Under the veil of steam

Piazzolla — Libertango(Arr. for Orchestra)

Намджун расправил полы парадного мундира, вручая трость извозчику. По правде говоря, он терпеть не мог самоходные кареты, но статус обязывал привыкать даже к самому неудобному транспорту. Забравшись на откидную ступень, Намджун был вынужден склониться чуть ли не до самых коленей, чтобы влезть в кабину экипажа. Пространство внутри было тесным даже для него. Вряд ли такие условия могли удовлетворить маркизов с животами потолще да коленями послабее. Вонь гари пропитала каждый дюйм роскошной обивки, от нее не спасал даже респиратор, крепко державшийся на паре широких ремешков. Приходилось сидеть, как какому-то кузнечику, подогнув колени почти до самой груди, пока карету потряхивало на брусчатке. Дорога была недолгой, но Намджун уже чувствовал первые отголоски тянущей боли, от которой не спасал даже туго затянутый корсет. Сегодня весь Кардифф праздновал. Женщины оделись в свои самые роскошные платья, безобразно пачкавшиеся грязью о мостовую. Мужчины же отдавали предпочтение столичной моде, восхвалявшей военные технологии. Смокинги и брючные костюмы давно не были так популярны, как промышленная униформа, отделанная золотыми украшениями и бытовыми механизмами. Несмотря на яркое освещение, город всегда оставался до ужаса мрачным. Паровые трубы огибали здания нескончаемой паутиной, сплетавшейся с сетью почты. Небо здесь едва проглядывало за толстым куполом смога, но даже копоть не могла скрыть за собой черную тень военного дирижабля, нависшего над Кардиффом, словно дамоклов меч. Столица жила своей жизнью. Намджун не мог назвать ее ни радостной, ни беззаботной, однако люди здесь и в самом деле не были обременены тяготами войны. Для них она оставалась слишком далеко, пусть в действительности до фронта было рукой подать. Тем, кто никогда не бывал на фронте, достаточно было сказать, что звуки разрывавшихся снарядов были ничем иным, как ударной работой отечественных станков. Люди охотно верили. Намджун не знал, была ли то искренняя вера, желание выслужиться или самое обыкновенное безразличие, но громкие газетные заголовки знали свое предназначение и успешно справлялись с подъемом патриотических настроений. Легко было верить, видя своих сыновей в тепле роскошных одеяний сытыми и здоровыми. Легко было носить маску благоухающей любви, когда никто вокруг не знал горя утраты. Легко было подливать масло в огонь раскалившейся войны, когда каждый месяц был похож на бесконечный карнавал. Прошло уже шесть долгих лет. Намджун больше не был тем пылким юношей, что верил в справедливость и безоговорочную победу добра. Вот уже как шесть лет он не бил себя кулаком в грудь, ругая на чем свет стоит городских вельмож, спускавших деньги напропалую в угоду бесконечным расточительствам. Он, как никто иной, был предан Уэльсу, вот только родина перемолола все его амбиции, оставив после себя лишь жалкое подобие былого рвения. День за днем Намджун отдавал себя службе, видел смерти и спасенные жизни, видел рабочих, конвульсивно задыхавшихся от гари на заводах, и видел мир крошечных поселков, будто и нетронутых войной. Он был неровней столичным графам и баронам и без конца напоминал себе о том, что прошедшие впустую годы вовсе не были приговором. Перемирие не было сказкой или наивной мечтой, люди начинали войны и заканчивали их во всех уголках света, вот только выходило так, что небеса отвернулись только от них. До кованых ворот, скрывавших дворец от горожан, оставались считаные минуты. Намджун нервно подергивал ногой в такт переваливавшимся с камня на камень колесам кареты. Это был его первый выход в свет в статусе армейского генерала, немудрено, что волнение само собой ширилось по венам не хуже крепкого алкоголя. Лицемерие убивало остатки человечности, справляясь со своей задачей ничуть не хуже пуль и пушечных ядер. Столичные улицы давно позабыли такие понятия, как совесть и честь. Он ехал на аудиенцию с королем наравне с влиятельнейшими графами и тремя генералами, вот только даже его мечтательному нутру не хватало наивности, чтобы видеть в предстоящей встрече хоть сколько-то дельное решение фронтовых проблем. Карета притормозила у самых ворот. В этом был свой ритуал. Собравшиеся на площади городские жители могли удовлетворить свою потребность в чувстве причастности к всеобщему торжеству. Многие ждали по несколько часов, желая хоть краем глаза сквозь паровую завесу посмотреть на лица тех, кому дано было увидеть великолепие роскошного дворца воочию изнутри, словно одно нахождение поблизости могло приблизить их к непостижимому уровню богатства и беспечности настоящей королевской элиты. Намджун ненавидел их, нисколько не питая жалости к тем, кто за душой не имел и призрака самоуважения. Судя по гулу и отдаленным вскрикам, людей собралось даже больше, чем обычно, но он не имел ни желания, ни сил на то, чтобы оттолкнуться плечами от спинки дивана и отдернуть полупрозрачную ткань с окна-иллюминатора. Он не хотел видеть их размалеванные лица, запачканные костюмы и реки дешевого виски, ему хватило и одного раза. Контраст все возраставшего безумия довел его лишь до судорог в желудке и вечера в помпезной уборной. Ворота открылись как по команде, стоило пройти минуте. Намджун больше не засекал время на карманных часах, он знал наверняка, даже не отсчитывая секунды. Карета стремительно неслась сквозь ухоженные сады, минуя изящные статуи и выстриженные газоны. Чудом было и то, что трава на них оставалась зеленой, хоть все живое в этом городе едва ли помнило вид солнечных лучей. — Прибыли, генерал Монмут, — раздалось приглушенно из-за стены кабины. Намджун не смог сдержать тяжелого вздоха. Это было совершенно не по-взрослому, впрочем, он ни разу не был ровесником всем тем великовозрастным господам, что имели честь