы родителей по половине дня, бродила по кладбищу. В новых домах ставила свечи напротив фотографий бывших владельцев, лезла в подвалы и на чердаки, брала Гарри с собой, чтобы он коснулся мертвенно-холодных стен.       «Ты ведь это тоже чувствуешь?»       Сейчас Гарри думает, что временами она была полоумной, одержимой ритуалами больше, чем их безопасностью. Не винит ее, но все еще жутко боится леса.       Лес — это могильник, природная арена для гладиаторов. Взмах ритуального клинка, большой шрам вдоль правого предплечья. Агония, когда кожа расходится под нежное:       «Потерпи, дорогой».       Отец должен был заметить это еще тогда — до того, как сезон дождей забирал ее в постель, крал искры из глаз и делал их пустыми, — а не после ее попытки избавить себя от страданий в мире, которому она не принадлежала.       Гарри усмехается. Вера в то, что мама просто слишком любила фантазировать и жить в иллюзорных мирах, все еще теплится под сердцем: он ведь и сам часто отрицает то, что происходит вокруг. Брак его родителей рассыпался так же, как их дом из камня, когда сила его матери исчезала, — Гарри уже достаточно взрослый, чтобы это признать и не умереть от болевого шока.       Последняя затяжка скатывается по горлу обточенными камнями. Гарри тянет руку с сигаретой под капли. Шипение — и бумага становится мокрой; пепел сбивается в ком, падает в растекшуюся по ступеням воду.       Он вертит головой, будто это выкинет мусор из мыслей, кидает бычок в одну из ваз у двери. Сириус его придушит, если узнает, но у Гарри настроение гармонирует с погодой: болезненные импульсы внутри не дают полностью оценить риски.       Гарри открывает дверь, шагает вперед и вздрагивает от шума: дверь захлопнулась так, будто ее толкнуло трое человек. Он прячет пальцы в рукавах толстовки, осматривается по привычке, чтобы выцепить блуждающие тени. Ничего, только холодно, как в склепе в промозглый декабрь. Все рабочие и Сириус ходят в футболках и безрукавках — на них почти физически больно смотреть.       Гарри сворачивает направо, где утром ему показали вход в подвал: последнюю, едва заметную дверь в коридоре с шаткой лестницей вниз. Тормозит перед кухней, отходит ближе к стене: слышатся шарканье и кряхтение. Лохматая макушка Сириуса выплывает первой, за ней — палетка пива, которую он поправляет в руках.       Двенадцать банок темного стаута по четыреста сорок миллилитров. Гарри прикидывает время: около одиннадцати утра.       Он не прячет улыбку, когда Сириус вздрагивает и выругивается. Гарри ловит его под руку и выразительно смотрит на то, как палетку трепетно прижимают к груди.       — Я не собираюсь ее отнимать, — говорит он, ухмыляясь. — Итак, сколько необходимо топлива рабочему, чтобы закончить этот блядский ремонт раньше срока?       Смешок чиркает по виску.       — Помнишь я говорил, что мы почти доделали трубы?       Гарри осторожно кивает.       — Так вот: забудь.       — Что?       — Это, — Сириус приподнимает пиво, — поднятие боевого духа, потому что, хоть Флитвик и заверял меня, что все должно быть в порядке, и, согласно нескольким документам, трубы частично меняли в шестидесятых, а я проверил все, что можно, чтобы убедиться, что срочная замена полной системы не требуется…       — Она требуется, — Гарри вздыхает и останавливается.       — Блядь, да. Мы продавили систему насосом, и вылезло еще несколько протечек, так что в ближайшую неделю-две мы будем менять всю прокладку. Хвала богам, осмотр показал, что замена балок за стенами не нужна, а то я бы начал плакать, честное слово. Параллельно ребята займутся электрикой, и я говорю это, чтобы ты не визжал, как девчонка, когда внезапно отключится свет.       — Пошел ты, — нервно смеется Гарри. — Так, получается, вы и дальше будете громить дом? Типа вскрывать полы, стены и все такое?       — И все такое, — кивает Сириус. Ставит палетку на пол. — После замены поставим все на место.       — Когда именно это будет?       — О, прошу прощения, но я где-то пропустил мелкий шрифт о том, что должен тебе отчитываться?       Гарри кусает губу. Делает серьезное лицо, выпучивает глаза.       — Ты разве не читал документы, когда забирал меня? Там было столько пунктов…       Сириус упирает руки в бока, и Гарри по его глазам видит: последнее слово останется за ним.       — Только тот, — говорит беззаботно, — где было сказано, что тебя не вернуть по гарантии. Прохлаждаешься?       — Я не нашел в гостиной документы. Пришлось устроить небольшой бардак, потому что я подумал, что ты их спрятал или отнес в какой-то из углов. Даже залез за те жуткие картины, и, спойлер, сейфов там нет.       Сириус закатывает глаза — достаточно долго, чтобы Гарри начал переживать.       — Блядь! — Почти что рычание. — Вот что я действительно терпеть не могу во всем этом, так это бюрократическую волокиту, согласование планов и указы женщин, которые невозможно оспорить. С твоей матерью всегда так было, — он откидывает челку, усмехается. — Иногда мне казалось, что она вцепится мне в шею, если я не сделаю все так, как она согласовала. Удивительное создание.       Было.       Гарри сглатывает, поворачивает голову, чтобы Сириус не заметил его попытку прийти в себя.       Отсюда хорошо просматривается лестница, за ней — темный коридор с несколькими настенными светильниками и дверь в библиотеку. Он ведет плечом, прочищает горло.       — Так что… Минерва решила, что ты абсолютно бесполезный хозяин, и нашла описи сама?       — Кажется, — хмыкает Сириус, — это ты был тем, кто пообещал к утру найти их, а?       Гарри пожимает плечами.       — Я спал. Понятия не имею, с чего ты тогда решил, что я этого не делаю.       Сириус хлопает его по плечу.       — Клянусь, я слышу топот из твоей комнаты по ночам, а утром ты просыпаешь завтрак и выглядишь так, словно не спал последнее десятилетие. Что я должен думать?       Гарри молчит. Он не уверен, что не ходит во сне, так же, как не уверен в том, что Сириус слышит действительно его шаги.       Ночью этот дом начинает дышать: стуком труб, шарканьем ветра из открытых окон и дыр. Треском кирпичных кладок. Кажется, что паркет — тот самый, что сохранился со времен постройки, — искажается волнами, скрипит в зыбком ночном покое. Гарри рад бы написать причины, почему они должны отсюда съехать, но вряд ли Сириус поддержит хоть одну из тех, в которой не будет энное количество нулей после цифр.       