7. Уничтожить
25 ноября 2023 г., 17:14
Тэхёна Чонгук поймал уже через пару кварталов. Налетел и порывисто развернул к себе за плечо.
— Ты… Ты… — Он тяжело дышал. — Ну ты и ведьма, Тэхён!
И обхватил его руками, крепко и сильно.
Если до этого момента Тэхён ещё держался, просто шагая вверх по улице, даже не домой, а не зная, куда (была мысль пойти к океану, но песок был мокрым. Причём ужасно мокрым, хуже, чем асфальт), то в этой хватке задрожал и заплакал, не в силах себя удержать.
— Что ты? Тэхён?.. — Чонгук перепугался, но не отпускал, прижимал его к себе, к своему плечу, вжимал в свою грудь и гладил по спине. — Ну что ты, ведьмочка? Ты обиделся? Я дурак? Прости меня, прости, пожалуйста…
— Замолчи, а? — сквозь слёзы почти прорычал тот и вцепился в его спину руками, утыкаясь лбом в плечо. И более глухо, тихо попросил: — Просто… помолчи немного.
Чонгук послушно замолчал. Гладил его нежно, успокаивающе по волосам и спине. Можно было противостоять Тэхёну как искушению, но такому Тэхёну — ранимому, хрупкому — противостоять было нельзя.
— Это… было больно, Чонгук, — признался парень, когда слёзы перестали душить его, но голову поднять он пока не мог. — Не знаю, почему. Просто… очень. Больно.
— Прости, пожалуйста, — шепнул тот Тэхёну в волосы. — Я… я был не прав.
Он мог разложить произошедшее в голове по минутам, вычленить и понять, когда и на что внутри него стала скручиваться эта спираль злословия, но… сказанное прозвучало. Он расстроил Тэхёна. Из-за своей ревности, беспочвенной, бессмысленной, на которую у него не было ни малейшего права.
— Сначала бросил меня одного в кабинете, потом пошёл обедать не так, как мы договаривались, а с Хосоком и боссом, а потом ещё и… — Тэхён резко замолчал и посмотрел ему в лицо. — Извини. Ты меня тоже… извини. Я знаю, что бываю невыносим.
Дорожки слёз на лице Тэхёна смотрелись красиво и пугающе. Чонгук медленно поднял руку и стёр их подушечками пальцев.
— Мы сходим с тобой в ресторан, — пообещал он. — В любой, какой ты выберешь. Вечером, красивые. Не помятые и в шлёпанцах. Ты будешь красивым, как эти дурацкие звёзды, будут гореть свечи и гирлянды. Мы сходим, Тэхён. Только не плачь больше, пожалуйста. Ты уже целую лужу наплакал. У меня ноги насквозь мокрые.
— Сначала наплакал, а теперь в ней же и утоплю! — Тэхён сжал его в руках ещё сильнее, это уже было похоже на какой-то силовой захват, чем на объятие, но потом резко выдохнул и снова прижался к плечу лбом, ослабляя хватку. — Давай сходим, Чонгук, я не против, — произнёс он куда тише и… ласковей, чем всё предыдущее.
— В выходной, да? — Даже если потом будет мучительно стыдно, даже если потом Чонгук будет злиться на себя, сейчас касаться губами взлохмаченной чёлки Тэхёна было совершенно правильно и естественно.
Тот сделал пару шагов назад, потому что они впрямь оба стояли в луже, но Чонгука потянул за собой, не отцепляясь от него, руки словно приросли к широкой спине.
— В выходной, — ответил он, — ты теперь знаешь, где я живу, зайдёшь за мной. И мы поужинаем. Постараюсь не плакать.
Тэхён улыбнулся, медленно поднимая голову, и случайно мазнул губами по щеке Чонгука.
— Договорились, — подтвердил тот, пока внутри прокатилось что-то горячее. — Хочешь, вернёмся сейчас, десерт попробуем? Сладкое от слёз хорошо помогает…
Тэхён замотал головой, было немного стыдно показываться бармену на глаза, он ведь тоже понимал, что они устроили перед ним.
— От слёз хорошо помогают твои руки, Чонгук, — произнёс он совершенно серьёзно. — Уже помогли. А пока я пойду домой, раз у нас сегодня тоже выходной, нужно заняться делами. Проводишь меня?
— Конечно, — отозвался тот. — Конечно, я провожу. Пойдём.
— Хочешь, расскажу тебе по дороге, как мы с Чимином познакомились? — предложил Тэхён, взяв его за руку.
— Расскажи, — согласился Чонгук. — Расскажи мне о себе побольше.
Сжимая его руку, крепко держась, никуда не торопясь и обходя вместе все самые глубокие лужи, отчего путь домой получился в пару раз дольше, Тэхён рассказывал о том, как мечтал стать актёром и перебрался (тогда думал, что навсегда) в большой город.
Как тогда ещё живой дедушка его поддерживал. Как ему самому было страшно уезжать и жить там одному, среди незнакомых людей, зданий и порядков.
Там всё было по-другому, нельзя выбежать из дома в плавках, чтобы побежать с мальчишками к океану, нельзя спрятаться от всех где-нибудь за густыми зарослями — таких мест там просто нет.
И обязательно нужно было найти себе работу, чтобы не сидеть на шее у деда.
— С Чимином мы тоже вместе работали. Сперва я устроился официантом в кафе. Но быстро понял, что это совсем не моё, к вечеру я уже ненавидел всех людей, а не просто не хотел ни с кем разговаривать, поэтому перевёлся на кухню.
Работа была самая простая: Тэхён мыл посуду и полы, но грязной работы он не боялся, а всё свободное время готовился к поступлению. Про Чимина он ничего не знал, только то, что парень не разговаривает. Общается редко с помощью записок. Странный он, конечно, говорили остальные, но хороший кондитер.
— Странным я его не считал. Занимается парень своей работой, время на болтовню не тратит — это, наоборот, вызывало во мне уважение. Но мой дед был глухонемым, ещё в войну стал инвалидом, так что я знал язык жестов и выучил его, чтобы общаться с дедушкой. И однажды сказал об этом Чимину, тогда-то мы и стали общаться. Не то, чтобы слишком часто, но порой уходили с работы вместе, шли домой, бывало, что и молча, с Чимином очень комфортно молчать, — продолжал Тэхён с тёплой улыбкой.
А когда он провалил вступительные экзамены и получил отказ, Чимин стал его безмолвной поддержкой.
