Under the veil of steam

Fleurie — Love and War (slowed+reverb ver.)

Лагерь не сдвигался с места ни на ярд вот уже полгода, и лесная прогалина успела сильно облысеть, походя больше на выжженную засухой пустыню. Мелкий дождь звонко стучал по металлу, монотонно давя на нервы беспрерывным переливом. Погода испортилась еще несколько дней назад, превращая примятую тяжелой техникой почву в грязевое болото. Ночь стояла тихая, почти безмолвная. Птицы стихли, а вся лесная живность давно покинула окрестности, в страхе убежав от сотрясающих землю машин. Уставшие за долгий день службы солдаты сбивались в небольшие группы поближе к яркому свету огня и ставшему родным теплу. По всем военным правилам жечь костры было сродни капитуляции, что уж говорить о тех, что языками пламени перекрывали человека в полный рост. Но время здесь текло иначе, с его ходом ускользала суть. Все, что они знали, становилось в той же мере бессмысленно, что и бесполезно. Каждая живая душа в радиусе нескольких миль знала расположение всех боевых единиц противника. Ни для кого не было секретом то, где именно обедали офицеры и за каким тентом прятались фанерные ящики с новыми запасами консервов и боеприпасов. Впрочем, едва ли в военной науке существовал способ скрыть целую бригаду со всей их техникой. Нагретый за день металл стремительно остывал после длительных обстрелов, источая захватывавшие дух монструозные клубы пара. Белесые облака спускались в низину, прибиваемые дождем, словно непроглядный туман, укутывая изуродованную войной землю. Юнги с трудом различал написанные им же буквы. Резной корпус, удерживавший толстый грифель, немилосердно проскальзывал по ткани перчаток. Приход зимы наступал на пятки, и даже танцующее пламя костра не могло в должной мере согреть продрогшее тело. Пенсне с трудом держалось на переносице, да и, по правде, мало помогало с мелкими каплями и едким дымом. Но Юнги обязан был закончить письмо, чего бы ему это ни стоило. Он был одним из немногих, кому довелось за почти шесть лет сохранить то самое ценное, что только могла даровать жизнь — семью. Его по-прежнему ждали, пусть уже не в родном доме, пусть далеко-далеко, где сам он отродясь не бывал, но они были живы, отвечали на его сухие письма и раз в несколько месяцев отправляли гостинцы, которые он так ни разу и не смог получить. Кости ныли от долгого сидения на корявом бревне, а вокруг становилось слишком шумно. Ужинали всегда поздно и скудно, пусть в столичных газетах и писали об обратном. Год выдался неурожайным. Кормить армию было некому и нечем. Все продовольствие приходилось обманом или насилием отнимать у местных, пусть те и сами жили впроголодь. Удивительным было то, что им вообще удалось продержаться на плаву столько лет. Спроси Юнги кто тогда, в первый день, стоила ли игра свеч, он не задумываясь ответил бы, что уши выше лба не растут. Но вот они здесь, спустя почти неимоверных шесть лет. Застыли на месте, будто лесная дичь, впервые набредшая на паровой котел. Не будь их противник в столь жалком положении, давно бы мокрого места не осталось ни от армии, ни от всего народа. Но то было словно само провидéние. Англия, будь неладна их королева, ввязалась в крупную войну на юге, а потому даже не видела в них достойного противника. Все знали, с чего все началось, — о подлости и грязи Англии гудел каждый дымоход. Вот только люди образованные, к коим Юнги себя нескромно причислял, прекрасно понимали, что повод был только один — ресурсы. Это все равно бы случилось. Рано или поздно над Кардиффом бы зареял вовсе не валлийский флаг. Все, что им оставалось, — только время, выгрызенное из лап судьбы сотнями жизней. — Эй, Мин, а где твой дружок? — Юнги и не заметил, как к нему подсел рослый мужчина. Тот совершенно не боялся морозного воздуха и сразу же стянул с рук перчатки, разминая затекшие за день пальцы. — Хосок сегодня не вылезал из Муравья, опять прохудились трубы, а в тыловом снабжении говорят, что больше таких деталей нет, да и производить не