Сириус приваливается к плечу, кладет руку на второе. Смотрит, и в его глазах нежность топится в бессильном беспокойстве.       — Кошмары? — спрашивает тоном, от которого хочется вздернуться.       Гарри переводит взгляд на стену. В этом коридоре они отделаны деревом: вертикальные пласты с круговыми узорами жизни. Раскрывает сухие губы, чтобы пробубнить:       — Немного.       Сириус кивает, кладет ладонь ему на макушку. Напряжение, сковывающее мышцы Гарри, не отпускает. Ему не снятся кровь и кишки, ему снятся танцующие звери на болотах в глубине леса, холодные губы на коже за ухом, страх — непростительно горький, от которого он отходит весь следующий день.       Сигареты пропадают из пачки быстрее — Гарри почти перестал замечать, что курит по две сразу до фильтра и обожженного языка.       — Хуево, — вздыхает Сириус.       — Хуево, — Гарри кивает. Хлопает по шершавой ладони на плече. Отстраняется. — Так где теперь документы?       — В библиотеке. Минерва все отнесла туда к остальным книгам и бумажкам, которые давно пора сжечь. Флитвик тоже настаивал на том, чтобы…       Гарри почти задыхается: что-то чужое держит его трахею в тисках. Он видит, как тонкие губы говорят, но за шумом крови в ушах не слышит ни звука. Поворачивается в сторону двери в конце противоположного коридора, которую обходит стороной уже несколько дней.       Запертое помещение с книгами до потолка и ржавой винтовой лестницей, ведущий никто не знает куда, его сильно нервирует: мало приятного в том, что двери закрываются сами по себе, и эхо скачет, будто он на «Уэмбли» и в каморке одновременно.       Гарри сглатывает несколько раз, чтобы протолкнуть ком в горле. У него мурашки вальсируют на плечах, стоит представить, что он проводит в библиотеке больше десяти секунд.       — …сказала, что не имеет права копаться в документах на дом, несмотря на мое разрешение и на то, — выделяет интонацией, — что я сделал свое фирменное лицо, которому невозможно отказать!       Сириус дергает его за плечо — Гарри поворачивается, смотрит, как он выпячивает губы. Между бровей и у глаз появляется несколько глубоких складок. Сириус переплетает ладони в молельный жест, а его взгляд теперь — слезливый и жалобный, как у голодного щенка.       Высокий смешок вырывается против воли.       — Это когда-либо вообще работало?       — А то! Ты представить не можешь, сколько женщин в свое время я соблазнил, и каждая из них была без ума от этого, — обводит указательным пальцем, — лица.       — Сириус, — Гарри, кажется, краснеет. Чешет нос костяшками. — Это ужасно. Больше никогда так не делай. Особенно перед теми, кто имеет доступ к нашей еде.       — Знаешь что? — Сириус поднимает палетку с пивом, взмахивает головой, чтобы непослушная челка перестала закрывать глаза. — Я ухожу, а ты идешь в библиотеку искать опись, которую сделал Флитвик, и не выходишь, пока не найдешь ее.       Гарри хотел бы оскорбиться, но он видит те усилия, которые Сириус прикладывает, чтобы не засмеяться. Как он набирает в грудь воздух, сознательно хмурится, открывает и закрывает рот. Бубнит что-то типа: «Дурной мальчишка». Театрально поворачивается — его волосы рассыпаются по спине — и идет вперед.       — Могу перенести все документы, не знаю, в мою комнату?       Сириус замедляется, касается подбородком плеча.       — Ты, конечно, можешь, но справишься ли?       Гарри стоит, пока не хлопает дверь подвала. Оборачивается, смотрит на коридор с библиотекой через лестницу в холле. Решает: он войдет в нее только спустя две сигареты.

***

      На коже первой фаланги указательного чешутся три маленьких пятна — ожоги от взлетевших искр. Гарри разглядывает их, когда открывает входную дверь; прижимает палец ко рту и останавливается.       Он не один.       Опускает руку вдоль тела, выпрямляет плечи, несмотря на то, что сердце уже быстрее гонит кровь, и она — горячая, как пламя свечи, — ошпаривает его изнанку.       У первых ступеней спиной к нему стоит сгорбленная фигура. Держится за перила, потирает их так, будто нежит лепестки орхидей-призраков. Ладони закованы в белые перчатки, одна из них — на пояснице. Человек тихо напевает — такое неуловимо знакомое, но в то же время жутко неприятное из-за высокого, фальшивого голоса.       Гарри опускает руку и позволяет входной двери закрыться: петли скрипят, слышится хлопок. Замок щелкает.       Человек резко оборачивается, его руки — скрюченными пальцами — прислоняются ко рту. Повисает тишина — только в ушах еще звенит напетая мелодия.       Это низкорослый неопрятный мужчина со взъерошенными редкими волосами, вторым подбородком и глазками-пуговками — точно такими же, какие пришивают игрушечным свиньям.       Гарри не хочет подходить ближе: сама мысль об этом царапает кишки. Он сглатывает несколько раз, игнорирует чувство, как завтрак подкрадывается к корню языка. Перестает смотреть в глаза, и вместо них смотрит туда, где должна быть шея (ее совсем не видно из-за одежды и второго подбородка).       Он держит ручку двери. Говорит спокойно, но все равно злится на себя за то, что голос дрожит.       — Кто вы и что вам нужно?       Мужчина приоткрывает рот, выпячивает глаза, осматривает Гарри так внимательно, словно впервые видит живого человека. Делает нерешительные три шага в сторону, прежде чем встряхнуть головой и резко пойти к нему по прямой быстрыми шагами.       Гарри распахивает дверь, держит ее предплечьем и плечом. Человек резко останавливается, морщится, будто отсвет неба нанесет ему раны, которые долго и тяжело лечить.       Гарри повторяет вопрос:       — Кто вы и что вам нужно?       Лицо мужчины вмиг меняется — становится мягким, блаженным. Под искусственным светом люстры черты заостряются, хорошо видны глубокие морщины-шрамы: у носа, на лбу и между бровей.       Гарри держит дверь широко открытой, одной ногой уже стоит на крыльце. Слышит бег крови в ушах вместо спасительного топота Сириуса, так быстро дышит, что холодеют зубы. Не может закрыть глаза, потому что кажется, что тогда он пропустит момент собственной смерти.       