— Я вышел на работу на следующий день, буквально заставил себя туда выйти, когда хотелось просто лежать дома и выть от досады. Не помню, как я отработал тот день, но Чимин заметил моё состояние, а вечером усадил рядом с собой и спросил: «Хочешь, поплачем вместе?». Он просто обнял меня, осторожно и ласково, и я, наконец, смог заплакать. Рассказать, что случилось, я смог не сразу, просто сидел и рыдал, разочарованный в себе полностью, раздавленный тем, что ничего не получилось… Я ведь думал, что попробую ещё раз, Чимин убеждал попробовать. Получше подготовиться, почаще тренироваться. Заставлял меня учить стихи, слушал, как я их читаю, давал какие-то советы. Потом я вообще едва не перебрался к ним с сестрой, чтобы было проще выживать. Но вдруг заболел дедушка… Совсем слёг. И мне пришлось уехать, оставив все свои планы на вторую попытку.
Тэхён затих на какое-то время, о смерти деда ему всегда было тяжело рассказывать.
— Я ухаживал за ним почти год, не отходил от него, не мог его оставить, когда он сам уже не мог ни есть, ни пить, ни встать… Он никогда не говорил мне, что я должен уехать и жить своей жизнью. И деду нравилось, как я готовлю.
Он остановился на мгновение, показывая Чонгуку несколько простых слов на пальцах.
— Как бабушка, — пояснил он. — Это значит «как бабушка». А после его смерти я решил попробовать стать поваром.
Пока Тэхён держал его за руку, ещё можно было скрутить в плотный узел то желание, ту необходимость, что тоненько, но громко скулила внутри Чонгука. Но когда Тэхён отпустил его пальцы, чтобы показать эти слова, Чонгук не протянул ему руку снова, не взял его ладонь — он снова обнял, прижимая Тэхёна к себе, прямо посреди улицы, не думая ни о чём.
— Ты совсем другой, оказывается, — выдавил он. — Хороший.
Тэхён горячо фыркнул прямо в шею.
— Ну ты скажешь тоже. — И прижался плотнее, доверчивее, проще. — А ты? Ты почему выбрал свою профессию? Расскажешь мне?
Если бы Чонгук сейчас спросил, как так вышло, что Тэхён жил с бабушкой и дедушкой здесь, где его родители, парень бы снова, наверное, расплакался, а этого сейчас совсем не хотелось. Тэхён на самом деле терпеть не мог плакать, одного раза за день — достаточно.
Чонгук задумчиво погладил его вдоль позвоночника до поясницы и вверх, очень ласково и уютно, отчего Тэхён шумно вздохнул и прижался ещё теснее, буквально всем телом.
— Я просто хотел кормить людей. Строго говоря, я хотел делать людей счастливыми. А еда — это удовольствие, законное и радостное, доступное всем. Мне это всегда нравилось. Конечно, я думал после школы о других специальностях, более престижных, статусных. Но надеялся, что смогу реализоваться как повар. Что лучше я буду получать удовольствие от работы, стану хорошим поваром, чем посредственным юристом или менеджером. Когда человек ест, он светлеет: глаза, лицо. Замечал? От этого мне так хорошо на душе.
— Замечал, — тепло фыркнул Тэхён, прежде чем поднял голову. — Особенно ты, когда ешь мой суп. Вообще другим человеком становишься, — ну не мог удержаться. И тут же спросил: — А как ты здесь оказался? Ты же не местный?
— Я не виноват, что он у тебя такой вкусный, — с достоинством отмёл все инсинуации Чонгук и погрустнел. — Немного странно оказался, на самом деле. Я был влюблён. Приехал сюда, а оказалось, что от меня ждали совсем другого — жизни в большом городе. Но когда это выяснилось, мне уже понравилось здесь. Тут совсем особый ритм, нет этой гонки, воздух пахнет солью и травами. Мы расстались, но я остался здесь.
— О, у тебя есть сердце, а не только мозг и мышцы? — игриво подразнил Тэхён, проводя кончиками пальцев по плечу. — Мне тоже здесь нравится. В больших городах интересно, но жить бы я там точно не смог. Мне нужно больше свободы и природы вокруг. Как истинной ведьме.
— Наконец-то ты согласился со своей внутренней сущностью, — удовлетворённо вздохнул Чонгук. — А я сразу это понял, если не отсутствующим сердцем, то мозгом. Спасибо, Тэхён, хоть в этом мне не отказал.
Ладонь Тэхёна легла прямо на грудь, устроилась там очень легко и естественно.
— Да есть оно у тебя, хватит придуриваться, — фыркнул он на ухо Чонгука.
— Да? — как-то беспомощно переспросил тот. Это сердце сильно, гулко стучало: от слов Тэхёна или от его ладоней.— Ну ладно, пусть будет.
Тэхён впитывал этот звук, вслушивался в него и улыбался ему, но скоро потянул Чонгука дальше по дороге, вновь взяв за руку, обходя с ним самые крупные лужи.
Оказалось, что если так идти до дома — неспешным шагом, вдвоём, разговаривая и петляя, путь казался длиннее чем обычно, но Тэхёну и не хотелось, чтобы он заканчивался. Он чувствовал пульс Чонгука на кончиках его пальцев и вслушивался в него вернее, чем в слова.