будут, — он покачал головой, аккуратно складывая так и недописанное письмо в нагрудный карман кителя. — Как у вас, Хью? — Весь день насмарку, никакого толку от меня нет, да ты и сам знаешь, — Хью Этан отмахнулся, раздраженно цокнув языком. Он даже не смотрел на собеседника, предпочитая провожать взглядом взметавшиеся к ночному небу искры дотлевающего пепла. А Юнги и впрямь знал, и знал не понаслышке. Будь он на голову богаче или честнее, давно бы сознался начальству в том, что особого толку на фронте не приносил уже очень давно. Таких, как он, армия перемалывала стальными жвалами в первые же дни. Столичный парень, в руках не державший ничего опаснее ножа для писем. Его всю жизнь учили картографии и чтению данных, будто бы от низового командования вроде него еще мог быть хоть какой-то толк. В нынешнее время служба оставалась чуть ли не единственным способом получать хоть какие-то деньги, пусть в сравнении с изначальным жалованием все они получали лишь жалкие гроши. Юнги давно не бывал в тылу. Ни о какой плановой ротации войск и речи быть не могло. У них и полным составом всегда не хватало рук. — А ведь было время, когда говорили, что за Муравьями будущее, — Хью достал из-за пазухи заношенный, истлевший от времени и сырости мешочек с дешевым табаком. У них тут курили почти все и курили много. Алкоголь было достать почти невозможно, зато самокрутки ходили чуть ли не в качестве основной валюты. — То было до войны, — Юнги согласно промычал, без грамма стеснения хрипя забитым носом. — Изобретать любой горазд. Только они совсем позабыли, что обслуживать робота должны простые люди. Даже в те злачные времена нас можно было по пальцам пересчитать, что уж говорить о таких преданных своему делу людях, как Хосок. — Может, оно и к лучшему. Люди разжигают войны, им же их и решать. А мы теперь, как жалкие букашки, только и можем, что ползать в ногах бессмертных монстров. — Как видишь, монстры тоже смертны, — Юнги потянул ртом растворявшийся в воздухе табачный дым. Он бы и сам не прочь закурить, да денег и без того хватало с трудом. Кто-то поблизости заиграл на губной гармошке, Юнги готов был дать руку на отсечение, что песню завел Марк. Совсем еще юный парень загремел к ним по чистой случайности, попавшись под горячую руку ловцам. Ему удавалось скрываться от принудительной службы слишком долго, а потому не было ничего удивительного в том, что из рекрутского центра его тут же направили на передовую. Они почти не общались, пусть Марк и был толковым парнем, но все же ребяческого в нем было куда больше, чем боевого настроя. Играть на гармонике у него выходило всяко лучше, чем воевать. Только вот его дурной слух едва ли могли перекричать даже матерные частушки. Сегодня среди солдат не было веселья. Это выражение знал здесь каждый. Хмурые брови, глубокие морщины, ничего общего не имевшие со старостью. Кожа серела, а глаза будто проваливались в глубь глазниц, лишь выделяя гротескные тени, придававшие суровым лицам драматизма. Взрослые мужчины, старики и юные мальчишки сгрудились у костров, глядя друг на друга. Разговоры не смолкали, каждый пытался растянуть эти мгновения заслуженной тишины и всласть насмотреться на товарищей. По указу вышестоящего руководства завтра на рассвете им предстояло идти в атаку. Сколько бы ни было таких ночей, страх никогда не покидал Юнги. Каждый раз он возвращался живым и почти целым. Им с Хосоком везло больше других. Воевать из танка — совсем не то же самое, что идти спасать родину своими ногами с винтовкой наперевес. Завтра они потеряют людей. Возможно, не слишком много, им еще могло повезти, но смерти эти будут. Среди собравшихся на ужин людей не было никого, кто бы не счел их напрасными. Умрут молодые, умрут те, кому предстояло бы жить да жить. Умрут те, кого дома кто-то по-прежнему ждал, не станет и тех, о ком после смерти никто не вспомнит. Юнги ненавидел насилие. Прошло шесть лет, а желудок все так же скручивало в болезненных спазмах от вида чужой боли, от запаха крови и перегнивших