присутствовать на ежемесячных балах. Новый статус повис на плечах тяжким бременем, да и не могло быть времени для первого выхода в свет хуже, чем сейчас. Все в столице не смолкая обсуждали провальную атаку англичан на Уайтбрук, вот только даже пронырливым писакам была невдомек реальная угроза, нависшая над и без того потрепанной валлийской армией. — Прошу вас, сэр, — извозчик распахнул дверь экипажа, отточенным движением откидывая узкую ступеньку. — Благодарю, — Намджун склонился, выныривая из низкого проема на устланную камнем площадь, что была со всех сторон ярко освещена вычурными керосиновыми лампами чугунных фонарей. — Моя трость все еще у вас, — не преминул он напомнить замешкавшемуся мужчине, собравшемуся было снаряжать транспорт в обратный путь. — Прошу прощения, сэр, запамятовал, — извозчик тут же встрепенулся, взволнованно утирая морщинистый лоб от пота грязным платком. Намджун хотел ему верить, да и не в его правилах было лишать простого человека жалования. Трость эта была фамильной реликвией, ценностью, передававшейся от отца к сыну вот уже три четверти века. Изогнутая ручка была инкрустирована драгоценными камнями, а сама была выполнена из сплава драгоценных металлов. Немудрено, что такая вещь привлекала к себе ненужное внимание. Карета вновь загудела и тронулась с места, оставляя за собой клубы белесого пара и сизых выхлопов. Оставаться в маске и дальше было нельзя, пусть даже сам дворец был пронизан трубами от самого фундамента до покатых крыш. Дышать и на улице было нечем, но выбирать не приходилось. Скрыть лицо от короля — значило скрыть свои истинные умыслы. Свет без затемненных стекол гогглов слепил глаза до белых непроглядных пятен. Намджун выждал несколько долгих секунд, скрывая нервозность за попытками опрятно закрепить на шее респиратор. Одно радовало: здесь были не слышны возгласы возбужденной толпы, да и поблизости не было никого из гостей. На счастье, ему больше не полагалось приезжать вовремя. От парадного входа струился алый ковер, так символично напоминавший реки крови, что никогда не видели этих мест. Хотелось сбежать, поддаться внутренней трусости и больше никогда не появляться в ненавистных стенах. Куда ни глянь — повсюду золото. Золотые колонны, фрески, нити, вплетенные в толстую окантовку дорогих ковров. Золото блистало тут и там, украшая вышивку камзолов, цепочки карманных часов и пенсне. Оно, словно бесконечная россыпь солнечных бликов, оставляло свой след на посуде, тканях и оконных рамах. Его было так много, что все убранство дворца сливалось в одну неразборчивую смесь безвкусицы и кричащей мольбы. Намджун не впервые ожидал оглашения собственного имени. Он знал, куда вел коридор и что таилось за дубовыми дверьми. Парадный зал представал перед ним несчетное количество раз, будто течение времени было вовсе не властно над этим потусторонним миром. Он знал каждого в этом проклятом дворце. Знал статус, имя, каждое из родовых владений и многое из того, о чем присутствовавшие мечтали навсегда забыть. Опыт стал добрым другом выдержки, а с ней пришло и смирение, тенью налипшее на взмокшую спину. Прошли годы, многие годы. Вот только он по-прежнему задавал себе лишь один наивный вопрос. Мог ли переплавленный на золотые слитки дворец купить его родине мир? Большой зал встретил его ярким желтым светом, отражавшимся от каждой поверхности. Массивные мраморные колонны с трудом удерживали на себе вес роскошного потолка, грузно нависавшего над гостями. Вдоль стен тянулись бесконечные столы, ломившиеся от изобилия свежих фруктов и печеного мяса. Намджун с презрением окинул почти нетронутые блюда. Их всех созвали вовсе не на ужин и не на праздничный банкет, а потому даже легкие закуски выглядели бы вульгарно в изящных дамских руках. Будь у него возможность самолично описать предстоящий вечер, он бы не подобрал слова проще, чем фикция. Намджун не был свят и никогда себя таковым не считал, но даже ему было не по себе от расточительства и фальши, сопровождавшей каждый уголок дворца. — Добрый вечер, генерал Ким, — к нему подошел мужчина, распивавший явно не первый бокал алкоголя. — Я все ждал, когда же смогу лично поздравить Вас с приобретением нового статуса, — он утробно рассмеялся, подергивая пышными седыми усами. — За Ваше здоровье, генерал, — отсалютовав бокалом, мужчина прислонил его к губам, нескромно отхлебывая добрую половину содержимого. — Благодарю Вас, сэр, — Намджун вежливо поклонился, скрывая перед генералом Бейли тень презрения, залегшую на собственном лице. — Я еще не видел сегодня Вашей супруги. Прибывает ли баронесса в добром здравии? — от фальшивой галантности сводило скулы, а вечер обещал быть несказанно долгим. — Мне удалось раздобыть для нее путевку в Нормандию. Ни к чему ей прозябать в дыму и шуме войны. Облако смога залегло и над Гланаск-Парком. Маска одухотворенного раболепия треснула на изрытом морщинами лице лишь на секунду, но и этого хватило, чтобы заставить Намджуна понервничать. Он опасливо огляделся, бегло метнув взгляд на стайку хохотавших неподалеку разодетых барышень. Услышь кто при дворе эту крамольную речь, и оба они были бы мертвы еще до рассвета. — Разве пристало человеку Вашего статуса появляться на публике в одиночестве? — он рисковал, отвечая колкостью на колкость человеку, носившему генеральский титул. Безапелляционная уверенность в чужом голосе выбила почву из-под ног. Впрочем, Намджун и без того стоял некрепко. — Вы столь юны и беспечны, что не сумели удержать свой брак и года. Боюсь, это посрамило Вашу репутацию куда сильнее, чем мою, как Вы выразились, одиночество, — Бейли вновь сделал приличный глоток спиртного, осушив бокал досуха. — Мы еще встретимся с Вами сегодня, генерал Ким, а пока я бы хотел насладиться вечером. Вам бы тоже стоило повеселиться. Будь Его Величество