***
— Очень странные посетители. — Официантка взяла в руки сразу два блюда с десертом. — Долго спорили, заказали десерт, а потом двое из них ушли. Последний остался. Юнги осторожно выглянул в зал и удивлённо поднял брови. — Хосок? — позвал он, подходя. — Куда ты потерял остальных? Больше в зале никого не осталось, и Юнги тронул его за руку. — Хочешь съесть своё пирожное у нас? Или посидишь в тишине? — О! — Хосок тут же поднялся и подхватил оставленную Намджуном наличку, чтобы отдать официантке — там и за два десерта было, и на чаевые оставалось. — Да я даже не знаю, как описать то, что у нас случилось. — Он почесал кончик носа. — У них. Пойдём, мне интересно посмотреть на вашу кухню, всё совсем новое, да? — Новое, красивое. — Юнги взял его за локоть и прошептал заговорщицки: — Только никому не выдавай наших фирменных секретов. И засмеялся, показывая, что это шутка. — Они бросили тебя с двумя «Жемчужинами»? Обещаю, ты съешь обе. Завтра, возможно, будешь бегать на километр, а то и два больше. Но сейчас… остановиться точно не сможешь. Я вообще сладкого не ем, но десерты Чимина уплетаю так, что самому страшно. — Понял, никому и никогда, даже если меня будут пытать! — смеялся и Хосок, заходя в цех. Чимин как раз успел прибрать всё, что осталось после скоростной готовки блюд, и приветливо улыбнулся, вручив ему одну тарелку. Полил горячей карамелью, отчего шоколад растаял, а Хосок с открытым ртом смотрел на эти чудеса. — Дайте ложку, пожалуйста, я должен это попробовать! Пока он не попробовал, пока не насладился вкусом сполна, то даже говорить не мог. Онемел, как Чимин, только что-то мычал в восхищении. — Просто невероятно вкусно, — заявил уже после, когда от первого десерта ничего не осталось, даже крошки, тарелка была такая чистая, что можно было её и не мыть. — Эти два чудака даже не знали, от чего они отказались. Взяли и ушли. Хотя… нет, Тэхён, наверное, знал. Вы же знакомы, как я понял? — Он посмотрел на Чимина, и тот кивнул. — Чимин наша фея, — нежно заулыбался Юнги, приобнимая кондитера за плечи. — А Хосок — настоящий волшебник в напитках. Тебе обязательно нужно попробовать его коктейли и кофе. А какой чай вкусный… — Он прижмурился и фыркнул. — Вот, я вас представил по всем правилам. Чимин повернулся к нему и медленно спросил руками: — А что случилось с Тэхёном? Почему он ушёл? — Почему ушёл Тэхён? — перевёл Юнги и дождался от Чимина подтверждающего кивка о том, что всё понял правильно. — Обиделся на Чонгука. — Хосок с интересом смотрел на руки Чимина, это было тоже завораживающее зрелище, а то, что Юнги понимал жестовый язык — бесспорно восхитило бармена. — Они начали скандалить, как давно женатая парочка: было и весело, и странно, и неуютно, и одновременно интересно наблюдать за ними. Потом Тэхён совсем обиделся и ушёл. А Чонгук — следом. Надеюсь, они друг друга не убьют, что мы тогда делать будем? — Он решил сделать паузу перед вторым десертом, никуда тот не убежит. — Кстати, Юнги, можно задать немного бестактный вопрос? — Давай. — Тот слегка нахмурился от этого рассказа. Но перемены настроения Тэхёна он уже видел, поэтому в целом мог себе это представить. — Что за вопрос? — Вы с Сокджином планируете пожениться? — спросил Хосок с едва заметной улыбкой. Ну мало ли в жизни всякое бывает, хоть Юнги утром и уверял, что они только друзья. Он и более внезапные перемены видел и не только сегодня за обедом. Чимин, который тоже нахмурился, слушая про Тэхёна, совсем помрачнел. — Что?! — Хорошо, что Юнги ничего не ел и не пил в этот момент, потому что он вытаращился на Хосока, как на привидение, задыхаясь. — Ты откуда это взял вообще?! — Чонгук сказал, что Сокджин сделал тебе предложение, — пояснил Хосок и рассмеялся с каким-то непередаваемым облегчением. — Вот ведь блин, а я почти поверил! — Сокджин делает мне предложение не реже раза в неделю, — фыркнул Юнги. — Это наша с ним давняя шутка, просто шутка. Удивительно, что ты сам её ещё не слышал. А ты что, решил погулять на свадьбе? Разочарую, этого не будет. — О, я вовсе не разочарован, — отозвался Хосок и перевёл взгляд на мрачного Чимина. — Мы с Юнги и Сокджином живём по соседству, в одном доме и на одном этаже. А ты где живёшь? «Тут недалеко, минут десять пешком», — ответил кондитер. Дождался, пока Юнги озвучит за него и добавил: «С сестрой». — Чжухён — близняшка Чимина, — добавил Юнги уже от себя. — Такая же красавица, как он. Она тоже у нас работает, но сегодня её нет. Он перевёл взгляд на Чимина и убеждённо повторил: — Вы с сестрой должны обязательно попробовать, какие Хосок делает напитки. Или хочешь вместе сходим? — Если такая же красавица, то велики шансы, что на свадьбе мы всё же погуляем! — высказался Хосок, отчего Чимин смутился ещё сильнее и нахмурился — уже как-то очаровательно. «Вместе», — показал он повару. — Мы придём вместе, — перевёл тот для Хосока и ласково пихнул его в плечо. — И не нам с тобой чужую сестру замуж выдавать при старшем брате. Может, нас и не позовут, ты раньше времени не надейся. — Ну люблю я праздники, что уж тут поделать! — засмеялся бармен. Чимин тихонько вздохнул. Радость от внезапной встречи с Тэхёном была очень ощутимой, но он надеялся, что сестру не расстроит эта новость. Чжухён же явно была в него влюблена, что неудивительно — Тэхён был очень ярким, красивым, загадочным, с томными бархатистыми нотами в голосе (Чимин часто про себя сравнивал их с благородным горьким шоколадом на вкус, как и его волосы, того же оттенка, у самого Чимина и его сестры волосы были куда чернее), выразительными глазами и подчас такими живыми эмоциями, что дух захватывало. Сестра очень переживала, когда Тэхён уехал, пусть они с Чимином никогда не обсуждали её чувств, брат их видел — не только Чжухён умела читать по лицу брата. И, несмотря на всё дружелюбие, которое Тэхён проявлял к ним обоим, ответного чувства там не возникло, он тоже воспринимал Чжухён не как девушку, а как сестру, а та принимала желаемое за действительное. — Я бы вообще предложил собраться не в баре, а дома. Там нет такого количества ингредиентов, но я всё равно вас чем-нибудь порадую и угощу, заодно расслаблюсь и можно будет по-человечески пообщаться, — добавил Хосок. — Я не против, — отозвался Юнги. — Чимин, что думаешь? «Я тоже», — сказал тот и кивнул для верности. — Ой, кстати, я же ещё не успел вам рассказать о нашем происшествии! — вспомнил бармен. — Ещё утром упало дерево, прямо в окно, звон такой стоял, что я чуть не умер, даже перекреститься не успел, — хохотнул он. — Так что кухня у нас пока закрыта, а бар откроем только через пару часов. — Хорошо, что