Мужчина бормочет, делает несколько шагов назад, закрывает руками лицо. Гарри осматривает холл: ни следа присутствия хоть кого-то кроме; только вазы, наваленные коробки и тряпки. Невольно цепляется взглядом за одежду этого человека — такую нелепую, необычную, будто ее шили по картинкам из учебника истории, но, возможно, думает он, в этой ситуации она не должна так сильно его удивлять: пиджак с пуговицами по обеим сторонам, кипенно-белая рубашка под жилетом и бабочка. У сапог до колен начищенные до блеска мыски, на поясе висит цепочка, к которой на кольцах подвешены ключи, карманные часы и еще что-то, что Гарри не может разглядеть.       — О, — выдыхает человек.       Он ему кланяется, затем резко выпрямляется и оглядывается — кружится, раскинув руки и растопырив пальцы. Останавливается напротив Гарри, который уже готов бежать вдоль леса настолько быстро, что перегнал бы собственный страх.       Гарри не может объяснить, почему у него кружится голова и язык прилипает к нёбу, почему вспотел так, что толстовка висит на нем грузом под две тысячи фунтов. Это всего лишь сумасшедший, забравшийся к нему в дом. Это не первый раз, и его тело не должно реагировать так бурно.       Человек снова кланяется, кладет левую руку на поясницу, правую прижимает к сердцу. Поднимает голову.       В его глазах — страх. Блики неясного поклонения, будто Гарри — это церковная мозаика. Библейский сюжет: Авраам жертвует сына ради проявления человеческой любви.       — М-мистер Поттер. Как я рад… Да, да… Как я рад с вами наконец п-п-п-ознакомиться.       Каждое слово всаживает в кожу тупую иглу. Гарри контролирует дыхание — пытается контролировать, когда вдыхает через нос и дышит через рот. У него сводит руку: так сильно вцепился в ручку двери.       Он пытается не судить людей, но если бы разрешил себе, то никогда бы в жизни не подошел к этому человеку ближе, чем на сто ярдов. Двести ярдов, потому что холод усиливается и жалит кончик носа.       Гарри осматривается еще раз, ставит вторую ногу на границу крыльца: мыском все еще на паркете. Он понятия не имеет, что в коробках, и как же глупо будет отбиваться пипидастром или скребком для снятия краски.       — Мы знакомы? — Выходит так ничтожно боязливо, что он прикусывает кончик языка.       Человек расплывается в улыбке, снова выпячивает глаза, но ответить не успевает.       — Питер, что ты…       Питер резко поворачивается, тянет руку ко рту, и теперь Гарри видит, что его челюсти двигаются так, будто он ест собственные пальцы.       Присутствие Минервы едва ли рубит накопленное напряжение. Возможно, Гарри должен выскочить из собственной кожи, чтобы перестать чувствовать себя так паршиво. Его внутренний голос говорит держаться от них подальше: и от Питера, и от Минервы.       Не заметил, когда она успела подойти к подножию лестницы и встать сбоку.       — Что ты здесь делаешь? Флитвик с рабочими на заднем дворе. Хагрид разбирает сарай.       Питер медленно кивает, но не двигается.       — Иди к ним, — говорит Минерва таким грозным, мощным голосом, что Гарри сам готов пойти к Флитвику на задний двор вместе с Питером. — Иди.       Питер смотрит на Гарри. Поднимает руку, и это не жест прощания. Это выглядит так, будто кончики пальцев касаются далекой фигуры. Резкий поворот, мягкая поступь — Питер скрывается за лестницей.       Гарри возвращается в холл, закрывает дверь. Тишина давит на него достаточно сильно, чтобы он съехал по стене и бросил руки по бокам, но взгляд Минервы прибивает его к месту строительным степлером.       Сердце все еще стучит так быстро, будто он бежал наперегонки со смертью. От напряжения болят виски.       Рука сама тянется к пачке в заднем кармане. Его ничто не останавливает от того, чтобы сжать пальцами сигарету, вдохнуть острый запах табака, напитать им легкие. Гарри готов закурить прямо здесь, даже если его распнут под этой люстрой в позе морской звезды.       — Мистер… Гарри.       Гарри смотрит на Минерву, Минерва смотрит в ответ, переводит говорящий взгляд на его руку. Поднимает бровь — практически незаметно, но он ловит это изменение, как ребенок, который отличает по звуку шагов, в каком настроении отец пришел с работы.       — Что это было? — Кладет сигарету за ухо. У него не осталось сил на споры. — Вернее, кто это был?       Вернее, какого хера только что произошло?       Минерва складывает руки спереди: одна ладонь на другую. Смотрит в пол.       — Один из работников дома.       Молчание.       Гарри прячет руки в широкий карман толстовки, переплетает пальцы, впивается ногтями в тыльные стороны ладоней. Хочет закричать: «И все?!», но вместо этого протяжно выдыхает с намеком:       — И-и-и?..       Становится едва ли теплее, но теперь он хотя бы может дышать полной грудью вместо ничтожных урывков. Обошлось без панических атак, но Гарри все равно прячет глаза, и у него теплеют щеки — Минерва не должна была видеть его таким напуганным.       Что бы сказал отец?       Гарри думает о лице, которое в памяти теперь подернуто дымкой, о том, как они похожи. Он не может детально воссоздать его мимику и понимает, что уже начал забывать изгиб бровей, морщины, губы — они были тоньше, чем у него? Как сильно челка падала на глаза, насколько широкими были локоны?       Кажется, единственное, что Гарри забудет не скоро — это его слова, сказанные в последние годы. Интонацию — ту самую, от которой у него одновременно стыла и пламенела кровь. Отец бы сказал:       «Гарри, ты мужчина. Ты обязан быть сильнее собственных эмоций и каких-то там сумасшедших гостей».       Гарри сжимает челюсти, как делал это всегда, когда чувствовал себя уязвимым; все еще не смотрит на Минерву. Усмехается, но тут же давит усмешку — самому противно от того, как, наверное, наиграно она выглядит:       — …Он… В смысле этот Питер, он… Эм-м…       Есть ли вариант, при котором он скажет это правильно?       Ебанутый?       — …очень странный.       Гарри нервно смеется, пока внезапно не осознает: это почти то же самое, что он сказал Сириусу после знакомства с Минервой. Вероятно, такое совпадение должно быть хотя бы забавным, но он не чувствует и крупицы веселья — та зависла среди небесных тел в расстоянии тысячи световых лет.       Минерва все еще стоит у лестницы. Застывшая, молчаливая, как одна из многочисленных статуй дома: безвкусное украшение с обезображенным лицом. Высокий пучок, сжатая челюсть. Черное платье в пол, накрахмаленный фартук — Гарри зацикливается на вопросе, как она это делает: варит в воде от картошки или замачивает в растворе крахмала? На фартуке ни пятнышка, ни полоски пыли, будто Минерва левитирует и не трогает ничего из того, что забыто и брошено.       