бинтов на не успевших затянуться ранах. Он ненавидел войну всем сердцем, в глубине души позорно желая своей родине скорейшего поражения. Каждый прожитый день, каждая отданная небу судьба, каждая сломанная жизнь были и на его руках. Он был малюсенькой шестеренкой системы, но даже так Юнги каждый день оттягивал момент, когда всему этому безумию мог прийти конец. Новобранцы, несмотря на дождь, с упорством, достойным лучшего применения, очищали остатки перегоревшего пороха и копоти с винтовок. Они повидали здесь многое и вовсе не считали сражение увлекательным приключением, но в их глазах еще теплился боевой огонек. Юнги знал этот взгляд — полный решимости, отваги и юношеского максимализма. Этому рвению море по колено, а шесть долгих лет — как глупый трофей на погоны. Они по-прежнему верили в праведность войны и шанс на победу. Завтра их станет меньше, а с тем меньше останется надежды у тех, кому повезет уцелеть. — Эй, смотри-ка, похоже, Марта решила нас почтить своим визитом, — Этан толкнул его в плечо, указывая рукой куда-то вглубь вереницы костров, в сторону офицерских палаток. — Время идет, а ее стряпня у меня до сих пор колом в печенках стоит. Вот увидишь, опять придется полночи из зубов вынимать жилы. — Тебе стоит быть благодарнее. Ничто из этой пищи не принадлежит нам по праву, — покачал головой Юнги. — Так что теперь, прикажешь помереть с голоду? — недовольно проворчал мужчина, подкручивая кверху неухоженные усы. — Я лишь говорю о том, что тебе стоит быть благодарным даже за такую еду. Люди в Уайтбруке, может, пока и не голодают, но вряд ли смогут пережить зиму. — Завязывай, и без твоей морали аппетит ни к черту, — Хью отмахнулся от него, как от назойливой мухи, доставая из вещмешка небольшой алюминиевый котелок и складную ложку. Юнги не стал и дальше припираться. Пусть остальных мало заботило хоть что-то, кроме собственной шкуры, он до последнего старался сохранить в себе человека. Он не должен был потерять рассудок, пусть сил держаться давно перестало хватать. Вдалеке и вправду замаячил темный силуэт. Марта была женщиной крупной и неопрятной. Не будь у нее длинных, собранных в лохматый пучок волос, ее бы проще было принять за мужчину. Характер у нее был еще дряннее, чем внешность, но Юнги искренне уважал ее. Среди них было немного женщин, а те, что были, зачастую помогали в полевых госпиталях или приезжали из Чепстоу, но для совершенно иных благотворительных целей. — Пойду позову Хосока, ни к чему пропускать ужин в такой вечер, — Юнги снял с носа пенсне и протер платком покрывшиеся каплями дождя линзы. Вреда в такую погоду от него было куда больше, чем пользы, но портить глаза дымом костров у него не было ни малейшего желания. Юнги был рад скрыться с чужих глаз хоть ненадолго. Он не мог видеть застывшие маски животного страха на лицах людей, которые еще вчера весело переругивались, копая траншею вместо поломанного робота-паука. Стоило попросить у Хосока керосиновую лампу. Они старались беречь топливо и экономить даже на свете, но недописанное письмо адским пламенем жгло грудь сквозь нагрудный карман кителя и гимнастерку. Он забрел в лес под тень черных еловых ветвей. Тяжелые капли градом посыпались за шиворот, затекая по впадине позвоночника до самой поясницы. Юнги неприязненно вздрогнул, выгибая спину, чтобы вода поскорее впиталась в ткань, но помогало это мало. Холод пронизывал до костей, напоминая о приближавшейся зиме. В глуши было скрыто немало машин. Все, что могло быть хоть сколько-то ценным и стрелять на дальние расстояния, прятали на подступах к тылу, как можно дальше от линии огня противника. Муравей гордо возвышался над размокшей землей, струясь мелкими потоками пара. Хосок, очевидно, по-прежнему работал над поломкой и, по всей видимости, еще даже не глушил двигатель. Юнги постучал пару раз прикладом по впившейся в землю металлической ноге, но никакого ответа не последовало. — Чертов идиот, где тебя только носит, — он с досадой вздохнул, оглядывая безжизненный лес.