никто не пострадал, — нахмурился Юнги. — Дерево — это серьёзно и опасно. Но если у тебя ещё есть пара часов, можешь посидеть с нами. Если хочешь, конечно. — Хочу, у меня ещё целый десерт нетронутый. — Хосок едва ли не облизнулся на белую шоколадную сферу. — Вот вообще не люблю сладкое, а тут устоять не могу… И да, Юнги, я съел всю вишню. Чимин заботливо разогрел уже остывшую карамель, перелил в соусник и отдал Хосоку, чтобы тот развлекался самостоятельно. — Понравилось? — показалось, или в голосе Юнги звучало несвойственное ему волнение? — Сделать ещё? — Очень нежный крем, — замурчал Хосок, опуская в него ложку. — Необычный и нежный. Но мне вполне хватит двух порций. — И заел собственные слова незабываемым десертом. — Что «Жемчуг» понравился, мы видим, — фыркнул Юнги. — Я тебя про вишню спрашивал. Или ты так изящно уходишь от ответа? — Есть такое, — с хитрым видом отозвался Хосок, — предпочёл бы сказать тебе лично, насколько мне понравилось. Но вообще я намекал на то, что можно сделать ещё. Только не сейчас. Я действительно готов только ей и питаться. Если я её переем, будете меня потом откачивать? — Лично вызову тебе «неотложку», — пообещал Юнги. — Буду посвободнее, сделаю ещё. Все планы, что они так легко строили, упирались в это «посвободнее». Нужно было расширять штат, потому что работали они каждый день без выходных, с утра и до позднего вечера. А уж после долгого дня у плиты было не до вишни и не до вечера с выпивкой в гостях. — Я маньяк до коктейльной вишни, — пояснил Хосок Чимину, а потом не успел и доесть свой «Жемчуг», как кондитер достал пару ягод из своих запасов (в его деле они тоже часто использовались для украшения) и положил на краешек тарелки. — О! — Хосок моментально ухватил их пальцами и запустил в рот, блаженно заурчав. — А ты черенки языком завязываешь? — с любопытством поинтересовался Юнги. — Я с коктейльной не пробовал, но как-то в юности килограмма три свежей вишни перевёл, пытаясь на спор завязать. — Так и не получилось? — хохотнул Хосок и ответил наглядно — завязал же! Оба в два счёта. — Это же очень просто! Могу научить. — Один из дюжины. — Юнги развёл руками. — Научи! Не уверен, что в мои годы пригодится это умение, но надо закрывать юношеские гештальты. Чимин, а ты когда-нибудь пробовал? — Нужно побольше черенков, — заявил Хосок, отставив в сторону свою тарелку. Чимин помотал головой, ему не доводилось такое пробовать, да даже думать об этом — с его-то неспособностью связать слова в нормальное предложение! Но «фокус» был эффектным, почему бы и не попытаться. Он достал банку и осторожно оторвал у ягод хвостики, сложил их на блюдце и подал Хосоку. — С коктейльной, кстати, гораздо проще, у неё более гибкий черенок, — сказал тот, взяв тот, что подлиннее. Он показывал своё умение медленно, пояснял каждое действие, несколько раз продемонстрировал, сидя так, чтобы обоим парням было видно. — Вот, вообще ничего сложного, попробуйте! — Вытащил изо рта очередной узелок. Юнги выбрал себе черенок, долго мусолил его языком, страдальчески перекатывая то к одной щеке, то к другой, пока не разгрыз пополам. — Мдаа-а, не моё это, не моё, — протянул он и взялся за следующий. Упрямства ему было не занимать. — Держи зубами, не гоняй ты его по рту, как конфету, — подсказал Хосок, внимательно глядя за его попытками. Чимин вообще долго стоял с каким-то отсутствующим выражением лица, словно глубоко о чём-то задумался. У Юнги уже третий черенок был в обороте, а Чимин всё возился с первым. Язык его плохо слушался, с ним всегда были какие-то проблемы. Но в какой-то момент он вообще закрыл глаза… и вытянул изо рта кривой, но всё-таки узелок. Заулыбался, неверяще глядя на результат. Тут самое главное — понять порядок действий. И не совершать лишних движений, не суетиться. А уж это Чимин умел. — Вау, потрясающе! — Хосок хлопнул в ладоши. — Молодец! Я же говорил, что это совсем не сложно. — Ух ты, у тебя получилось! — Юнги легко тронул плечо Чимина. — Всё получилось. Молодец! Попробуй ещё, нужно закрепить результат. — Ты сам ещё попробуй. — Поднявшись на ноги, Хосок подошёл к Юнги почти вплотную, положил очередную веточку на язык и снова продемонстрировал, как это делается, поэтапно. — У тебя получится, давай, я в тебя верю. Чимин смущённо смотрел в пол, вертя свой узелок в пальцах. — Я пробую, — отозвался Юнги. Было очень весело, у них всех были такие сосредоточенные лица, словно они невесть каким важным делом заняты. Он последовал примеру Чимина и закрыл глаза, сжав черенок в зубах. Хосок стоял так близко, что Юнги, даже не прикасаясь, чувствовал исходящее от него тепло. Это дезориентировало, хотелось то ли прижаться плотнее, то ли отступить на шаг. Юнги опустил голову, прижимаясь лбом к его плечу. Совсем незнакомому, не такому, как у Сокджина, но очень тёплому. Оно тоже давало ощущение покоя. Незнакомое, но не чужое. Совершенно невинный, дружеский жест. Кончик языка толкнулся, изогнул веточку, прижал… Юнги замер, жмурясь и почти не дыша, а потом отпрянул, победно демонстрируя результат. — Есть! — Уф-ф-ф, — протянул Хосок, будто присутствовал при тяжелейших родах. — Вот видишь, это вполне осуществимо. — Он уже не стал говорить, что «не сложно», Юнги, кажется, даже вспотел от усердия. Хосок осторожно и мягко положил руку ему на талию ещё в процессе завязывания, но не торопился её убирать. Чимин хлопал в ладоши за всех и сразу. — Дайте мне ещё одну веточку, — почему-то севшим голосом попросил Юнги. — Надо повторить. Один раз может быть и случайностью, нужно было повторить все движения языком, запомнить их на механическом уровне. Юнги опять зажмурился, застыв на месте, снова боднул лбом плечо Хосока, да так и остался, словно только в этом наклоне головы у него могло что-то получиться. И получилось — во второй раз подряд. — Ну не молодец ли я-я? — торжествующе протянул он, демонстрируя ровный узелок. И порывисто обнял Хосока, засмеявшись, чтобы тут же отпустить и заключить в такие же объятия Чимина. — О, ты большой молодец, Юнги! — Хосок широко улыбался им обоим. С натуральной гордостью во взгляде. — Вы молодцы! Научить вас ещё чему-нибудь интересному? Чимину ещё не приходилось так откровенно бездельничать на работе и заниматься посреди дня такими странными вещами. Но, кажется, он ничего не имел против чего-то нового, лишь только смущался, очень очевидно смущался, особенно, когда Юнги был так близко и обнимал его за плечи. — Вверим себя заботам учителя Чона? — смешливо спросил тот. Когда парень кивнул, Хосок попросил карандаш или ручку. Этот фокус был посложнее — для него приходилось