В доме на холме

      Несмотря на то, что день был изнуряющим и бесконечно долгим, Гарри не может уснуть. Он ворочается с бока на бок, прячет нос в одеяло. Ложится на спину и расслабляет руки; представляет, что тонет: вода медленно-медленно поглощает его суть. Вокруг — темнота, и только далекий свет с неба подсвечивает его тусклым софитом. Гарри всплывает, когда холод неприятно жалит кончик носа. Он полностью накрывается одеялом, но через минуты становится тяжело дышать.       Гарри поворачивается. Сквозь не плотно занавешенные шторы видит слабый лунный свет, мягкое сияние уличных фонарей. Воют собаки. Он кладет руки под голову, под одеялом перебирает ногами в носках.       Дом дышит: скрипом старого паркета, трубами, которые стрекочут за стеной. Шуршанием ветра по крыше. Гарри чувствует себя маленьким — крупинкой пепла среди огромного пепелища — даже в сравнении с комнатой. Когда он закрывает глаза, то ему кажется, что она рябит и увеличивается — до размеров стадиона. Огромного, душного, как если бы на Чемпионате мира по футболу англичане вышли против французов.       Снова воют собаки. Гарри переворачивается на другой бок, прячет лицо в подушке и тут же начинает гореть: дверь с протяжным скрипом приоткрывается — адреналин гонит кровь, мозг диктует команду «замри». За ней — никого, только мутный свет включенных бра.       Гарри тянет руку к тумбочке, цепляет на нос очки. Упирается в резную спинку кровати, натянув одеяло почти до подбородка. Дышит — и, кажется, так громко, что в соседней комнате Сириус может проснуться.       Он ждет минуту, другую. Ждет, что косяк зацепят уродливые длинные пальцы; что дверь распахнется, погаснет свет, и вместо коридора там будет пульсирующая тьма, которая жрет пространство. Гарри ждет — и лишь ветер гуляет по крыше, а за стеной все еще шумят трубы.       Он снимает очки, ложится на бок и смотрит в щель. Кусает губы. За столько переездов и странных историй из детства можно было привыкнуть: и ко снам, и ко страху, и к тому, что каждый дом, — как любой человек — имеет право быть не от этого мира: со сквозняками и уродливыми статуями; с каминами, которые забиты сажей и, скорее всего, трупами птиц. Гарри вздыхает и закрывает глаза.       Лили однажды сказала:       «У каждого дома есть своя история, Гарри. Только представь, что дом — это большой организм: окна — это глаза, коридоры — руки. Стены — тело. Трубы — его вены, и, как у всех живых существ, у дома есть сердце».       Сердце дома — место, где собирается вся семья. Когда он думает о том, что у их дома этого места не было, его собственное сердце кровоточит. Расходятся рубцы, гниют еще не зажившие раны. В детстве самоубеждение работало лучше — и, когда после ссоры родителей, отец колотил стены, это значило лишь:       «Ты не виноват, Гарри, просто мама себя нехорошо чувствует. Не бойся спать один, ладно? Я клянусь, что в шкафе никого нет и никто не может с тобой разговаривать. Старайся не обращать внимания на то, что мама говорит. Она не в себе».       Гарри послушно кивал, игнорировал детский шепот и плач из шкафа, пока он вовсе не затих. Отец был им доволен, а мама — тогда она все еще была не в себе.       Гарри убирает очки, тонет в подушке. Прислушивается к своему дыханию, к общей тишине без голоса вины и голоса, что пытается ее заглушить. К едва ощутимой боли, которая колет за ребрами.       Сонливость давит на виски. Он проваливается в тревожную дремоту и даже не вздрагивает, когда чувствует легкое касание на щеке. Убеждает себя, как в детстве, что нет и не может быть в комнате того, кому могли бы принадлежать такие холодные губы.