великодушнее, вечер бы назывался Вашим именем, — он отдал бокал прислуге, без капли стеснения забирая с подноса новую порцию виски. Эффект был достигнут. Бросив лишь пару слов, Бейли дал ему так много пищи для размышлений, что ее хватило бы на добрую пару бессонных ночей. Намджун ответно отсалютовал генералу взятым у прислуги полным бокалом, но к алкоголю притрагиваться не спешил. Все это было невероятно некстати. Поток желавших поздравить его с приобретением нового звания и статуса никак не стихал. Он не уставал жать руки сквозь толстые кожаные перчатки и целовать тыльные стороны дамских ладоней. Пусть одни из них желали ему смерти, в то время как другие благословили небеса за то, что столь бесперспективный карьерный рост выпал на долю единственного наследного сына виконтессы Монмут, а не на их сыновей и мужей. Намджун не винил ни тех, ни других, терпеливо кланяясь и прикладываясь губами ко все такому же полному бокалу. Еще в том месяце ему снисходительно улыбались и лишь приветственно кланялись, вежливо желая успехов. После смерти отца никто не собирался воспринимать его всерьез, несмотря на амбиции и весьма недурную славу. Новый статус наделял его непомерной властью, с головой перекрывавшей все семейные реликвии и выслугу лет королевскому роду. Сколько бы времени ему ни было отведено, каждая его минута могла изменить чью-то жизнь, и теперь к нему выстраивались в очередь за благословением и какой-никакой помощью. Намджун всегда недолюбливал генерала Бейли. Он был всего-навсего пешкой в куда большей игре, чем тот жалкий мирок, что вмещался в его скудное воображение. Он был слишком стар, слишком старомоден и честен в своем невыносимом желании казаться человеком мудрым и просвещенным. Его руки никогда не держали оружия, а морщинистая кожа была белее, чем у многих напудренных девиц. И все же звание тот носил не первый год, упиваясь почетом и привилегиями. Такие люди, как Бейли, были бесполезны и глупы, но в этом постановочном спектакле кому-то должна была быть отведена роль шута. Он гордо величал себя полководцем, вершителем судеб, но нужно было быть настоящим идиотом, чтобы не понимать мизерности значения центрального фронта. Деньги и статус барона графства Поуис делали его крайне удобным. Ни к чему обслуживать нужды настоящих специалистов, когда есть те, с кого любая грязь и низость стекали как с гуся вода. Намджун скрылся за пузатой мраморной колонной, переводя дух от бесконечного трепа. Музыка и шумный ток пара по трубам не смолкали ни на минуту, унося с собой крупицы не до конца сформированных мыслей. Чего у Бейли было не отнять, так это умения пользоваться словами. Чудак решил опозорить себя на и без того беспокойном вечере, сослав жену в Нормандию? Что за чушь? Любой выезд из страны с приходом войны можно было при должном желании приравнять к измене родине, что уж говорить о ценах на путевки в один конец, не гарантировавших и базовой сохранности путешественника. Что-то здесь было не так, помимо очевидного желания барона покрасоваться своим кошельком перед стремительно нищавшей четой Ким. Намджун не позволял себе принимать взятки и подачки, пусть за последний месяц их стало несказанно много. Со смертью отца многое изменилось, а полученное в наследство богатство успело разойтись по рукам еще до того, как должность начала кормить не только Намджуна, но в то время и жену с матерью. Да что еще и за смог над Гланаск-Парком? Резиденция семьи Бейли находилась в самом центре Уэльса. Дальше от фронта были лишь села и нищие трущобы. Мечтать о большем подарке судьбы могли лишь единицы. Земли графства Поуис славились своей благородной тишиной и роскошью. Почти все военные заводы находились на юге, ближе к шахтам и ветвям железных дорог. Был ли в словах Бейли скрытый смысл или то была истинная глупость, Намджун не знал, да и знать не хотел. Пусть это было наивно, но он желал своей родине победы, а не бесславного конца. Намджун лишь ухмыльнулся сам себе, ничуть не жалея о моментально возникшем плане доноса. Он честным путем пробивался к власти долгие годы и не собирался останавливаться на достигнутом. Вскоре военное руководство оценит его по заслугам и начнет считаться со свежим мнением настоящего специалиста. Как многих предстояло уволить, заменить или списать в утиль — представить было сложно, но чистка была необходима, а он вовсе не боялся замарать руки. Намджун постарался натянуть на лицо беспечную улыбку, ни на секунду не теряя бдительности. На него смотрели, как на обед. Глупо было бы не отвечать взаимностью. Бальный зал вовсе не был маленьким, но среди пестрой толпы и яблоку было негде упасть. Может, стоило приехать еще позже? От закутанных в роскошные одежды тел разило острой смесью пота и вульгарно дорогих духов. Какофония голосов и звуков сбивала с толку. По правде говоря, немного раннее появление вовсе не было его прихотью, скорее, оно являлось острой необходимостью, если не нуждой. Он как трюмная крыса слонялся по кораблю в попытках найти брешь. Ни для кого не было секретом то, что судно тонуло стремительно и бесповоротно, унося с собой экипаж. Однако не бывало на воде лодок без спасательных шлюпок, только, похоже, в этот раз спастись должны были лишь единицы. Разумеется, ему и его семье лишнего билета в светлое будущее заготовлено не было, а потому риски становились столь же бесценны, что и успех. Время тянулось, будто резиновое, и, как бы он себя ни успокаивал, нервы накалялись, заставляя тело каменеть. Намджун так сильно мечтал оказаться где угодно, но только не здесь и не сейчас. Его назначение пришлось на мрачное время. Предыдущий генерал юго-восточного фронта скоропостижно скончался в ночь после попытки прорыва у Уайтбрука. По крайней мере, именно эту версию приказано было выдать за истину во всех городских газетах. Мерзавец разграбил