***

Хосок сидел у мелкого ручья, до скрипа стиснув зубы. Рабочие перчатки порвались в самый неподходящий момент, в то время как он тестировал подачу пара в починенной трубе. Все произошло слишком быстро. Приборы взбесились, на датчике подскочило давление, и заплатку, приваренную на скорую руку, сорвало. С ним такое бывало не впервой — издержки производства, а потому он, никого не предупредив, ушел подальше от лагеря. Ледяная вода неплохо справлялась со вспухшими волдырями на обваренной руке, но боль с каждой секундой только усиливалась. В их суровой действительности ожоги были чем-то сродни простуде. Вроде и не пневмония, чтобы отдавать концы, но все равно приятного мало. Хосок в этот вечер много думал, пока мелкая галька под потоком воды струилась между пальцами, словно песок. Не так он хотел приносить пользу своей стране. Он взял слишком много, а теперь едва ли до гроба мог расплатиться с накопившимся долгом. От глухого бессилия опускались руки. Полгода они торчали на том же самом месте. В Кардиффе их называли наступательным фронтом, но за все время им удалось отбить лишь пару деревень. Войска замерли по двум берегам реки, не в силах тронуться и на дюйм. Пусть валлийская армия и имела преимущество в снабжении, брать штурмом голую местность могли бы разве что самоубийцы. Большинство профессионалов погибли еще в первые годы, а потому вместо новых военных разработок Хосок был вынужден чинить самую примитивную технику, что вовсе не предназначалась для повторного использования после поломки. Мог ли он приносить большую пользу? Хосок не знал, да и гадать смысла не было. Важно было лишь одно — он хотел. Он желал всем сердцем и душой кинуться в бой вместе с простыми солдатами, лишь бы не сидеть на месте в обрыдшей консервной банке. Монотонный шум воды действовал на нервы не хуже глухой тишины. Абсолютная пустота, словно бы вокруг не было ни единой души. Из лагеря не доносилось ни звука, хоть расстояние до вечерних костров было совсем небольшим. Ночь сегодня стояла темная, почти непроглядная, но Хосок прекрасно знал эти места и мог бы ориентироваться даже вслепую. День за днем. Бесконечная скука, приправленная пресным, безвкусным отчаянием. Глухой отдаленный взрыв вмиг разрушил наваждение. Хосок от неожиданности свалился на землю, не слишком удачно приземляясь копчиком на острые камни. Все чувства разом обратились в слух. Еще один в том же месте. Всплески воды массивные. Стреляли свои, ошибки быть не могло. Хосок тут же узнал ближнюю артиллерию. Обстреливали реку? Немыслимо, ведь ночью вводился режим тишины. Что-то случилось. Никакой осечкой или сбоем в наводке нельзя было объяснить вот уже четвертый удар. Прорыв? Но только безумец мог бы решиться на такое во тьме. Местность реки Уай была слишком открытой, несмотря на туман, а их позиции находились на самой вершине холма. Все, что было у его подножья, просматривалось на несколько миль вперед, и никакая ночь не смогла бы укрыть наступавших. Хосок, позабыв о боли, со всех ног бросился к Муравью, по дороге заматывая обожженную руку не вполне чистым носовым платком. Он был таким идиотом. Дослужиться до звания унтер-офицера, чтобы забыть базовые принципы полевого выживания. В роботе так и остались забытыми винтовка и снятый вместе с кобурой револьвер. Хосок бежал сломя голову, едва следя за камнями, сбивавшими подошву сапог. Пятый. Шестой. Седьмой. Залп за залпом, взрыв за взрывом. Мысленно отсчитывая секунды, он вслушивался в каждый шорох. Со всех сторон начинали доноситься крики, паника ширилась, словно разгорающийся пожар. — Юнги! — Хосок увидел тень знакомой фигуры, потерянно застывшей между Муравьем и лесополосой, отделявшей разреженный лес от голых полей. — Хосок! Опять тебя носит там, куда ворон костей не заносил, — Юнги грубо выругался, оглядывая друга с головы до ног и подмечая перемотанную серым платком ладонь. — Слава богу, ты был