***

      Минерва Макгонагалл выглядит как человек, который не шелохнется, когда невоспитанные дети будут бить окна камнями. Она перешагнет стекло, окинет взглядом двор — и все те, кто посмотрит в ответ, упадут от остановки сердца.       Черное платье в пол, длинные рукава; кипельно-белый фартук с кружевом по подолу. Минерва хмурится. Ее глаза неясно-блеклого цвета, будто пять-шесть капель черной краски развели в воде, оценивающе скользят по Гарри. Гарри же разглядывает шрамы на ее пальцах — взбухшие поперечные полосы.       — Добрый день, — он говорит хрипло. Сглатывает, нелепо улыбается. Хочет дернуть Сириуса за рукав, как это сделал бы испуганный ребенок. — Я Гарри.       Минерва поджимает губы, кивает. Кажется, в младшей школе у них была похожая учительница: с пучком седых волос, который был натянут так, что разглаживал несколько морщин; с орлиным носом. Гарри терпеть ее не мог — был уверен, что она варит детей в подсобке на переменах.       — Меня зовут Минерва Макгонагалл, — голос кажется пустым и гнусавым. — Можете обращаться ко мне миссис Макгонагалл или Минерва. — Она смотрит на Гарри.       Гарри чувствует себя насекомым, над которым занесли мухобойку.       — …как вам велит воспитание. Мой рабочий день начинается в семь утра, завтрак будет готов к десяти. Мистер Блэк объяснил мне, что вы, мистер Поттер, нуждаетесь в отдыхе.       Вряд ли Сириус имел в виду то, что сказал, но Гарри все равно делает шаг в сторону, чтобы ткнуть ему в спину. Смотрит из-под челки укоризненно и поджимает губы, когда в ответ улыбаются.       Сириус уже пытался обсудить с ним необходимость хорошего сна, мягко оттеняя беспокойство шутками, — Гарри пообещал пригласить бессонницу за стол переговоров.       — Ужин я подаю к семи вечера в столовой, поэтому прошу не опаздывать, если не хотите остаться голодными. Я работаю одна, и в нынешнем положении прошу вас самостоятельно убирать кровати и следить за тем, насколько чисто в ваших комнатах.       — Мы с Минервой, — Сириус толкает его плечом, — договорились, что ты будешь помогать ей в уборке.       — Я не могу позволить хозяевам дома драить полы, однако… Мистер Поттер, вы можете разобрать то, что осталось от предыдущих владельцев, но, по нашей договоренности с мистером Блэком, строго под моим присмотром.       — Зовите меня Гарри, — отвечает невпопад, а потом смотрит на Сириуса, — я должен буду делать что?       — Ну, я подумал, что это будет лучше, чем слоняться по дому и заглядывать за углы. Здесь так много завалявшихся вещей, а у меня совершенно нет времени ими заниматься. А если вдруг приедут твои друзья, то им же надо где-то спать? Короче, — переводит дыхание, — спрашивай у Минервы, если не будешь уверен, насколько вещи ценные. Все остальное — сжечь. Фигурально, конечно. Обойдемся без огненного шоу.       Сириус взъерошивает его волосы, щелкает по кончику носа. Гарри отстраняется, надеясь, что выражение лица скажет вместо него: «Я сейчас отгрызу тебе пальцы».       — Понял, — мычит он. — Вам нужна помощь с чем-нибудь сейчас?       Минерва чуть поднимает подбородок.       — Вы можете присоединиться ко мне в кухне через пятнадцать минут. Мистер Блэк, вы подготовили списки, которые мы обсуждали ранее?       Сириус хихикает и костяшкой чешет кончик носа. Гарри смотрит на него удивленно, думает: «Где твой инстинкт самосохранения?».       — Боюсь, Минерва, списки еще не собраны. Столько забот, столько забот, но вот Гарри, — Сириус хватает его за плечи, шагает с ним вперед — почти что насильно тащит, — все сделает к завтрашнему дню. Верно говорю, пацан?       Гарри поднимает бровь, зубами сдирает сухую кожу на губах. Он не против занять себя чем угодно, если это поможет приглушить скрежет мыслей вдоль черепа, но лучше бы он попытался завести сломанную газонокосилку, чем остался один на один с Минервой и чувством, будто ему под ребра всадили крюк для туши. Он ведет плечом, сбрасывая тень паранойи, отвечает: «Конечно», и отворачивается от Сириуса — невыносимо ловить блики его искрящихся глаз.       — Ну, и отличненько, — говорит Сириус.       — У хозяйки были чудесные наборы посуды, — сухо говорит Минерва. — Предлагаю сначала заняться ею.       — Я подойду, — Гарри пытается улыбнуться. По ощущениям — тянет мышцы до треска.       Минерва кивает. Уходит тихо и незаметно — смазанным пятном в окне несущегося поезда.       