и без того нищих военных, а отдуваться за все предстояло Намджуну, в то время как тот навеки освободился от гнета ответственности перед королем и собственной родиной. Репутация покойного барона Чепстоу шла далеко впереди него самого. Намджун и врагу не пожелал бы стать преемником такого человека. Потомственный пьяница и крепкий любитель сорить деньгами в жалкой надежде оказаться замеченным при дворе. Юго-восточный фронт с самого начала войны был самой горячей точкой на протяжении всей валлийской границы. Заманчивым для врага был не только порт, но и столица. От Бристоля до Кардиффа лишь жалкий перешеек, переплыть который не составило бы никакого труда, но местность была открытая, а вода полдороги едва доходила взрослому мужчине до середины бедра. Пушки с земли толком не доставали до побережья, а военные корабли садились на мель еще в полноводной части залива. После непродолжительных бомбежек Англия со скрипом отступила, перебрасывая технику на север к самой границе. Никакие воздушные снаряды не могли повредить добыче руд в уходящих глубоко под землю шахтах. Немалая часть производств еще задолго до войны перебралась поближе к карьерам и рудникам для минимизации затрат на перевозку сырья. Разорвать цепочку снабжения можно было только изнутри. Генералы валлийской армии первого созыва воспользовались каждым днем промедления английских войск. Если бы противник не был так глуп, им бы не удалось продержаться и месяца. Однако станки заработали в полную силу, все дееспособные мужчины и женщины были направлены прямиком в цеха, а спустя всего несколько недель запасы снарядов и самой примитивной техники были пополнены на долгие годы вперед. Поначалу даже у самых отъявленных пессимистов проблескивали искры надежды. Военное руководство принимало взвешенные, разумные решения, а на фронте потери оставались на рубеже допустимого минимума. Вот только время было не на их стороне. Могущественный соперник мог почти бесконечно черпать ресурсы из собственных недр и торговли с соседями, в то время как весь валлийский флот был вынужден простаивать в прибрежных водах, отлавливая рыбу для обедневшего народа. За ошеломительными успехами пришла череда неутешительных поражений. Руководство сменилось, но свежая кровь в их деле далеко не всегда сулила победы. За одной неудачей последовали другие, а практика сменять неугодных полководцев сохранилась и по сей день. Со временем все добропорядочные люди перевелись, а на их место пришли те, кого Намджун бы не подпустил к военным кабинетам и на милю. Отчитываться о чужом воровстве — последнее, чего он хотел спустя годы борьбы за свое имя. Новости из Уайтбрука вовсе не были хороши. Многие знали лишь о том, что план англичан провалился. Этого было достаточно для светской публики и спонсоров, жертвовавших немалую долю своих несметных богатств в пользу королевской казны, однако их вымышленная реальность расходилась с действительностью. Что-то было не так, и Намджун чувствовал, нет, знал это. Он общался с советниками и полевыми офицерами. Все они как один сходились во мнении, что случившееся было всего лишь проверкой собственных сил, разведкой боем, если угодно. Намджун был с ними совершенно не согласен. Будь то желание проверить эффективность своего нового оружия, стоило выбрать куда менее оживленное место. За юго-восточным фронтом велось пристальное наблюдение, а в Уайтбруке по-прежнему оставалась группа сильных специалистов. Отправлять такого ценного солдата туда в одиночку — значило немедленно обнаружить себя. Не было ни единого шанса, что нападение пройдет незамеченным или скроется в потоке мелких незначительных новостей. Король получил срочное донесение в ту же ночь, что уж говорить о слухах, распространявшихся среди напуганных солдат, словно пожар. Бессмыслица вытягивала из него все соки. Бороться самому с чужим упрямством было себе дороже, но сам он уже не мог разобрать, где была правда, а где лишь домыслы его сжигаемого стрессом мозга. Впрочем, сейчас все причины и следствия меркли на фоне того, что в действительности крылось за внезапной атакой. Пусть нападение и не увенчалось успехом, пусть погибших с валлийской стороны были лишь единицы, но случившееся показало, что англичане давно ушли от столь приземленных конструкций, как перемещение фигурок и линий на военных картах. Такие перемены и открытия не свершаются за недели и месяцы, порой тем приходится вызревать не один десяток лет. Уэльсу до них было так далеко, что это расстояние было попросту непредставимо для человеческого разума. Еще недавно светлейшие умы королевства едва сдерживали смех при одном только упоминании мифического дара владения самой природой. Теперь же Намджун мог лишь предполагать о том, как непривлекательно скорчатся их старческие лица во время его неутешительного доклада. Пусть пока с передовой не приходило никаких вестей, а в Уайтбруке выжившие зализывали раны, было очевидно, что прежней войне, а может, даже и целому миру, пришел конец. Намджун не мог перестать думать обо всем, чего они не знали, о том, насколько в действительности были слабы перед людьми целеустремленными, имевшими дело с истинной мотивацией, незапятнанной грязью коррупции и призрачного обогащения. Все прошлые труды и планы вмиг оказались бесполезными, несущественными. Бесконечный клубок страха запутывался все сильнее, стремясь стать тверже камня. У него больше не было готовых идей или заумных предложений, Намджун искренне не знал, куда им всем следовало двигаться дальше, и совершенно не надеялся услышать что-то вразумительное на сегодняшнем совещании ни от ученых, ни от военных, ни даже от советников короля. Всю начерченную дорогу смыло, словно детский рисунок на зыбком пляжном песке, вместе с одним письмом. В далеком детстве, когда замок в графстве Монмут был всего лишь