гораздо дольше тренироваться, чтобы так быстро прокатить по всем пальцам, туда и обратно, не уронив и не сбившись. У Чимина были аккуратные, но ловкие пальцы. Такого он тоже не пробовал, а теперь, выслушав инструкции Хосока, очень старался повторить фокус с карандашом, высунув кончик языка от усердия и прикусив его краешек. — У тебя получится, — шёпотом подбадривал Юнги, не отводя взгляда. — Молодец, Чимин! Карандаш то и дело падал с его пальцев прямо на стол, но Чимин был упрямый. Он не сдавался, а скоро что-то начало получаться, пусть и медленно. — Да-да. — Хосок стоял рядом с Юнги, наблюдая за успехами. — Главное, никуда не спеши, скорость потом наберёшь. — Он мог бы показать им что-то куда более сложное, но решил начать с самого простого. — И ты запоминай, — усмехнулся, повернувшись к Юнги. — У тебя тоже получится. Тот фыркнул, обвёл взглядом цех в поисках второго карандаша, но не нашёл. Поэтому взял в руки палочки для еды и весело закрутил их в обеих руках с одинаковой скоростью, но в разном направлении. — Обожал это в школе, — с тихим смешком признался он. — Ах, ты хитре-ец! — с восхищением протянул Хосок, наблюдая за ним. И сам схватил в руки палочки. — А такое можешь? — Он покрутил вокруг двух пальцев, а потом закружил на обеих руках вертушками между большими и указательными. Чимин смотрел на них обоих так изумлённо, что аж про свой карандаш позабыл. — Не вопрос, — хмыкнул Юнги, легко подхватывая. Палочки летали меж пальцев, напоминая какое-то острое, смертоносное оружие, а не лёгкую забаву трёх молодых людей. — Что, соревнование устроим? — Глаза Хосока блеснули озорным вызовом. — Чимин, будешь судьёй? Парень замотал головой, вот на это он точно не подписывался. Он просто не смог бы отдать победу кому-то одному, ведь они оба превосходно справлялись. Дверь открылась, впуская официантку, и Юнги хищно улыбнулся. — Сонхва, будешь судьёй в соревновании? — Как мальчишки, — хохотнула та. — Юнги, посетители. По две порции салата с папайей, чили краба и ананасовых булочек. — Чёрт, — обиженно фыркнул он, как кот, которому показали игрушку, но отказались играть. — Ладно, Хосок, в другой раз. — Без проблем, — легко согласился тот. — Пойду пока к себе, проверю, как там дела, вдруг ещё что-нибудь упало. Спасибо за десерт и веселье. — Он легко и тепло при этом обнял обоих парней по очереди — и Юнги, и Чимина. — Заходите в гости в любое время, буду очень рад! Чимин помахал ему рукой, а потом обернулся к Юнги, собранный и готовый помогать всем, чем только может. — Сейчас, я провожу, — кивнул тот Чимину и повлёк Хосока за собой. — Выведу тебя через запасной выход, чтобы ты не шёл из цеха через зал. А там, в полутьме, уже возле двери, облокотился одной рукой о стену рядом с Хосоком и негромко сказал: — Мы наедине. Теперь ты можешь лично рассказать мне: насколько тебе понравилось? — Теперь могу, — отозвался тот негромко, почти шёпотом, но это было единственное, что он сказал. Хосок мог бы разродиться длинной тирадой о том, как ему было удивительно приятно от одного факта того, что Юнги запомнил его вкусовые пристрастия. Не просто запомнил, а ещё и приготовил ему целую банку личных наркотиков (так Хосок, смеясь, называл эту вишню). Учитывая то, что они на тот момент не были хоть сколько-нибудь близко знакомы (да и сейчас — не так уж и близко), Юнги этим жестом разом перешёл из просто приятного собеседника в баре во что-то более значимое, стал человеком, которого мало благодарить лишь словами: действиями, поступками — куда вернее, куда ощутимее. Хосок приблизился к Юнги в этой полутьме и ласково, тепло, мягко коснулся губами его щеки, но не выпрямился, не отстранился, замер и лишь спустя секунду добавил еле-еле слышно: — Спасибо, мне очень понравилось. И очень запомнилось. Юнги не шелохнулся, не сдвинулся с места, а застыл, чувствуя щекой тёплое дыхание — оно позволяло удержать нежное чувство от прикосновения губ. — А мне очень запомнился твой кофе в день нашего открытия. Это было очень трогательно, — прошептал он. — Весьма симметричное проявление симпатии и интереса, правда? — улыбку Хосока сейчас было слышно — она почти касалась щеки Юнги. — Иди уже работай, а? А то я тебя украду. — Иду, — откликнулся Юнги, не двигаясь с места. А потом чуть повернул голову, сам коснулся губами щеки Хосока, легко-легко. — Правда, иду. Кожа на щеке была горячей, да и губы, а короткий звук, который Хосок при этом издал, был неразборчивым, неясным, но очень забавным. — Иди, — повторил он, силой удерживая собственные руки, чтобы не обхватить Юнги крепко-крепко и посмотреть, как тот будет выкручиваться. — И напиши, как закончите работать, ладно?***
Когда Сокджин разлепил глаза, комнату уже заливало послеполуденное солнце. В постели он был один, в квартире Юнги тоже не обнаружилось, только давно остывшие блинчики с начинкой на кухне и перешагнувшая за тройку часовая стрелка. — Ой, давай ты вечером поорёшь? — предложил Юнги, взяв трубку после четвёртого гудка телефона. — У нас всё нормально, не приходи. Отдохни сегодня. На заднем плане что-то шипело и грохотало. Чувствовать себя выспавшимся Сокджину было непривычно. Эти недели после открытия они работали без единого выходного, приходя задолго до открытия, уходя сильно позже конца рабочего дня. Он действительно вымотался, осознал это с искренним удивлением. Словно бежал, бежал — и получил возможность отдохнуть. Он попел в душе, плескаясь едва ли не сорок минут. Приготовил бульон, чтобы вечером быстро сварить суп. Отнёс вещи в стирку и посмотрел несколько эпизодов шоу, которое ему нравилось. Даже сходил в парикмахерскую, чтобы закрасить давно отросшие волосы. Внутри не было усталости. Только энергия, не бьющая фонтаном, как у взболтанной газировки, а мягко искрящаяся, как в тихом игристом вине. Этот вечер стоило посвятить прогулке. Это же смешно: жить в приморском городе, а океан видеть преимущественно на бегу по делам или из окон машины. Ночной ливень закончился, но его последствия ещё не исчезли полностью. Песок оставался мокрым, ветер с океана надувал футболку парусом, зато почти не было людей, и Сокджин вдохнул полной грудью, радуясь и ветру, и воздуху, и тёмным волнам. Тайфун ушёл, оставив за собой лишь мокрые улицы, крыши и дворы. У кого-то серьёзно пострадало имущество, кто-то отделался лишь лёгким испугом. Но всё это было лишь частью жизни, неизбежной её частью. Нужно было взять себя в руки, оплакать утраченное, починить сломавшееся, позаботиться о близких и жить дальше — хороших, спокойных дней на полуострове было куда больше, чем плохих. Намджун успел договориться