Холл погружается в тишину, не слышно даже топота рабочих, который его разбудил. Солнечные лучи мажут по полу яркими полосами, статуи в нишах пялятся пустыми глазами. Гарри складывает руки на груди. Перед ним дилемма: быть Сириусу другом и помощником или озвучить то, о чем он думает.       — Тебе, эм, не показалось, что она какая-то странная?       — Странная? Ну, она немного старомодна…       — Немного?       — Возможно, не немного, но эй. Кто из нас остался бы в своем уме, если бы из года в год делал одно и то же?       Гарри натягивает рукава рубашки на пальцы.       — У меня от нее мурашки. Ну, типа, она, наверное, нормальная, но что-то как будто не…       — Расслабься, щенок, — Сириус треплет волосы на его затылке, — тебе не обязательно ее любить.       — …я знаешь ли, не планировал, — огрызается Гарри и делает шаг в сторону.       — Подружись с ней, — Сириус пожимает плечами. — Эта женщина работает здесь столько, сколько нам в сумме лет, пацан. Она нам нужна больше, чем мы ей, так что не будь придурком, ладно?       Гарри кусает щеку.       «Не будь как твоя мать, ладно, Гарри?»       Бубнит:       — Что за списки, о которых вы говорили?       — Опись имущества. Подумали, что так будет проще. Я не заставляю, конечно…       — Еще бы.       — …но, знаешь, нам иногда необходимо переключить внимание. Поделать что-то руками там, и я, если что, не про дрочку. Поработать, отвлечься или типа того, чтобы не сдохнуть от горя. Как думаешь?       Гарри не отвечает — он бы с удовольствием занес кулак, чтобы выбить этот жирный намек с лица напротив.       — И ты хочешь, чтобы я провел ревизию всего дома к завтрашнему утру? Каким, блять, образом?       Сириус нахально улыбается.       — Возможно, тебе и хватит времени, раз ты все равно не спишь и топаешь в коридоре по ночам.       Гарри выгибает бровь.       — Что?       — Но это было бы совсем жестоко, верно? — Продолжает Сириус, — Предлагаю тебе заглянуть в гостиную, там все документы по дому — нужно лишь найти копии описи, которую сделали до нашего заезда.       Гарри молчит некоторое время, а затем усмехается себе под нос.       — Иногда я думаю, что ты нормальный, а потом ты открываешь рот.       Смех эхом катится по коридорам.

***

      Гарри перекатывается с пятки на носок и обратно перед дверью в кухню. Он тихо дышит, перебирает руками, чтобы унять беспочвенную тревогу. Возможно, дело во взбалмошном утре: голосах, гомоне и звякающих инструментах, или в том, что он очень плохо спит. В тенях, которые прячутся на периферии зрения, или в лицах статуй — угрожающих и мертвых одновременно.       Он заходит внутрь, встает спиной к стене, сложив руки на груди. Его и Минерву разделяет стол — достаточно, чтобы успеть улизнуть, но не достаточно, чтобы перестать напрягаться из-за ее присутствия. На столе — блюдца, сахарницы, чашки. Остатки былого величия.       — Вы давно здесь работаете?       Минерва поджимает губы, и Гарри чувствует, как щеки теплеют.       — Достаточно, — отзывается она тихо.       Гарри набирает воздух, чтобы спросить что-то еще, но он никогда не был силен в светских беседах. Выдыхает, делает осторожный шаг вперед под непримиримым взглядом.       — Что мы должны с этим сделать? — кивает на сервизы.       — Отмыть, разумеется, прежде чем решить: отдать на перепродажу или оставить наборы здесь.       — Всего три сервиза?       — Это не все, — говорит Минерва, — многое спрятано в комнатах прислуги, на чердаке.       — Здесь есть чердак?       — Разумеется. Как и подвал, мистер Поттер.       — Зовите меня Гарри, — снова ее поправляет. — Я не был там. Если быть честным, я нигде не был, не считая нескольких комнат.       — Чем же вы занимались, Мист… Гарри? Многие молодые люди вашего возраста спешат навести суматоху в установленном порядке… Но я могу быть предвзята, — уголки ее губ чуть поднимаются, прежде чем на лицо наползает отстраненная задумчивость. Она смотрит Гарри за спину, — право, способы могут быть совершенно разными.       Гарри оборачивается: на стене ничего нет. Он смотрит Минерве в глаза — всего секунду, — но и ее хватает, чтобы обожгло кишки. Кольца легкой шторы на металлическом карнизе скрипят от порывов ветра, запах цветущего сада забивается в глотку. Гарри тянет рукава рубашки пальцами, давит поясницей на выступ столешницы, прежде чем расслабиться и сложить руки на груди.       