точкой на карте, Намджун мог часами слоняться по роскошному саду, играя в прятки с гувернантками. Впрочем, если быть до конца правдивым, он никогда не был слишком усидчив и прилежен во время своих занятий. Как и любому ребенку, ему было жизненно необходимо выпускать скопившуюся в ногах энергию. Он сбегал при любой возможности, несясь в свое самое любимое место — огромный лабиринт, выстриженный из розовых кустов. Еще когда ему было пять, Намджун впервые обнаружил крохотную беседку, обветшавшую и давно заброшенную. Она находилась вовсе не в центре, а потому скрывалась даже от садовников, не слишком-то добросовестно выполнявших свою работу. Но то было и к лучшему. Будучи непослушным, влюбленным в природу мальчишкой, он мог получить несколько часов наедине с собой и играми в любимых деревянных солдатиков. Вот только найти дорогу с первого раза удавалось далеко не всегда. Тогда и появилось его главное жизненное правило, следовавшее за ним по пятам сквозь года, — если дорога потеряна и ты не знаешь, где очутился, просто начни сначала. Даже лучший друг считал его безумцем. Должно быть, ни одного человека во всем мире уже не интересовало, с какого перепугу отмщение смерти дипломата шесть лет назад переросло в полноценную войну. Но, пожалуй, те события были единственной отправной точкой, координаты которой не стерлись ни временем, ни ужасом последовавших событий. Пока королевская полиция разбиралась с поиском врагов внутри страны, Намджун был вынужден вляпываться во все новые передряги, не успев вылезти из предыдущих, чтобы добыть даже мельчайшую крупицу информации о событиях, произошедших задолго до его поступления на службу. Медленный вальс сменился резвой музыкой, звоном отражавшейся от стальных усилителей, походивших на крупные рыбьи жабры, свисавшие с углов потолка. Многие сочли бы его недалеким, но Намджун никак не мог заставить себя полюбить металлические ноты, стиравшие всю прелесть живой музыки. В центре зала, вдалеке от колонн, закружились пары. Даже благородные балы ни в какое сравнение не шли с настоящими, какие Намджуну доводилось видеть во время своих странствий по Европе. Пышные, роскошно украшенные залы совершенно не походили на здешний, увековечивший в себе всю полноту человеческой безвкусицы. Что уж говорить про танцы. Он никогда не забудет вечер, в который ему довелось с балкона понаблюдать за настоящим торжеством. Мужчины и женщины танцевали в идеальной гармонии, будто слаженный механизм. Объемные юбки разлетались солнечными дисками, окружая дам и их партнеров, будто в настоящей сказке. Дворец Кардиффа был лишь жалкой, комичной насмешкой над истинным великолепием подобных вечеров. Намджун старался убеждать себя в том, что такова была цена прогресса, хоть в глубине души и испытывал неуемную привязанность к обычаям навсегда ушедшего прошлого. Алкоголь соблазнительно колыхался на дне бокала, в то время как Намджун пытался из последних сил занять чем-то свои мысли, чтобы не сорваться хотя бы на пару некрупных глотков. Выносить все это на трезвую голову было сродни пытке, но он не мог ни одним мускулом лица выдать свое беспокойство. Сегодня слишком многие взгляды были направлены на него, люди ждали чего-то неординарного. Намджун не тешил себя надеждами на поддержку и прекрасно понимал, что зрители этого бездарного шоу примут его провал ничуть не хуже достойной победы. — Не оборачивайтесь и приподнимите руку на трости, делайте вид, что по-прежнему наблюдаете за танцами, — прозвучал тихий отзвук мужского голоса. Шепот раздался откуда-то сзади, совсем неподалеку, едва различимый в гомоне толпы, но слишком явный, чтобы спутать его с миражом. Намджуну стоило невероятных усилий не вздрогнуть. Если это была чья-то глупая шутка, то что ж, он чертовски напуган. Он судорожно пытался вспомнить, кому мог в последнее время перейти дорогу, прекрасно отдавая себе отчет в том, что долгих лет жизни ему бы стал желать только безумец. Выбора не было. Обернувшись, он бы привлек к себе слишком много внимания, а незнакомец наверняка успел бы скрыться за колонной, которой Намджун так надеялся прикрыть свою спину. Пальцы на правой руке невольно вздрогнули, когда ладони коснулся неровный комок сложенной бумаги. Намджун попытался уловить мимолетное прикосновение, но тщетно. Он сжал кулак на рукояти, слыша слишком громкий хруст. Вокруг все шло своим чередом, но Намджун никак не мог избавиться от параноидального, почти физического ощущения чужих взглядов. Вряд ли записка предполагалась для прочтения по окончании торжества. Кто бы ему ее ни передал, явно не желал выходить на открытый контакт ни до, ни после, даже если сам Намджун предпочел бы вовсе не пятнать свою репутацию подобным ребячеством. Теперь-то время заструилось бурным ручьем. До совещания оставалось не больше получаса. У него был один-единственный шанс не упустить момент и притом не попасться за сомнительными разговорами. Этот незнакомец совершенно не вписывался в его планы и к тому же был достаточно глуп, чтобы пользоваться подобными методами и подставлять их обоих. Впрочем, у Намджуна и без его баловства теперь навечно вырезана мишень на спине. Раздражение подкатывало к горлу вместе с тошнотворным запахом керосина, въедавшимся в кожу сквозь поры от каждой новой минуты, проведенной среди этого золотого великолепия. Держать лицо становилось все труднее, но сейчас даже крошечная осечка могла стать фатальной. Намджун выждал еще два танца, приветливо отсалютовал бокалом прибывшим советникам и незаметно выскользнул из главного зала, стремясь оказаться в уборной. Бумага нещадно размокала от пота и липла к коже, напоминая о себе, словно раскаленный уголек. По счастью, в коридорах царила мертвенная пустота. Повсюду клубился туман, ускользавший из отопительной сети, но то было и к лучшему, ведь Намджун