Он крутит головой, понимает: бежать некуда. Только не от того, что он чувствует, когда их не разделяет ни стол, ни стены, ни этаж.       Это сухость в горле, желание ходить из угла в угол; бежать — туда, где их взгляды больше не встретятся. Пустота в желудке, дрожащие пальцы. Похоже, будто внутри него — в солнечном сплетении — после морозной спячки оживают опарыши; вдоль позвоночника монотонно бьют импульсы тока.       — Питер… — говорит Минерва медленно, очень пустым, безэмоциональным голосом. — Может быть немного взбудоражен новыми жильцами. Он незаменим, но сейчас увидеть его выдается редко. К нему приходят… Приходили за помощью, чтобы он… Помог с устройством некоторых комнат, подготовил документы или разобрался с другими делами.       «С чем именно он помогал?» — хочет спросить Гарри, но вместо этого жует губы, смотрит за плечо Минервы — на лестницу — поднимается по ней взглядом и упирается в окно, которое сейчас кажется (из-за фальш-переплетов) разбитым темно-серым полотном. Погода все еще гневается, ревет раскатами грома. Тяжелые капли дождя разбиваются о стекло и текут вниз стройными ручьями.       Минерва продолжает:       — Он живет в городе. Имеет большие проблемы в общении, поэтому часто попадает в неприятные ситуации. Его родители…       Да ради всего святого!       Гарри закатывает глаза, складывает руки на груди.       — Дайте я угадаю. Тоже работали здесь?       — Да, — отвечает Минерва и поджимает губы. — Питер нездоров, поэтому ему позволено лишь иногда навещать нас. Боюсь, Гарри, он не был… Заранее предупрежден о том, что особняк заселен. Я скажу ему, чтобы он больше не показывался.       — Вы говорили, что вас осталось всего трое. Вы. Хагрид. И Флитвик.       Гарри хочется себя ударить за то, как обиженно это звучит, но осадок уже спустился по пищеводу со слюной, осел в глубине его сути.       Минерва улыбается — скупо и скрытно, будто за наличие улыбки ей выпишут десять ударов кнутом.       — Работников. Да, всего трое.       — Есть еще кто-то? — Он спрашивает на выдохе, руки повисают вдоль туловища.       Минерва говорила, что раньше в особняке было очень много слуг. Половина города — их родственники?       — Нет, — твердо отвечает Минерва, — вас больше не должны беспокоить.       Она кланяется.       Гарри, не привыкший, делает шаг назад, смотрит в левый коридор, в котором приоткрыты двери в гостиную. Он тихо говорит:       — Ладно.       Не хочет, но верит — по крайней мере, сейчас, пока блестящие глаза-бусины Питера не следят за ним так подобострастно-гневливо.       — Здесь когда-нибудь бывает спокойно? — спрашивает он и усмехается.       На лице Минервы — все таком же каменном — мелькает едва уловимое понимание. Оно как тень на периферии — пропадает, если посмотреть.       — Хорошо, — Гарри прокашливается. Всего лишь день, а он уже чувствует себя так, будто лично заделал все дыры в доме и переложил паркет на первом этаже. — Сириус сказал, что документы теперь в библиотеке.       Минерва кивает.       — Пойдемте, Гарри. Мне как раз нужно стереть пыль с полок.       Она не отворачивается после этих слов. Ждет — его шага вперед, видимо, или протеста. Сириус ведь не рассказал ей, как он опозорился в свои первые дни?       — Вообще-то, — Гарри стоит на месте, — я планировал все перенести и заняться описями в своей комнате.       — Я так не думаю.       Он прячет кулаки в карман толстовки, медленно-медленно выдыхает.       — И почему это?       — Во-первых, некоторые бумаги крайне чувствительны, некоторые настолько стары, что их опасаются трогать. Они были и останутся там, где им самое место. Во-вторых… А, впрочем, вы сами увидите.       Только теперь она поворачивается, гордой ланью скользит по паркету в арку. Ее шаги, как и шаги Питера, очень тихие. Слышен лишь шелест платья — и то, если отречься от остальных ощущений и прислушаться.       Гарри не знает, что хуже: игнорировать присутствие Минервы ближайшее время или остаться наедине со стенами, которые еще недавно чуть не вынули из него душу. Он сжимает кулаки. Дышит. Остался один, но по позвоночнику ползут мурашки, как будто на его спине мерцает мишень или висит табличка: «Пристрелите меня». Кто-то за ним наблюдает — так вопит интуиция.       Гарри оглядывается, в очередной раз требует: «Приди в себя».       Сириус, определенно, прав: голову необходимо занять хоть чем-то, что не отбрасывает тени.       Дорога по коридору похожа на лестницу к виселице: сердце бьется в горле. Гарри машет головой, жмурится, прежде чем войти. Щелчок выключателя, треск электрики. Звук его тяжелых шагов.       Гарри уже и забыл, что здесь есть камин: в стене у кресел. Слева, как в последний раз, возвышаются плотно забитые полки книг — прямо под потолок, а справа — его раньше не было — стоит облупленный в нескольких местах большой стол на резных ножках. На нем и вокруг — горы картонных коробок, книги, которые минимум в полтора раза больше бумажного листа. Скрученные свитки, блокноты, папки.       Пахнет пылью, старой бумагой и плесенью.       Гарри чувствует разочарование на кончике языка. Оно кислит. Он очень надеялся, что перенос истории из одной комнаты в другую не будет похож на попытку вычерпать озеро детским ведром. Даже с его физической подготовкой — любительский футбол и лакросс в школе, — он не справится и за половину дня.       — Я буду здесь, — Минерва стоит у полок ближе к винтовой лестнице, — если вам что-то понадобится.       Гарри говорит раздраженно:       — Мистер Флитвик не мог оставить то, что нам нужно, на видном месте?       — Он оставил копию, — отзывается она тихо. Поворачивается к нему боком, расправляет тряпку в руках. — Оригинал отдал вашему опекуну, но тот оставил его в гостиной и не смог больше найти. — Поворачивается. Медленно и неестественно моргает, словно ее веки — это набитые свинцом мешочки с тесьмой. — Мистер Блэк вам не сказал?       Гарри смотрит на груду бумаг. Прячет ладони в кармане толстовки, чтобы ущипнуть себя несколько раз за тонкую кожу запястья. Успокаивает себя счетом: «Один, два, три, четыре. Один, два, три, четыре».       — Нет, — хрипло, — не сказал.       — Не страшно. Я уверена, что вы быстро с этим справитесь.       Гарри улыбается — ему нужно смазать пару механизмов, чтобы натянутые уголки губ не скрипели так громко. Слышен звон: часы в холле отбивают полдень.