в другой стороне. — Что произошло? — бросил Хосок через плечо, взбираясь по лестнице в жилой отсек. — Понятия не имею, я ждал тебя. Судя по всему, прорыв на передовой. — Это я и без тебя понял, — глухо отозвался Чон, всем телом скрывшись за металлическим корпусом. — Давай назад, — он соскочил с лестницы, грузно приземляясь на гудящие от напряжения ноги. Они вдвоем бросились в сторону дальних окопов, мешаясь с толпой успевших раньше других опомниться солдат. Их было не так уж много, в лучшем случае человек тридцать, но даже этого могло хватить, чтобы задержать противника. Деревья закрывали весь обзор, но выходить на открытую местность было слишком опасно, пусть даже сейчас артиллерия противника продолжала молчать. Спуск успел сильно размокнуть от дождя. Сапоги проскальзывали по грязи, едва не слетая с пяток. От нервного пота и прохудившихся швов не спасали даже в два слоя намотанные портянки. Юнги с Хосоком бежали позади, а потому не сразу услышали начало сражения. Не раздалось ни единого звука выстрела, прежде чем завязался рукопашный бой. Хосок добежал до побережья, но так и застыл на месте, словно громом пораженный. Противник был всего один, по комплекции тот походил на грузного мужчину, но разобрать что-то, кроме силуэта, было слишком сложно. Он был одет в бесформенный балахон, скрывавший все тело вместе с оружием, а глаза его мерцали в темноте красноватым отсветом сквозь очки-гогглы. Хосоку и прежде доводилось встречать новомодные маски, частью которых был мощный респиратор, по функционалу больше походивший на противогаз. Такие носили только в столице, где у людей водились хоть какие-то деньги, способные обеспечить легким чуть более долгую жизнь. Никто не стал бы тратиться на такой механизм для простого военного, а оттого был повод забеспокоиться сильнее. — Не подходи ближе, — гаркнул Хосок в надежде, что Юнги находился где-то поблизости и слышал его слова. Мин всегда выделялся своим бесстрашием, а потому никто не удивился, когда тот не раздумывая достал револьвер, целясь во врага, переступившего безжизненное тело, одетое в ставший родным валлийский китель. Но не успел он нажать на курок, как раздалась целая очередь выстрелов с другой стороны. Хосок, к тому времени пришедший в себя, бросился на Юнги, всем своим весом роняя того прямиком в размякшую грязь. Их чудом не задело, но вокруг послышались крики и истошные болезненные стоны. — Возьми и прицелься, только не поднимай головы, — Юнги с натугой прокашлялся, пытаясь заглушить звук собственного голоса среди чужих воплей, и протянул за спину руку с зажатым в ней револьвером. Повторять дважды не было никакой нужды. Хосок выхватил оружие из чужой руки, незаметно переваливаясь на бок, пока незнакомая фигура продолжала стремительно приближаться к группе солдат, бежавших чуть позади. Снова раздались выстрелы, на этот раз от своих, но пули со свистом улетали в темноту, а те, что попадали в цель, отскакивали со звоном, будто от брони. Неизвестный снова начал прицеливаться, но в поднятой руке Хосок не увидел никакого оружия. — Почему ты не стреляешь? — новая очередь пришлась прямиком по толпе, пока Юнги выворачивал голову, чтобы увидеть хоть что-то из-под придавившего его тела Чона. — Он в броне, — пробормотал Хосок. — Попробую в затылок. Попасть в темноте было практически невозможно. Единственным выходом оставалось пустить в голову врага половину барабана. Хосок стрелял почти наугад, но одна пуля таки угодила в цель. Тело в балахоне безжизненно рухнуло на землю с такой тяжестью, будто мужчина весил полтонны. Вакуум в ушах взорвался какофонией шума. Со стороны холма послышались отдаленные возгласы, а с тем стали спускаться новые люди, несшие в руках зажженные масляные лампы и факелы. Хосок лежал не шелохнувшись, будто бы не замечая попыток Юнги отползти вбок. — Мы победили? — Чон с трудом узнал собственный голос. — Думаю, мы уже проиграли.