мог хоть ненадолго расслабиться. Уборная встретила его гулким эхо, разлетавшимся по мраморным плитам. Намджун замер, вслушиваясь в звуки, исходившие из глубины помещения, но то были лишь редкие свистки паровых клапанов. Из роскошного, опутанного золотыми вензелями зеркала на него смотрели глаза, полные растерянности и неподдельного ужаса. На долю секунды он даже усомнился в том, что видел в отражении самого себя. Это никуда не годилось. Латунный вентиль повернулся с едва слышным скрипом, будто им никто не пользовался уже очень давно. Намджун плеснул себе в лицо холодной водой, усмехаясь тому, что, похоже, единственная не золотая вещь во всем дворце все равно должна была исполнять свою «золотую» роль. Немного придя в себя, он поднес руку к лицу, опасливо разжимая пальцы, будто записка могла взорваться или излиться дозой змеиного яда. Бумага была совсем хрупкой, небольшой, будто вырванной из дамской бальной книжки. А еще она была розовой. Не приторно-сладкой и не режущей глаз своей яркостью, нет, совсем нежной. Должно быть, он бредил, но от листа пахло сладковатыми духами, слишком свежими для взрослой женщины и слишком терпкими для юной леди. Намджун нахмурился. Голос определенно был мужским, пусть и немного высоким. По правде говоря, он подумал, что говорившим мог быть совсем еще мальчишка, но такой бумагой можно было обзавестись разве что с невестой в придачу, уж Намджун знал об этом не понаслышке. Аккуратный почерк местами размылся в уродливые кляксы, но разобрать написанное труда не составило: «Кабинет 302. За Вами следят.» Это что, дурацкая шутка или же прямая угроза? Намджун вновь невольно занервничал, будто по инерции похлопывая себя по бедру, чтобы убедиться в том, что капсулы с документами по-прежнему находились при нем. У него не было ни единого шанса узнать то, насколько большой была группа ожидавших его людей. Третий этаж был последним и самым приближенным к главному переговорному залу. Идти туда в одиночку до начала аудиенции было опасно даже ему, а значит, тот, кто передал ему записку, был либо достаточно близок к королю, либо работал с очень ограниченным кругом союзников, способных остаться незамеченными в паутине бесконечных комнат и коридоров. Чертов мерзавец продумал все до мелочей. Согласись Намджун на эту авантюру, в случае если его застукают бродящим не пойми с кем на третьем этаже, можно было в ту же минуту заказывать себе гроб. Впрочем, и у него были козыри в рукаве. Во дворце не могло быть никого постороннего. Каждый, кто прошел через парадные двери, был внесен в список гостей, а количество королевской полиции было столь велико, что за каждым из них могли следить как минимум двое. Убить или как-то навредить ему, не подставив себя самого, незнакомец не мог. Было глупо отрицать одно — Намджун отчаянно нуждался в любом значимом усилении своей фигуры. Пусть у него не было влиятельных союзников, способных переломить застоявшуюся старую гвардию, всегда оставалась возможность донести на заговорщиков кому следует и получить лояльность королевского двора. Вряд ли в нынешних обстоятельствах он мог хоть что-то по-настоящему потерять. Отца давно не стало, от матери им ничего не получить, семьей он так и не смог обзавестись, а потому Намджун давно потерял страх навлечь беду на своих близких. Все, что у него было, — так это толика знаний, непробиваемое упорство и безграничная страсть, служившая все годы войны путеводной звездой. Любопытство тянуло его сквозь каменные стены, а Намджун не привык отказывать своим желаниям и тем более интуиции. Он достал из-за пазухи огниво и с треском выжег сноп искр, упавший прямиком на розовый клочок бумаги. Обугленный пепел прилип к раковине, колыхаясь от мельчайшего движения воздуха. Намджун без доли раздумий крутанул скрипучий вентиль, позволяя тугому потоку воды смыть единственную улику. Бояться за себя было и подавно нечего. Он покрутил в руках отцовскую трость, оглаживая рукоять. Вещица эта была крайне непростая, сделанная на заказ еще при жизни его деда. Серебряная рукоять, инкрустированная драгоценными камнями, походила на череп могущественного ворона. Но вовсе не из-за нее Намджун никогда не расставался с дорогим подарком. Внутри трости был скрыт обоюдоострый клинок особо прочной закалки, способный не только нанести увечье, но и разрубить крупный канат или даже деревянный брусок. Оружие на балу было столь дурным тоном, что никому бы и в голову не пришло пронести с собой такую опасную вещь. Обыскивать дорогих гостей было совершенно ни к чему. А Намджун, даже среди военных, был одним из немногих, кто не боялся прикасаться к самой сути своего ремесла. Благодаря дальновидности одного из стражей поместья Монмут он прекрасно обращался не только с огнестрельным оружием, но и с холодным, понапрасну признанным чересчур устаревшим и бесполезным. В коридоре по-прежнему не было ни души, а вдалеке раздавалось едва слышное эхо механической мазурки, смешанное с отзвуком десятков голосов и стуком стеклянных бокалов. Удача была при нем. Намджун расправил плечи, чувствуя себя куда более уверенно. Чем таким были заняты полицейские, оставалось только догадываться, ведь за ним даже не установили слежку. Планировка дворца была запутанной. Он бывал здесь нередко, но с первого этажа уходил лишь пару раз по личному приглашению и никогда по собственной воле. Кровавый ковер стремился по широким мраморным лестницам, милосердно скрывая стук каблуков. Старинные портреты на стенах коридоров поблекли и покрылись уродливыми пузырями. Ни один лак не мог справиться с такой чудовищной влажностью, а балы проводились столь часто, что котлы не переставали кипеть и на день. Намджун не без доли гордости оглядывал хитросплетения металлических конструкций, бежавших вдоль стен и по потолку. Удивительно, на что способны человеческий