***

      Гарри выпрямляется, тянет руки вверх — хрустят позвонки. Он вертит шеей в разные стороны, смотрит на часы над дверью: почти шесть вечера. Вокруг — картонная оборона в два ряда с несколькими просветами, кипы бумаг, наложенных друг на друга; некоторые из них скреплены тонкой бечевкой, некоторые — сшиты в книги.       От жестких стола и пола болит, кажется, даже затылок. Гарри бы лег, но не хочет оставаться здесь еще дольше: тьма в арке на втором этаже, которую периодически видит, если выглядывает из-за столешницы, действует ему на нервы.       Он снимает очки. Протирает глаза пальцами.       Опись, которую составил Флитвик буквально за пару дней до того, как они въехали, — узнал это из даты на последнем листе — нашел еще часа три назад. Позже — не смог оторваться от изучения всего того, что хранят молчаливые стены: описи, которые датированы от тысячи восемьсот семьдесят восьмого года; хозяйственные книги, счета, сопроводительные документы, строительные планы.       Они — пятая по счету семья. Дата постройки, как и говорил Сириус, неизвестна: стерлась с серовато-коричневого пергамента с несколькими сургучными печатями — первого права собственности. На строительных чертежах дат не было вообще, и если бы каждый из них не был прикреплен к периодам (сменам владельцев), то разобрался бы, возможно, только по виду изношенности, и то — жутко бы прокололся на тех, что относились к первой половине века.       Скрипят петли, слышится шорох. Приоткрывается дверь. Гарри быстро натягивает очки, вскакивает, готовый бежать напролом или по стене в обход к выходу, но успокаивается, когда видит ухмыляющееся лицо Сириуса. Только сердце, будто только разбуженное, продолжает метаться в груди.       — Салют!       Хлопает дверь.       Гарри опирается на стол из-за мушек перед глазами: слишком долго сидел, уткнувшись носом в описи тридцатых годов, и кровь резко хлынула в мозг.       — Выглядишь так, — Гарри медленно выдыхает, натягивает улыбку, — будто та палетка ушла на поднятие только твоего боевого духа.       Когда он чувствует, что способен стоять и обморок откладывается, откидывает голову и вертит ею по кругу.       — Не завидуй, — ворчит Сириус.       Гарри потягивается — хрустят даже те кости, о наличии которых он не имел понятия.       Пока Сириус перетаскивает кресло от камина ближе к столу, Гарри сгребает с последнего папки и выставляет их вдоль стены. Забирается на стол с ногами, еще раз крутит шеей, мнет ее пальцами, пока не замирает от осознания: теперь он видит арку полностью. С резьбой по периметру, с выступом второго этажа, с мраком — таким потусторонне-черным, будто в нем не задержатся даже звуки.       Гарри весь подбирается. Чувствует, как слабо тянут мышцы живота. Он не хочет знать, что там, и хочет вгрызться в косяки, чтобы добраться до сердцевины, которая скрывается за стеной. Спрашивает снова:       — Так что там? — указывает пальцем. — Башня? Кабинет? Лаборатория злобного гения?       Сириус оборачивается, хмыкает.       — О, там закрытая дверь, и никто не имеет понятия, что за ней, — говорит почти шепотом. Откидывается в кресле. — Флитвик лазил на днях, но все еще не смог ее открыть. Все ключи в его волшебной большой связке не подходят, а лом отказывается в этом участвовать.       Гарри приподнимает бровь, усмехается — конечно, наигранно.       — В смысле?       — Не взламывается. Думаю, когда я буду достаточно зол, то пойду на дверь с кувалдой, но это будет не сегодня.       — Разве Флитвик не тот человек, у которого мы должны брать ключи от каждой двери?       Сириус принимает очень беззаботный вид: вытягивает ноги, смотрит на Гарри из-под ресниц.       — Тебя совсем это не волнует, да?       — Не так сильно, как стоимость медных труб и установка щитка с автоматическими выключателями. — Сириус кладет руки за голову. — Я склонен верить, что там что-то типа кабинета. — Машет рукой, — у нас полно времени, чтобы разобраться с этим. У тебя полно времени. Покупатели, пацан, не будут озадачены какой-то дверью, если им не придется реставрировать главную лестницу, а все трубы и электричество будут служить им еще лет тридцать. — Он кивает на груду бумаг. — Сам-то нашел что-нибудь интересное?       Гарри кивает. Игнорирует его «У тебя полно времени»: время ускользает, просачивается сквозь его человеческую сущность. Он не сможет сказать, сколько здесь находится, даже если ему ткнут в лицо календарем. Слезает со стола и ищет блокнот, в котором делал заметки, хотя блокнотом это назвать трудно: старые, потертые, слипшиеся листы. Пришлось экономить: не писать же заметки о временной линии и жильцах на строительных чертежах или задней стороне свидетельств о смерти.       Возвращается на стол, поправляет очки.       — Я успел не все посмотреть, но кое-то все же есть.       — Дерзай.       — Лестрейнджи не имели детей, потому что после их смерти дом продали, и им начали владеть Риддлы, но детскую все же построили (в твоей спальне, кстати), и я думаю, что некоторые вещи, которые мы с Минервой перетаскивали из ее комнаты, остались еще с те-е-е-ех времен.       Гарри не уточняет, с каких именно. Промежуток может насчитывать лет тридцать: где-то между тысяча восемьсот семидесятыми и тысяча девятисотым годами, потому что после — не позднее тысяча девятьсот второго — въехали Риддлы и начали ремонт.       — Ржавые и трухлявые, — отзывается Сириус. — Я видел их. Заглянул в комнату, когда проходил мимо. Их бы забрать лет пятьдесят назад и отреставрировать…       Гарри вздыхает:       — Выкидываем?       