с ремонтниками, проконтролировал их прибытие. Не стал мешать чужой работе, довольно мало в ней понимая и не собираясь вмешиваться. Лишь только попросил, чтобы к утру, по возможности, всё было готово и оставил оплату за работу, полностью доверяя рукастым парням. Съездил на ферму, проверил, как там обстановка; ничего страшного не случилось: затопило пару сараев свиньям на радость, посрывало плоды с деревьев — придётся продавать на рынке подешевле. Больше все перепугались, перенервничали, чем пострадали. На вечер не было каких-то деловых планов. Встреча с ветеринарами отменилась, те застряли на материке из-за затопленных дорог, впрочем, это было не срочно, могло и подождать: обычный плановый осмотр животного скота, за пару дней с ними ничего не должно случиться. Вместо того, чтобы отправиться в кабинет и закопаться в любимые цифры и бумаги, сводить свой любимый дебет с кредитом, Намджун тоже решил прогуляться. Вечер был таким тихим и уютным, что сложно было отказать. Он оставил свой внедорожник на парковке за рестораном, переоделся в тонкую серую толстовку (иногда он себе их позволял), нашёл старые кеды в шкафу, взял наушники и просто шагал по каменистой части набережной, не имея никакой цели в конце пути. В какой-то момент остановился, провёл ладонью по уже подсохшей деревянной поверхности простых качелей между двумя устоявшими во время порывов ветра толстоствольными пальмами, просто сел на те качели и чуть-чуть едва-едва покачивался в такт звучавшей в наушниках музыке. Сокджина он узнал сразу, тот шёл вдоль кромки воды, такой же лёгкий, как тогда, в первую встречу: свободный и не придавленный делами. Он шёл под редкими, но сильными порывами ветра, не обращая на них внимания, только встряхивал головой время от времени, откидывая волосы назад. Ничего в своей жизни Намджун не делал слишком резко и старался не делать. Ни разговаривать, ни двигаться. Но поднялся с качелей так, что те едва не стукнули его по ногам. И быстрым шагом догнал уже ушедшего по берегу Сокджина. — Господин Ким? — позвал Намджун. Наушники пришлось вытащить. — Господин Ким? — отзеркалил его вопрос Сокджин, даже интонации получились теми же. И негромко рассмеялся, легко, задорно. — Это ужасно. Вы можете называть меня по имени. В неформальной обстановке. Если у меня будет та же возможность. И это являлось ужасным нарушением этикета, но Сокджин дал позволение так, словно оно зависело только от него. — Да, наверное, так будет удобнее, — согласился Намджун, разглядев его получше, и осторожно спросил: — Вам не холодно? — Вечер тёплый, — безмятежно улыбнулся Сокджин. — Холодно только когда ветер усиливается. Но я не хочу возвращаться домой. — Вы просто прогуливаетесь? — уточнил Намджун. — Могу я составить вам компанию или это будет слишком неуместно? — Я хочу подняться к храму. — Сокджин вновь откинул со лба волосы, на этот раз зачесав их пальцами. — Сколько уже я здесь, а ни разу там не был. Если вы хотите присоединиться, я не вижу причин вам отказать. Намджун посмотрел в сторону холма и даже как-то засомневался. — Скоро совсем стемнеет. Там, вероятно, размыта часть дороги, но… — Он снова посмотрел на Сокджина и добавил более уверенно: — Пойдёмте, поищем безопасный путь. Для Намджуна не исхоженных дорог на острове не было, хоть он здесь и не рос, как Тэхён, но в части осознания места, в котором жил, был солидарен с Юнги. В первые годы пребывания здесь он изучил буквально каждый уголок, куда можно было добраться. К тому же храму ходил чуть ли не через день — отличная тренировка для ног и сердца, никакой спортзал не нужен, да и виды с холма сумасшедшие, не к небоскрёбам же подниматься, чтобы насладиться ими. — Могу я поинтересоваться, как дела в вашем ресторане, Сокджин? — спросил он в самом начале их совместной прогулки. — Хорошо, — откликнулся тот. — Прошли первую проверку пожарной службы. Посетители приходят. Вы же бываете у нас, сами видите. Конечно, он бы не стал говорить о проблемах. О том, как они все устали, о том, что цены позволяют держать посетителей, но едва покрывают затраты на поставщиков, о том, как ему страшно не оправдать надежды своей команды. — Сегодня тоже был, всё было на высшем уровне. Мы с ребятами пришли к вам пообедать, потому что у нас случилась небольшая катастрофа на кухне — из-за тайфуна в окно упало дерево. Никто не пострадал, но мы сегодня, сами понимаете, не открылись, — поведал Намджун, неспешно вышагивая рядом. — Хорошо, что у вас всё в порядке, целый день получаю сообщения и читаю новости. Страшное дело — эта стихия… — Я всё пропустил, — признался Сокджин. — Уснул под звуки начинающегося дождя, а проснулся, когда светило солнце. Юнги стоило бы меня разбудить, но он слишком великодушен. Но я видел поваленные деревья в городе, которые ещё не успели увезти. Хорошо, что у вас никто не пострадал. Это главное. — Зато вы выспались. — Намджун почти всегда говорил негромко, довольно ровно, но сейчас в голосе слышалась улыбка и натуральная искренность. — Отдохнули. И выспались. Это полезно. Я не могу заставить себя поспать подольше, просыпаюсь с самым рассветом и буквально силой заставляю себя час-другой просто посидеть, не думая о делах. — А я плохо засыпаю, — признался Сокджин. — Всё думаю, думаю… Слишком много мыслей, вопросы без ответов. Хорошо засыпаю только в тепле. — Даже когда очень устаёте за день? — уточнил Намджун, вместе с тем прикидывая, по какой дороге будет безопаснее всего подняться наверх. — Даже если я чувствую, что разваливаюсь, — со смешком признался Сокджин. — Знаете, о чём я думал, когда с пересадками больше суток добирался из Гонконга? О сонорных согласных. Не понимаю, как работает моя голова. Если бы так же засыпал сейчас, я бы не выдержал и недели. — Потоки человеческих мыслей — это тоже стихия, которую крайне сложно обуздать, а при отсутствии практики и концентрации — вообще невозможно, — заметил Намджун своим мягким голосом. — И что же вы о них думали? Давайте сейчас свернём, путь будет чуть дольше, но больше шансов дойти до вершины. — Доверюсь вам, — согласился Сокджин, сворачивая следом за Намджуном. — Я думал о том, что артикуляция при сонорных согласных настолько приближена к гласным в вопросе сближения речевого аппарата, что… Ах! Он запнулся и едва не полетел вниз, но ухватился за плечо Намджуна, выравниваясь. — Простите, — пробормотал Сокджин, одёргивая руку. — Мне стоило смотреть вниз, под ноги. Надеюсь, я не оставил синяка на вашем плече. Намджун обернулся к нему, остановившись на том самом месте, где рука вцепилась в плечо. — Да даже если и оставили, не