разум и изобретательность, когда они находятся в распоряжении у достойнейших. Как мало требовалось прислуги, носящихся из кладовой в подсобку горничных и безруких механиков, чтобы обслуживать огромную машину, державшую под чутким контролем каждый уголок королевских опочивален, деловых кабинетов и бесконечных коридоров, но как много стоило достижение мира, в котором такие изобретения были возможны. Он остановился лишь на долю секунды, прекрасно зная, что за дверью были слышны его шаги. Давать чужаку шанс на подготовку или ощущение собственного превосходства он намерен не был. Что ж, если он схлопочет пулю в лоб, то так ему и нужно. Любопытство — не порок, но, если потакать ему чрезмерно, велик риск не дожить и до сорока. Намджун нажал на ручку, толкая дверь плечом. Он никогда прежде не был в этом месте, не знал, насколько велика могла быть комната, но, зная внешнее строение дворца и частоту расположения других дверей, мог полагать, что помещение было небольшим. Так оно и было. Оглядевшись, Намджун увидел лишь большое окно, завешенное портьерами, несколько картин в громоздких пыльных рамках и кушетку с изящной изогнутой спинкой, оттенявшей светло-розовую, почти перламутровую рубашку сидевшего на ней мужчины. — Вы… — Намджун потерял дар речи при виде того, кто на самом деле желал встречи с ним. — Генерал Ким, — он лукаво улыбнулся, вежливо склонив голову, отчего выбеленные лоснящиеся кудри осыпались ему на лоб. — Ким Сокджин, хотя, должно быть, Вам мое имя известно, — усмешка дрогнула на полных губах, на крохотный миг позволяя раствориться плотному облаку дурмана. — Безусловно, — хрипло выдохнул Намджун, притворив за собой гулко хлопнувшую дверь. — Растерянность на Вашем лице говорит о многом, но я рад и тому, что не вижу на нем отвращения. Сокджин грациозно соскользнул с кушетки, выпрямляясь в полный рост. Намджун не смог сдержать удивленного вздоха, ведь тот был едва ли намного ниже его самого, но притом одного взгляда хватало, чтобы понять всю степень чужого изящества. Он готов был поклясться, что такими, как Сокджин, можно только родиться. Утонченный, одетый с иголочки и весь по-особенному нежный. — Я не имею права как-либо Вас судить, — с опозданием отозвался Намджун. Они оба так и застыли посреди комнаты, разглядывая друг друга голодными любопытными взглядами и не смея даже на секунду их отвести. — Однако никакие манеры не избавят Вас от предрассудков, — снисходительно улыбнулся Сокджин, поправляя свой нашейный платок, складки которого незримо перетекали в оборки шелковой рубашки. — К сожалению, в нынешних обстоятельствах у нас нет времени на знакомства и доверительные беседы, так что Вам придется считаться с моим мнением, — его голос, несмотря на медовую сладость, сквозил ледяной сталью, противиться которой не было ни сил, ни желания. — Так почему же я здесь? — настойчиво подал голос Намджун. Времени у него, и правда, было в обрез, а живот уже начинало сводить стойкой судорогой беспокойства. Скоро на этаже появятся и другие королевские служащие, а значит, шансов уйти незамеченным с каждой минутой оставалось все меньше. — Надеюсь потому, что еще не все потеряно, — горько усмехнулся Сокджин, отбрасывая напускное кокетство. — Я знаю, чем Вы занимаетесь, и они знают тоже, сомневаться не стоит. Ваша жизнь и жизнь Вашей семьи висят на волоске, генерал Ким. Если Вы позволите им хоть на долю секунды усомниться в себе, что ж, Вас ждет участь барона Бейли, — он говорил быстро, избегая любых пауз, способных вызвать возражения. — Знают, чем я занимаюсь? — неуверенно переспросил Намджун. В голове творилась полная бессмыслица и неразбериха. — Вам нужно возвращаться как можно скорее, так что к делу, — он поднес к глазам небольшие карманные часы и ненадолго замолчал, поджав дрожащие губы. — Имя, которое Вам нужно, — миссис Анна Льюис. Сейчас она проживает в поместье при посольстве. Мне отсюда никак не выбраться, генерал Ким. Я надеюсь, что Вы сможете воспользоваться этой информацией с умом, — напоследок он взглянул Намджуну в глаза, на краткий миг, но этого хватило, чтобы у обоих на душе остался тяжелый осадок. Намджун покинул кабинет, не вполне придя в сознание. Сокджин взвалил ему на плечи слишком большую ношу, не зная, способен ли тот ее пронести. Он говорил совсем немного, вряд ли их встречу вообще можно было назвать разговором. Намджун не доверял ему. Не мог и не хотел, но что-то в чужих словах или взгляде заставило его задуматься. Сокджину не было смысла врать или угрожать, их миры едва соприкасались. Но в одном он точно был прав: Намджуну ни к чему относиться хоть с долей серьезности к словам пусть дорогой, но все же шлюхи. — Добрый вечер, господа, — Намджун незаметно смешался с людьми, скопившимися перед закрытыми дубовыми дверьми, прежде чем поздоровался и поклонился. — Генерал! — задорно воскликнул уже давно пьяный барон Биддульф. — Где же Вы пропадали? Как-никак Вы звезда этого вечера. Намджун на его слова неловко улыбнулся, нервно оправив разметавшиеся от быстрой ходьбы пряди волос. Соврать, что отлучился в уборную, не составило никакого труда. Кроме него, никто не упустил возможности хорошенько поднабраться. На таких мероприятиях делать было решительно нечего, и осудить их было не за что. Однако сегодня вечер был особенный: совещания и изменения в текущей военной стратегии происходили не слишком часто — по расписанию или если выдавался особенный повод. Намджун отвел плечи, поправляя собравшийся складками мундир. Он волновался, словно ребенок, впервые оказавшийся невероятно близко к своей мечте. Его охватило столь сильное нетерпение, что неприятный и странный разговор оказался забыт. Намджун слишком долго шел к этому дню, чтобы переживать о публичном позоре. Он был готов к любому повороту событий, пусть даже его начнут отчитывать за