Чем он занимался последние дни? Спал, курил, думал о том, как замуровать себя в стене. Боялся: собственной тени и воспаленного воображения.       — Я бы исследовал дом, — говорит он тихо, — но стараюсь больше времени проводить на улице, пока позволяет погода.       Он не говорит о гнили, которую чувствует повсеместно. Не говорит, что прячется от ощущения, словно за ним наблюдают несколько пар глаз.       — Действительно, нечасто над этим домом поднимается солнце.       Гарри хмурится. Поправляет очки, опирается ладонями о столешницу за спиной.       — Что вы имеете в виду?       — Местность, — Минерва едва заметно пожимает плечами, — возможно. В любом случае, — чуть поднимает подбородок, — будет здорово, если вы не полезете на чердак самостоятельно и уступите мне подвал.       — Там действительно может быть что-то ценное?       Минерва не отвечает. Она отодвигает два сервиза на край, третий расставляет на столе: чайник с росписью на крышке, блюдца и чашки с узорчатой каймой.       — Кто знает. Бывшие владельцы не были столь… Прагматичны, как мистер Блэк.       Минерва склоняет голову, без слов уходит в кладовую. Гарри почти уверен: чем она дальше, тем легче дышать, даже если между ними всего лишь несколько шагов и проем открытой двери. Кажется, что ребра хрустят, когда напряжение чуть ослабевает. Хагрид и Флитвик хорошо о ней отзывались — и Гарри не будет саботировать работу только из-за своих бредовых ощущений.       Это только моя проблема: самочувствие и то, как потеря влияет на рассудок.       Поступь Минервы осторожна и тиха. Гарри бы вздрогнул, если бы не вслушивался.       — Вы знаете, как обрабатывается фарфор?       Гарри машет головой; прикусывает щеку, когда видит поджатые губы.       — Для его обработки, — Минерва поднимает с пола полный таз и ставит его на стол, достает из кармана платья бутылочки, — необходима теплая вода и нашатырный спирт. Для эмали — отбеливатель. Хозяйка любила дорогую посуду, Гарри. Будьте уверены, она была бы крайне расстроена, если бы узнала, ради чего сервизы достали из шкафа.       — Как хорошо, — медленно проговаривает Гарри, почему-то неуверенный в собственных словах, — что она не узнает.       Минерва снова поджимает губы, а затем едва заметно улыбается. Гарри встряхивает руки, зачесывает челку. Решает сесть напротив. Подгибает ногу под себя, опирается локтями на стол — морщится, когда чувствует запах нашатырного спирта. Минерва протягивает ему сложенную марлю, свою — прикладывает к носу.       — Хагрид тоже упоминал хозяйку, когда рассказывал о растениях в саду.       Минерва замирает, прежде чем ставит бутылочку со спиртом на стол. Мешает раствор рукой.       — Наши семьи выросли здесь. Наши отцы и матери работали в этом доме еще детьми.       — Вы знаете что-нибудь о первых хозяевах? Какими они были?       Гарри, прижимая марлю к лицу, подпирает рукой щеку. Курить хочется так, что, кажется, вибрируют легкие. Будет невежливо уйти прямо сейчас?       — Слуги не говорят, Гарри, особенно здесь. Было не принято выносить из дома хоть что-то: ни в карманах, ни на языке, — Минерва опускает чашки в воду. — Единственное, что я могу сказать, этот дом был неприлично богат. Единственный в округе, где содержалось столько слуг…       — Ну, если смотреть на это со стороны, то из дома мы ничего и не вынесем.       Минерва на него смотрит, и Гарри по-идиотски фыркает, когда прячет дрожащие пальцы.       — Вас осталось трое? — Решает уступить, чтобы сохранить мясо на костях. — Из тех, кто мог бы заботиться о доме.       — Да, — Минерва кивает. Натягивает на уши тесьму, берет тряпку, чтобы натереть чашки. — Хагрид, Филеус и я. Хранители прошлого.       Гарри усмехается, смотрит в окно.       — Прошлое дурно пахнет, — говорит он. Решается спросить, — не знаете, почему так тянет гнилью?       Минерва не поднимает голову, продолжает натирать бок чашки. Замечает: она не спрашивает, где именно.       — Грызуны, птицы, Гарри. Застревают под крышей и в камине. Мистер Блэк сказал, что скоро будут его прочищать, — она поднимает блеклый, пустой взгляд. — Возможно, после этого станет лучше. Хотите попробовать очистить эмаль?       Гарри кивает. Лучше он займет руки на ближайшие часы, чем будет думать о трупах над головой.