страшно, — успокоил он с лёгкой тенью улыбки на лице. — Вы в порядке? Ногу не подвернули? Дальше будет сложнее, я достану фонарик, чтобы было видно, куда мы идём. Хотите, я подставлю вам руку? — Я напомню вам об этом предложении, когда мы будем спускаться, — пообещал Сокджин. — Наверх обычно я поднимаюсь довольно легко. Кажется, всё в порядке, спасибо. Просто не смотрел под ноги. Лучше вы расскажите что-нибудь. — Хорошо, будьте осторожнее, пожалуйста, — попросил Намджун и двинулся дальше. Какое-то время оба шли молча. Намджун перебрал в голове чуть ли не с десяток тем, о которых мог поговорить, но остановился в итоге на своей истории. Той части, которая была даже забавной в каком-то смысле. — Знаете, я ехал сюда, чтобы стать монахом… Впечатлился одной историей и решил, что смогу повторить этот путь. Но, пройдясь по местному берегу, послушав дыхание городка, вдохнув его запахи, рассмотрев здесь возможности для другой жизни, сдался и остался жить внизу. К храму я поднимался часто, пару раз оставался на ночлег. Там очень приветливые люди, но они, безусловно, неземные, а я не смог до них подняться в духовном смысле. Проявил человеческую слабость, дал себе ещё один шанс, найдя в себе подобие Будды, если можно так сказать. — Как удивительно складывается человеческая жизнь, — откликнулся Сокджин. В его интонациях не было оценки, он лишь констатировал. — В конечном счёте, главное, чтобы ваш выбор делал вас счастливым, так? Или вы спокойствие и умиротворение ставите превыше такой эфемерной субстанции, как счастье? И, видимо, вы не чужды духовных практик, если можете усмирить потоки мыслей? Вы говорили о них со знанием дела. Он помолчал немного, не дожидаясь ответа, но надеясь на него, и вдруг признался: — Трудно пройти чей-то путь в своих башмаках. Иногда я думаю, иду ли я своим путём — или следую чужому? — О подобном я тоже думал, когда уверял себя, что в монахи мне идти ещё рано, — отозвался Намджун, поглядывая на него. — И я с трудом управляюсь со своими мыслями, в этом мне никак не достичь высот. Телом управлять куда проще, достаточно соблюдать режим, не позволять ему лениться и понимать, что мозг — это всё-таки центр сей физической вселенной, её солнце, вокруг которого всё вращается. Но сами мысли… Нет, с этим у меня по-прежнему большие трудности. Мыслей о сонорных согласных у меня точно не было, но благодаря вам, я, кажется, тоже о них задумался. И если говорить о счастье, — он перешагнул несколько веток и предупредил о них Сокджина, — то это не такая уж и эфемерная субстанция. На мой взгляд — вполне уловимая, если не заключать её в какие-то нереальные рамки для самого себя. А превыше него, наверное, я ставлю возможность заниматься делом. Никогда не мог сидеть без дела слишком долго. — О, мне очень неловко, что я заронил в вашу голову эти ужасные мысли о фонетике, — засмеялся Сокджин. — Для меня возможность заниматься делом, моим делом — важная составляющая понятия счастья. Кем я буду без своего дела? Кем буду без своей мечты? Песчинкой, затерянной во времени и пространстве. Пустой, безмолвной душой, что лишь ждёт смерти. — Поэтому я не люблю подолгу смотреть на звёзды, — признался Намджун, всё же доставая фонарик, чтобы было проще идти в сгущающихся сумерках, когда уклон дороги всё увеличивался. — Ощущаю себя даже не песчинкой — атомом в бесконечности, пугающей и пустой по сути своей. Любые мысли в такой момент кажутся чудовищно глупыми, а решения и дела — не имеющими вообще никакого значения. Но ваши суждения мне, безусловно, понятны и даже в чём-то близки. — Ох уж этот экзистенциальный ужас перед бесконечностью, — покачал головой Сокджин, едва не запнувшись вновь. — Я веду с ним борьбу много лет. Многие говорят, что мечты окрыляют, а меня они… заземляют, если можно так сказать. Есть конечная цель, к которой можно идти разными дорогами, вот как мы сейчас — каждый момент времени вы выбираете развилку. Мечта, самая эгоистичная из потребностей человека, всё наполняет смыслом. С ней жить куда легче. — О чём вы мечтаете сейчас, когда совершили такой важный шаг в своей жизни и открыли свой ресторан? — спросил Намджун, переступая через ветви, а перед большим камнем остановился, чтобы выбрать, как его лучше обойти. — Накормить всех алчущих земной пищи. — Сокджин хохотнул, но как-то невесело. — И не разориться. Ресторан мало открыть, он должен работать. И притих, пока они поднимались, внимательно глядя под ноги. Храм вырос перед ними как-то сразу, старинный, высокий и величественный. — Полейте, пожалуйста, — попросил Сокджин, достав из маленького рюкзака на плече бутылку воды, и подставил сомкнутые ладони. Намджун выполнил его просьбу, выливая в руки тонкой струйкой, чтобы оставить немного воды и на глоток. В храме можно было набрать ещё на обратный путь. — Хотите пройти внутрь? Или остановимся здесь? Сокджин плеснул водой в лицо и выпрямился. — Я хотел бы войти. Видимо, прийти сюда и впрямь было не спонтанной прихотью. Сокджин щедро поднёс белые зёрнышки риса на постаменты храмовым львам, прошёл через ворота и двинулся по часовой стрелке. А потом достал из кармана джинсов синюю шёлковую ленту, а из рюкзака — ручку, начертал на одном краю несколько букв и повязал её, неслышно прошептав что-то одними губами. Он остановился, впитывая ночные храмовые звуки с шумом ветра и листвы, и далёким рокотом. — Это была не моя мечта, — тихо, едва слышно за ветром произнёс Сокджин. — Моей матери. Она работала в богатом доме, у судебного чиновника, но всегда мечтала открыть собственное, пусть крохотное дело. У неё не получилось. Она пострадала при пожаре. Тот самый дом подожгли. Всё вспыхнуло, как бумага. Они все были там в доме, этот чиновник со своей женой и двое его сыновей. Моя мама тоже была там, она чудом выжила, но… Её мечта стала неосуществимой. Я иду в чужих башмаках по чужой дороге, но я должен сделать это для неё. Пусть на другом конце страны, в другом приморском городе… Кажется, кто-то ударил по храмовому колоколу? Иначе откуда звучал этот глухой звон? Намджун остановился. Он не подготовился к этому восхождению, не взял с собой ничего, даже денег, чтобы пожертвовать храму по традиции, он просто сопровождал Сокджина, чтобы тот не заблудился или не пострадал… Вовсе не подозревая, что они настолько разговорятся по дороге. — Мне очень жаль, — шелестяще откликнулся он, снял обувь у входа в золотой храм, поставил кеды на деревянную полочку и босиком прошёл прямо к алтарю. В храме царила тишина; местные монахи давно уже спали, скорее всего, их день начинался ещё раньше, чем у Намджуна. Вдалеке под ласками ветра