Сириус медленно кивает, ловит его взгляд, прежде чем покрутить у глаз кулаками — вытереть театральные слезы. Гарри закатывает глаза: и кому из них летом восемнадцать?       — Ладно. Я просмотрел несколько планов, и… Ты знал, что дом с пятидесятых называется «Узилище Смерти»?       От стен отскакивает лающий смех: эхо здесь действительно громкое, тянущееся. Сириус, запрокинув голову, придерживает живот, будто что-то вот-вот выползет наружу.       — О-ой, каждый раз как в первый. Насколько, по-твоему, это лучше, чем «Вечнозеленый холм»?       — От «Вечнозеленого холма» не веет таким жутким пафосом, — Гарри улыбается. — Зачем заключать здесь смерть?       — Кто-то просто был достаточно драматичен или романтичен, чтобы пожертвовать своим положением и недовольством местных. Немногие решались сменить название, если поместье стояло здесь не первое десятилетие. Когда это было?       Гарри хмурится, припоминая.       — Пятидесятые? Последний из Риддлов.       — Пятидесятые… Что же, — Сириус откашливается, — надеюсь, он не особо пострадал, когда менял табличку на воротах.       Гарри не может сдержать улыбку, когда говорит, что младший Риддл, вообще-то, владел поместьем всего три года.       — А потом?       — А потом… — Он перелистывает блокнот, — свидетельство о смерти от второго мая по причине сердечной недостаточности.       Сириус говорит сквозь сдавленный смех:       — Скончался, видимо, от усердия.       Он вздыхает, прикрывая глаза рукой. Давит пальцами на глаза: Гарри не единственный, кто устал до смерти.       — Смена названия таких домов, чтоб ты знал, это пожизненный приговор здравому смыслу. Не удивлюсь, если местная аристократия расценила это не порчей исторического облика, а маленькой претенциозной шалостью. Идиоты.       Гарри не перестает улыбаться. Он трогает чуть влажные листы большим пальцем, крутит затекшей шеей, чешет плечом щеку, прежде чем поднять голову и уставиться в стену напротив.       Вдоль черепа словно резанули болгаркой, но это чувство задержалось всего на мгновение — даже не успел удивиться. Сердце, пришедшее в норму, снова гонит кровь, и она шумит у него под кожей бурунами.       Пока Сириус бубнит что-то о бюрократии, Королевской почте и местном правлении, Гарри борется с отголоском вины, который заседает спазмом в жевательных мышцах. Он костяшками мнет под скулами, чтобы унять боль. Такое бывало с ним раньше — всегда, когда надо было защитить себя от тех, чьи гневливые глаза были темнее эбонита.       Гарри растирает пальцы, проговаривает про себя, что ничего страшного он не сделал и не сказал, но почему-то все еще ощущает над собой лезвие гильотины. Под треп сбивчивой истории он уговаривает мозг отступить и перестать посылать сигналы бедствия в разные уголки организма: ловить панические атаки при Сириусе страшно не хочется.       Гарри рассматривает корешки книг, мажет взглядом по лестнице, залипает на камин: вытяжной колпак, стрельчатая арка, вдоль нее — ажурная резьба. Складывает руки на груди и медленно-медленно выдыхает. Смело поднимает взгляд, смотрит — туда, где никого не может быть, но ком все равно застревает в горле.       Как быстро Сириус отвезет меня в больницу, если я скажу, что чувствую, будто там кто-то есть?       Несколько вдохов и выдохов с закрытыми глазами. Оставить полумесяцы на ладони, посчитать про себя до десяти.       — Пацан, что с тобой?       Гарри не уверен, что он должен ответить. Он даже не уверен в том, что последние полчаса не разговаривает сам с собой.       — У меня едет крыша, — говорит со смешком, и тут же разводит руками, — до сих пор перед глазами строчки и буквы. Как ты с этим справляешься?       Сириус нагло и дерзко лыбится.       — А я и не справляюсь. У меня, знаешь ли, есть команда: архитекторы, юристы, инженеры. Еще есть Флитвик и Римус, чтобы копаться во всей этой херне от заката до рассвета. Я им плачу не для того, чтобы самому протирать задницу на стуле.       Гарри хмурится, кладет руку на успокаивающееся сердце. Хочет пошутить о своей зарплате, но осекается.       Римус? Что-то очень знакомое.       Он спрашивает напрямую:       — Кто такой Римус?       Улыбка гаснет на лице напротив подобно свету фонарика со слабыми батарейками. Сириус утыкается взглядом в пол, сжимает подлокотники и тут же их отпускает. Кладет руки на бедра.       Гарри отворачивается. Он знает, что чувствует Сириус: то же видит в зеркале по утрам. Это тоска по прошлому, которая прячется в заломах кожи, в слабой улыбке, в бесцветных глазах. Она живет в венах, преследует тенью. Пустая и серая, как небо, которое сегодня рвали на части кривые линии молний.       — Ты не помнишь?       Сириус улыбается, когда спрашивает, но лучше бы он выбрал другую интонацию. Гарри хочет на него накричать: «Я разве должен?»; опускает голову и дергает плечом.       Он предполагает, что последует дальше, поэтому злится еще сильнее.       — Это наш друг. В смысле, мой друг и друг твоего отца.       — Почему он не здесь?       Почему вас тогда не было рядом?       Он не помнит никого, кто пришел бы в гости проведать отца или маму за последние два года. Кто вытащил бы их обоих из той волчьей ямы, на дне которой они умирали — отвратительно медленно и мучительно. Друзья разве не должны были хотя бы попытаться их спасти?       — Он на другом объекте, — Сириус отмахивается. — Возможно, заедет к нам в середине лета или типа того…       Гарри не хочет слушать продолжение: начало уже дурно пахнет. Решает сменить тему и расслабляет кулаки — сжал так сильно, что, кажется, потянул мышцы. Идти дорогой, которая заросла ряской, опасно даже в теории.       — Ты говорил, что в лесу есть болото…       Продолжает только после кивка.       — Раньше оно было озером, на плане — прям идеальный круг. Правда, название стерлось… Не знаешь, сколько до него пешком?       На арку больше не смотрит, но обещает себе не ходить в библиотеку после первых сумерек.       Сириус пожимает плечами, отводит их назад — и его спина тоже исполняет костяную симфонию.       — Вряд ли там есть дорога, да и я не то чтобы был фанатом паломничества по древним местам, но… Я глянул в первый приезд только несколько прилегающих территорий: лес, часовня…       — Кладбище, — говорят одновременно.       — Собственное кладбище, — продолжает Гарри, сморщив нос. — Круто. Очень круто, особенно если бы тут жили мои предки… И предки предков… И предки их предков, и…       — Харэ, я понял, — Сириус поднимает ладонь. — Здешние достопримечательности тебя за душу не трогают.       Гарри не говорит ему, что расстелил бы спальник по соседству с двумя особенными надгробиями, чтобы ни одна птица не посмела коснуться камней.       — Не помню, чтобы раньше встречал кладбище на территории, — задумчиво говорит он. — Могилы на нем сравнялись с землей?       — Хагрид, насколько я знаю, ходит туда каждое последнее воскресение месяца. Чета Лестрейнджей и Риддлов может им гордиться — такая преданность от того, кто родился уже после их смерти.       Гарри откашливается. Он не говорил с Хагридом после их первой встречи, видел всего несколько раз неповоротливую спину в окне, но совсем не удивлен его отдаче.       — Они все…. — Гарри снова хочет сказать это слово: «странные», но ограничивается другим выводом. — Я имею в виду, Минерва, Хагрид… Очень уважают?.. — Почему он спрашивает об этом? — …тех, кто жил здесь раньше.       — Не могу того же сказать о Флитвике. Он вообще как-то предпочитает лишний раз не поднимать эту тему.       — Почему? — Гарри хмурится.       — Грустная история из детства, рано почившая мать или бабушка… Кто знает? Мы с ним еще не пили, чтобы вот так друг друга лапать.       Гарри случайно прикусывает щеку, и во рту теперь кислит вкус собственной крови. Он отворачивается, морщится, растирает замерзшие кончики пальцев. Пытается отвлечься от мыслей, из-за которых хочется расплыться густой массой по столу.       Когда Минерва ушла?       Это было до того, как он в очередной раз выругался или после, когда замер перед охряно-желтой картой поместья, которая была похожа на одну из тех, что Стивенсон описывал в романах?       Гарри смотрит на часы, и ему кажется, что для половины дня слишком мало было изучено и перебрано: вряд ли наберется даже треть.       — Я сопоставил планы поместья за последнюю сотню лет и строительные чертежи и… Некоторые из них не сходятся.       Сириус подается вперед гончей, которая почувствовала резкий запах косули в траве. Он сидит от Гарри футах в пяти, но этого все равно достаточно, чтобы разглядеть в его глазах зарево интереса. Пальцы вцепились в подлокотники, ноздри почти раздуваются.       После встречи с Питером Гарри думает, что опасаться людей, склонных проявлять такую тягу к чему бы то ни было, вполне нормально. В его ситуации даже резонно: могилы нервных клеток и без того утрамбованы.       — А вот это уже интересно, — тихо говорит Сириус. — Чужие секреты… Давай, щенок, удиви меня.       Гарри выдерживает паузу, прежде чем указать кончиком стертого ластика на карандаше в сторону арки.       — Лестница есть, арка есть, а вот то, что за ней… Указывается в одном строительном чертеже, — сверяется с блокнотом, — от тысяча девятьсот двадцать пятого года, но не указывается в плане поместья, и после — в те же пятидесятые, когда шли ремонтные работы, — комната или что-то другое не отражается ни в плане, ни в строительном чертеже.       Сириус прикусывает губу, сводит брови. Он смотрит на Гарри в упор: в каждый глаз по очереди, как молоток невролога на приеме.       — Иными словами… — продолжает Гарри, чтобы отвлечь себя от окутавшей пледом тревоги.       — Иными словами, эти сукины дети спрятали комнату за аркой, я понял. Дай-ка мне тот чертеж.       Сириус аж подпрыгивает от предвкушения. Он вскакивает, хлопает в ладоши с видом, будто только что сотворил магию, и радужная спираль материализовала бумагу в воздухе, чтобы Гарри не пришлось ползать на коленях и выцеплять ее из бюрократического хаоса.       Гарри приходится, и он локтями придерживает готовые вот-вот развалиться полукривые бумажные башни.       Поиск занимает достаточно времени, чтобы Сириус трижды рявкнул: «Ну?!». Гарри также трижды огрызнулся, а после — потянул время еще немного, пока у Сириуса от бешенства слюна не начала пузыриться.       — Вот он.       Это пожелтевший, потрепанный лист плотной бумаги, края которого порваны и обуглены. На нем несколько проступающих схем, нарисованных графитным карандашом, бурые пятна и отпечатки пальцев. Сириус берет его двумя пальцами левой и правой рук по бокам, расстилает на столе. Гарри встает рядом с ним, наблюдает, как палец с грязным ногтем и воспаленными заусенцами ведет вдоль линий.       Через несколько минут Сириус просит дать ему все, что относится к этому периоду и к началу века. Не реагирует, когда Гарри говорит, что в документах бардак, и что-то явно могло потеряться или пропасть.       — Как оригинал нашей описи, например, — замечает он невзначай, за что получает подзатыльник.       Приваливается к столу поясницей, складывает руки на груди и разминает шею.       — Я тебе сейчас нужен?       Сириус машет рукой.       