***

      В сумерках поют сверчки, тяжелые тени укрывают передний двор. Гарри, уставший до ломоты в пояснице и кистях, выходит наружу. Садится на верхнюю ступеньку крыльца, достает помятую в нескольких местах сигарету — целый день вертел ее в пальцах, когда руки были сухими; на ладонях уже отслаивается кожа, вокруг ногтей тянут заусенцы. Щелчок зажигалки, первая затяжка обжигает горло.       Гарри выдыхает и смотрит, как рассеивается дым. За спиной слышит топот ног, громкие разговоры рабочих: несколько парней Сириуса и тех, кто решился уехать уже после заката. Гарри трет пальцами усталые глаза, давит на висок костяшкой, чтобы унять пульсирующую боль. Шум ему нравится больше, чем болезненное молчание и горечь забвения — напоминает о том, что он все еще жив.       Гарри помог отмыть несколько эмалированных и серебряных сервизов, последние — зубным порошком, чья дата изготовления стерлась. Минерва проводила его в захламленную комнату рядом с кухней на первом этаже. Рассказала, как стояли койки слуг: по две вдоль левой и правой стен и одна — напротив двери. Окон не было. На полу стояли башни из коробок, платяной шкаф и несколько вешалок.       — Комната по соседству, — сказала Минерва и отвела руку в сторону, — была комнатой экономки.       Комната экономки — забитая хламом каморка с отсыревшими обоями, в углу которой стоял сундук с треснувшим орнаментом и ржавыми замками. Инициалы были неразличимы.       Среди древней, кое-где гниющей мебели, скрытой пленкой и тряпками, Гарри наткнулся на детскую коляску, на кроватку с высокими металлическими ножками, на будуарный столик с потемневшим зеркалом. Коробки с сервизами, где на ручках была выжжена проба серебра и стояла дата: тысяча девятьсот двадцать второй год.       Гарри перетащил большую часть в комнату прислуги, потому что Минерва решила жить в комнате экономки и лицом никак не отреагировала на: «Вы с ума сошли? Эта доска под вами рассыпется». Она ответила тихо, но тоном, словно занесла топор, что припрятала для себя раскладушку и несколько наборов постельного белья, когда съезжала в прошлый раз. От расспросов Гарри решил отказаться. Просто собрал всю рухлядь, мелкое, ржавое и сломанное, в коробку, и пошел к выходу, пока иглы терновника, которые весь день кололи горло, не убили его.       Ветер усиливается. Сухой виноград царапает стены, и лес переговаривается шелестом буйной листвы. Гарри прячет озябшие пальцы свободной руки в рукавах рубашки, чешет холодный кончик носа о плечо. Затягивается — на два счета, тушит бычок о рассыпанную на ступени каменную крошку. Ревущий голос Сириуса доносится из окон второго этажа.       Гарри смеется. Вот она — его новая реальность, где единственное, различимое в хаосе — это громогласное «Блять!». Он дышит весной, смотрит поверх забора на пятнистую зелень.       В детстве каждый переезд представлялся родителями как новое приключение, как возможность исследовать тесные проходы между комнатами. Искать сокровища: потертые чашки, гребни, гильотины для сигар. Наборы трав, рюмок, деревянные игрушки — все это хранилось в специальном чемодане, который Гарри и Лили прятали под шкаф в очередной новой комнате и реставрировали: кожаными заплатками, наклейками, тесьмой. Когда Гарри стал старше, Лили придумала новую игру. Она говорила:       «Дорогой, в этом доме будут жить другие дети. Давай оставим им карту сокровищ?».       Многое, что Гарри находил, было закопано на задних дворах, а отметками вдоль пути были красные ленты. Карты сокровищ он прятал в щелях пола, под коврами, кроватями, в проемах лифтов для еды.       