мелодично звенели колокольчики. Намджун опустился на пол, слушая своё тяжёлое дыхание и глядя на крохотное пламя жёлто-красных свечей, воткнутых в песочное логово бронзового дракона. Свечей было много — длинные, тонкие, маленькие и круглые, в металлических подсвечниках, в форме чаш или цветов, — их пламя безмолвно танцевало в тишине. Намджун вглядывался в пламя. К огню у него было своё, особенное отношение, как у любого дракона. Сокджин не пошёл за ним следом. Ритуальные моменты каждый вправе переживать в единении с собой, духом и собственными мыслями. Он остался снаружи, запрокинув голову и глядя на небо, пока ветер трепал синюю ленту, подхватывая просьбу и вознося её над пиком храма высоко-высоко к облакам. Намджун вышел к нему далеко не сразу, стало уже совсем темно, но если вокруг ещё что-то светилось: свечи, звёзды, жемчужная луна, то в душе Намджуна был абсолютный мрак. Он не был всерьёз верующим человеком, его давнее решение принять постриг — это в первую очередь способ найти прощение, раскаяние, очищение. Но кто сказал, что он — воплощение Ангулималы, кроме него самого решившего, что это его путь? Намджун молчал, не говорил ни слова, только посмотрел на Сокджина, готовый ожидать снаружи, если тот тоже хочет войти в главный храм. — Пойдёмте? — негромко спросил Сокджин, двинувшись к выходу и не дожидаясь ответа. Здесь, на высоте, ничто не защищало от ветра, трепавшего волосы и футболку. Сокджин обхватил себя руками, едва переступил врата храмового комплекса и отвесил львам короткий поклон. Намджун чуть задержался позади. Выйдя из ворот, нужно было вылезти из толстовки, оставаясь в простой майке под ней — непривычное зрелище, допустимое только в пределах спальни. Мягкое тепло легло на плечи Сокджина без просьб. Намджун всё ещё молчал, включил фонарик на телефоне и подставил Сокджину локоть. Это самая малость из того, что он мог сделать. Ничтожная, неуместная забота в их случае. Но Намджун надеялся, что в близости к священному месту Сокджин не станет на него кричать и возмущаться. Тот и правда принял толстовку, хранящую тепло Намджуна, без возражений, завернулся в неё и опёрся на предложенный локоть. — Благодарю, — мягко сказал он. — Но вам не стоило… Я сам не позаботился о себе, а вы пострадаете от ветра. — Внутри меня слишком много огня, чтобы пострадать, — отозвался Намджун хрипло и ровно. — Ступайте осторожнее, пожалуйста, здесь очень крутой спуск. Сокджин кивнул и подался ближе, касаясь Намджуна не только пальцами на предплечье, но и собственным плечом. Подниматься вверх всегда было проще, но спуск требовал особой внимательности. Сокджину даже с городского холма по ровной дороге было тяжелее спускаться, если он ходил пешком. Самую трудную часть пути вниз они прошли в молчании, Намджун подал голос только, когда дорога была уже относительно ровной и пологой. — Вы — замечательный сын, Сокджин, — сказал он, надеясь, что тот поймёт его правильно. — А я не знал свою мать, она отказалась от меня, едва я родился на этот свет. Меня бросили в приюте, не дав мне даже имени. Возможно, это было верным решением, ведь я рос очень трудным ребёнком. В его речах не было желания вызвать к себе сочувствие, но раз уж так вышло, что он рассказывал Сокджину свою историю, стоило начать с самого её начала. Пальцы Сокджина дрогнули и разжались, мазнули по плечу и остановились между лопаток на широкой спине. Он замер на месте, вынуждая остановиться и Намджуна. — Это может казаться верным решением для родителей, но никогда не может быть верным для ребёнка, — мягко, глубоко произнёс он. — Каждому ребёнку нужна любовь, много любви. Только она делает нас людьми. — Я знал только ненависть, — отозвался Намджун, не торопясь идти дальше и глядя куда-то вниз, потому что смотреть на Сокджина было больно, словно он ярко, слепяще светился в этом своём понимании. — Злость и ненависть. Ко всему, что меня окружало. К другим детям, с которыми я рос, к воспитателям, пытающимся вырастить из нас людей, к окружающим, желающим подарить нам дом и семью… Очень трудным ребёнком я был, очень глупым. Вторая рука Сокджина тоже вспорхнула вверх, чтобы отважно, неуместно, ласково погладить Намджуна по волосам и запутаться в них на миг. — Вы выросли, Намджун. — Его голос был добрым. — Вы выросли и можете окружить себя тем, чего вы заслуживаете. Можете взрастить вокруг себя доверие и любовь, к которым стремится сердце. Это может казаться пугающим, невозможным, даже бессмысленным — но любить мир очень просто. Подчас больно, но просто. Тот прикрыл глаза, вдыхая не только аромат ладони, но и слов — сладковатый, нежный, очень приятный. — Я знал, что вы пришли уничтожить меня, но не думал, что вы сделаете это так… красиво, — проговорил он и качнулся вперёд, роняя голову на плечо Сокджина. — Просто дайте мне время окончательно с этим смириться. — Уничтожить? — шёпотом, онемевшими губами выдохнул Сокджин и замер, застыл. Казалось, что ледяная колдунья из детской сказки заморозила его. Словно его руки, которыми он касался Намджуна, потеряли всю свою тёплую гибкость и он смог отнять их спустя несколько долгих мгновений с шорохом крошащегося льда. Этот лёд был и в лёгких, и в горле, когда он попросил: — Пожалуйста, давайте вернёмся. Достаточно сказанного. Сокджин отступил на шаг назад — холодный, строгий, хрупкий, как любая ледяная статуэтка, — и первым двинулся по дороге. Когда Намджун шёл за ним, за спиной, держа дистанцию, тёмные заросли по обеим сторонам от него полыхали синим пламенем, скрипели, свистели, корчась в муках, просили пощады и сгорали в пепел, не находя ни жалости, ни сострадания у стихии, ни спасения. А Намджун держал фонарик так, чтобы тень Сокджина не мешала ему видеть дорогу перед собой. И сам смотрел только на его спину, укрытую толстовкой. Только негромко подсказывал, в какую сторону нужно свернуть на развилках. Когда они оказались на знакомой набережной, Сокджин остановился, резким движением — руки до сих пор были непослушными, словно что-то их сводило — снял с себя толстовку и, обернувшись, вернул её Намджуну. — Благодарю вас за прогулку и заботу, господин Ким. Дальше я способен добраться сам. Его глаза тревожно темнели, когда он поймал ими взгляд Намджуна и медленно добавил: — Что же касается ваших ожиданий… Я ещё даже не начинал. Он развернулся и медленно пошёл прочь, чуть ссутулившись, чтобы вскоре свернуть и окончательно раствориться в темноте. — Я буду сопротивляться, — произнёс Намджун, это легко было произнести — и даже поверить в сказанное, когда Сокджин уже не находился прямо перед ним, а исчез из поля зрения.