Гарри не знает: это было согласием или жестом, которым его попросили заткнуться. Он идет к полкам, рассматривает их снизу вверх, проскакивает мимо арки, будто та может на него наброситься.       Темнота ведь не может, верно?       Прерывает сам себя, когда думает, что темнота — не может, а тот, кто прячется в этой темноте, — очень даже да. Гарри медленно выдыхает, почти вслух зачитывает названия книг, встряхивая руками. Вряд ли Флитвик держит там своего внебрачного сына на цепи.       По крайней мере, цепь было бы слышно.       Гарри переходит от полке к полке, и, разумеется, среди анатомических справочников, книг по ядовитым растениям Англии, учебных пособий по математике и трудов греческих философов стоит полное собрание Шекспира. В кожаном переплете, с золотой тесьмой по краям и с металлическими уголками. Рядом — поэзия Байрона и Блейка в нескольких экземплярах.       — Щенок, иди-ка сюда.       Гарри доходит до следующего стеллажа, отступает на пару шагов и цепляется взглядом за книги выше уровня глаз: «Оккультная философия», «Аврора, или Утренняя заря», «Красный дракон». Поворачивается к Сириусу.       — Та-ам, эм… Флитвик или кто-нибудь оставляет здесь свои книги?       Сириус поворачивается к нему с нахмуренными бровями и пустым-препустым взглядом.       — Что?       — «Красный дракон», — говорит он, — это что-то из Харриса, да?       — Ага, вроде.       Когда Гарри подходит, Сириус обнимает его за плечо.       — Я больше чем уверен, — говорит он проникновенным шепотом, — что вон там, — разворачивает их обоих к арке, указывает на нее пальцем. — Было пусто. Точнее, пусто-то там не было, но они сделали все, чтобы именно так и подумали.       Сириус показывает ему несколько строительных чертежей разных лет, и те уже готовы расплестись на волокна, обратиться молекулами пыли. Гарри, кроме обозначения дюймов, футов и приблизительного начертания комнат, решительно не понимает ничего.       — Итак, — говорит Сириус, — как можно спрятать этаж?       Гарри приподнимает бровь.       — Правильно, — Сириус щелкает его по носу. — Притвориться, что этаж ненастоящий.       — Я должен тебе заплатить за подробности или что? Выкладывай!       — Буду краток, — говорит Сириус вполоборота и идет напролом — к лестнице.       Взбегает на первые ступеньки так, будто не он предупреждал Гарри не соваться на нее ни в каком состоянии.       Лестница воет и кричит — Гарри почти видит, как из нее выпадают части, как вся конструкция танцует под весом и расходится. Мурашки бегут по плечам, собираются во впадинках ключиц.       — Эй-эй-эй-эй-эй, — зовет он и бежит вперед, чтобы схватить полудурка-опекуна за шиворот и стащить вниз.       Сириус справляется сам. Даже прикрывает руками уши от громких звуков.       Гарри бьет его в плечо кулаком на подлете: во-первых, не он должен напоминать, кто из них взрослый, даже если обычно такое напоминание от подростка выглядит по-максималистичному мило. Во-вторых, это от неожиданности: рядом с лестницей холодно так, что у него вмиг дубеют кости.       — Т-ты ебан-нутый?       Гарри бьет его еще раз, но раскрытой ладонью и по спине. Хватает Сириуса за майку, тащит подальше — не настолько, чтобы чувствовать себя безопасно, но настолько, чтобы Сириус не взбрыкнул.       — Что такого важного ты должен был мне показать, что чуть не угробился? У меня других родственников нет, — Гарри ухмыляется, хотя его сердце уже несколько раз успело остановиться. — Если хочешь перестать быть моим опекуном, то так бы и сказал. Незачем совершать демонстративный суицид.       — Остынь. Раз уж Флитвик там был, я подумал, что он решил вопрос с лестницей.       Гарри это никак не комментирует. Возможно, Сириус платит Флитвику достаточно для того, чтобы быть уверенным в таком финале. Возможно, Флитвик с его ростом и телосложением единственный, кто может эту лестницу в принципе одолеть.       «А, возможно, — думает Гарри, — туда и вовсе никто не заглядывал».       — Вентилируемая пустота, — выдыхает Сириус. — Вот, что указано в том строительном плане двадцатых, но…       Он идет к столу, и Гарри идет следом без дополнительных вопросов.       — …тут. Видишь значения?       Гарри кивает.       — Прямой коридор и комната, — довольно говорит Сириус. — Самая настоящая. И оба спрятаны, — он присматривается, — чем-нибудь здесь… В арке. Даже, возможно, чем-нибудь на скрытых петлях.       — Чем именно скрыто?       — Доской, — тянет Сириус. — Дверью, витражом. Наверняка где-то здесь, — разводит руками, намекая на бумаги, — есть чертеж чего-нибудь эдакого.       — И зачем кому-то прятать не лестницу с аркой, а то, что за ней? Не проще сделать потайную дверь или что-то такое?       Сириус пожимает плечами, бубнит: «А ведь снаружи не видно…».       — Бродяга…       Гарри касается его запястья. Он хочет спросить про холод, который почувствовал даже в толстовке, хочет уточнить все ли в порядке — с ним, с этой новостью? Вряд ли она изменит хоть что-то, но все же… Сириус выглядит немного обеспокоенным: ломаными линиями на лбу, поджатыми тонкими губами.       Открывается дверь, и они одновременно поворачиваются к выходу.       — Джентльмены, — вплывает Минерва, — ужин.       Сириус толкает его в бок, подмигивает.       — О, как, — шепчет, — джентльмены.       Уже громче:       — Хорошо, Минерва, спасибо.       Гарри улыбается, хотя чувствует, как окисляются вены. Внутри все стягивает, словно его прошили нитками вдоль ребер.       Пока Сириус убирает чертежи со стола, он кидает взгляд на притихшую Минерву у двери — та исподлобья наблюдает за арочной чернотой.