Это был их с мамой секрет. Тайна — главное правило интересных приключений.       Холодный ветер целует мокрые щеки. Гарри шмыгает и тянется за новой сигаретой. Грудь сжимает тоска — такая темная, что в ней можно потеряться, споткнуться и упасть. Он прикуривает, осматривается — слева от входа, за кустами и цветниками у забора кто-то стоит.       Гарри вытаскивает сигарету изо рта, щурится, чтобы сквозь дым разглядеть высокий силуэт. Света от окон и фонаря недостаточно — и когда только успело стемнеть? Гарри встает, отряхивает джинсы, прыгает на землю через ступеньку.       — Эй, — кричит он, — кто вы?       Силуэт поворачивается, идет вперед — к Гарри. Гарри не может рассмотреть лицо, только белую, как простыни в больнице, рубашку. Сердце замирает, потом — глухо отбивает ритм в унисон с чужими шагами. Между ними остается десяток футов, когда незнакомец останавливается.       Этого достаточно, чтобы понять, что он — человек, но недостаточно, чтобы рассмотреть его лицо. Сотканное из теней ночного неба, почти призрачное на границе с оконным светом. Он поднимает руку — и машет.       Гарри цокает от ожога — не заметил, как между пальцев дотлела сигарета. Топчет ее пяткой, поднимает голову, прежде чем чья-то рука хлопает его по спине. Он хвалит себя за выдержку, когда, развернувшись, видит ухмыляющегося Сириуса.       — Хотел тебя пощекотать, но потом решил этого не делать.       — Молодец, — сипло выдыхает Гарри, — решай этого не делать почаще.       Он разворачивается, смотрит вглубь сада — там никого нет. Только тьма и стрекот сверчков.       — Ходил тут кто-то, подумал, может, чужак забрался. Или сосед.       — Сосед? — Сириус хмыкает. — Соседи в городе и вряд ли решат устроить прогулку в гору через лес. Кто-то из моих парней, наверное.       — Ага, — Гарри дергает плечом и решает не спорить. — Все остаются на ночь?       Сириус отворачивается, идет к крыльцу и садится на ступеньку. Зевает.       — Собирают вещи. Дай мне прикурить, зажигалку где-то проебал.       Гарри протягивает зажигалку, садится рядом. Давит большим пальцем на ожог, морщится.       — Как трубы, починили?       — Почти доделали, там пару штук остается проверить и можно нырять.       — Еще немного, — хрипит Гарри, — и от меня можно отскребать грязь пластами. Серьезно, что там с ними?       — Крысы, — Сириус пожимает плечами. — Хоть Флитвик и говорил, что всех вывел, но кажется мне, что не всех. Трубы прожраны в нескольких местах и такие старые, словно с постройки ждали смерти. Нет, серьезно…       Гарри тихо смеется.       — …такой извилистой прокладки еще нигде не видел. Пришлось кое-где стены вскрывать, прикинь! Работы у нас теперь еще больше, чем я предполагал. Бесплатная рабочая сила в виде друзей не планирует нас навестить?       — Неа, я еще им не звонил.       Сириус толкает его плечом в плечо, убирает челку нервным движением.       — И когда?       Гарри пожимает плечами.       — Скоро, — берет изо рта Сириуса сигарету и затягивается. Возвращает, — как только починишь ванную. Я же не могу сказать друзьям, что ты просто отвратительный опекун и совсем не заботишься о моем здоровье.       Сириус сжимает его шею локтем и безжалостно щекочет. Говорит невнятно: во рту зажата сигарета, и Гарри вертится, будто по телу бежит полчище муравьев. Кричит, задыхаясь:       — Да… Я же… Я же… ПОШУТИЛ!       Напоследок он получает по носу щелбан и широкую улыбку Сириуса, который не может перестать смеяться. Гарри смеется над его смехом — лающим, как у дворового пса, заваливается половиной спины ему на грудь — звезды здесь видно лучше, чем в городе.       Гарри еще никогда не видел неба чище.