провинности предшественника. Пневматический механизм пришел в действие, с тяжелым вздохом распахивая двери. Первыми вошли советники, рассаживаясь по сторонам т-образного стола возле пустого массивного трона. Их пестрая одежда рябила на фоне золотого мебельного гарнитура, будто и без этих ярких пятен не хватало повода для головной боли. Намджун по негласному наставлению барона Бейли занял место через один стул от него, оказываясь нос к носу напротив генерала Честера. Сидя перед ним, он искренне мечтал оказаться где угодно, пусть даже в том странном кабинете с Сокджином, лишь бы не здесь. Ему не раз доводилось встречаться с графом Честером задолго до назначения на должность, и сказать, что Намджун ненавидел его, — значило не сказать ничего. Тот никогда не стеснялся выпивать, менял женщин в своей постели десятками, если не сотнями, и слыл закоренелым разбалованным извращенцем, считавшим, что деньги могли позволить ему вершить что угодно на потребу его черной, как самое гнилое яблоко, душе. Ни статус, ни звание, ни должность не могли усмирить его пыл. Чем больше денег ему приносила война, тем шире он жил, ни на секунду не задумываясь о растраченном впустую состоянии, будто в его реальности вовсе не существовало ежедневных фронтовых сводок, списков погибших и их некрологов. Намджун не уважал его. Если и существовала высшая форма презрения, какую только мог испытывать человек, то, должно быть, вся ее мощь досталась одному только Честеру. Какие заслуги привели его на пост, оставалось только догадываться. Пока настоящие специалисты погибали день за днем, вынужденные выгрызать из рук правительства каждую копейку на нужды ведущих направлений, такие, как Честер, могли по старой дружбе возглавлять Флинтширский фронт, не задетый серьезными сражениями даже в первые месяцы войны. Намджун пытался не зацикливаться на чужом ядовитом взгляде, раскладывая перед собой документы. Бумаги, пробывшие несколько дней в капсуле, успели измяться и никак не желали лежать ровно, только сильнее выводя из себя. Руки взмокли и невольно дрожали, совершенно не слушаясь. Он отвлекся лишь тогда, когда генерал Бейли негромко притопнул каблуком своих сапог, прежде чем подняться со своего места и склонить голову в почтенном ожидании. Намджун последовал его примеру, невольно замечая легкую подбадривающую улыбку на чужих иссохших с возрастом губах. Дальняя дверь в углу зала с глухим шипением распахнулась. Король Лливéлин III не отличался ни выдающимся телосложением, ни волевыми чертами лица. Намджун имел честь беседовать с ним лично лишь единожды, когда давал присягу. Если бы не роскошные одежды и маниакальная любовь к вычурным золотым изделиям, он бы никогда не признал в нем человека голубых кровей. Возраст брал свое. Седые волосы сплетались в неровные кудри, обрамлявшие истощенное лицо. Невысокий мужчина едва не ленивой походкой прошествовал к своему трону, безэмоционально обводя взглядом присутствовавших. — Добрый вечер, господа. Вы можете занять свои места, — Лливелин, не без помощи вмиг подскочившей прислуги, уселся на трон, заваливаясь набок, словно подпиленное дерево. — Протокол шестьдесят восьмого совета объявляется открытым. Пожилой мужчина, совершенно незаметный за громадиной корпуса пишущей машинки, суетливо пригладил редкие волоски на блестящей лысине и с пронзительным звоном взвел лист бумаги, зафиксированный на станке. Намджун чудом не вздрогнул от, казалось бы, привычного остальным звука. Его спасло только периферийное зрение, в последний миг перехватившее резкое движение изрытой сухими морщинами руки. — Как известно всем присутствующим, десятого ноября английскими военными была совершена попытка прорыва обороны под Уайтбруком на юго-восточном фронте, командующим которого в данный момент назначен генерал Ким Намджун, — воспользовавшись едва заметной паузой в речи правой руки короля сэра Рональда, Намджун вежливо поклонился, положив правую ладонь на сердце. — Предлагаю начать заседание совета с доклада генерала Кима, — Лливелин едва заметно кивнул, скучающе подперев подбородок увешанной несчетными перстнями рукой. — Десятого ноября в одиннадцать часов вечера и семь минут был зафиксирован крупный всплеск воды на реке Уай со стороны северо-восточного лагеря противника, после чего по неопознанному объекту был открыт артиллерийский огонь, — начал Намджун, поднявшись со своего места. Бумаги сыпались из рук, и он никак не мог сфокусироваться на скачущих рукописных строчках. — Исходя из доклада полковника Купера, противнику было хорошо известно, что именно в это время у солдат по расписанию ужин. В лагере была сформирована группа быстрого реагирования только в одиннадцать часов и тринадцать минут. Противник был один, но при этом имел передовое оснащение. Он был застрелен выстрелом в незащищенный броней затылок унтер-офицером и старшим инженером-механиком третьей бригады Чон Хосоком. В дальнейшем он же производил вскрытие тела. — Постойте, как работают Ваши военные, если противнику известен даже распорядок дня наших солдат? — разразился смехом малознакомый Намджуну мужчина из числа советников. Его аляповатый костюм с пышным воротником, украшенным длинными диковинными перьями, затрясся вместе с ним. — Прошу прощения, сэр? — замешкавшись, переспросил Намджун. Он что, первый раз решил на совещании раскрыть уши? Недоумение и раздражение подкатывали к горлу вместе с переваренными остатками обеда. Речь шла вовсе не о шутках и не о светских анекдотах, чтобы его слова можно было так легко поднять на смех. — Фронт под Уайтбруком застыл еще полгода назад. При всем желании скрыть такую примитивную информацию невозможно. Нашим солдатам известен распорядок дня англичан ничуть не хуже, если данный вопрос Вас беспокоит, — Намджун, по-прежнему не видя повода для веселья, заметил, как еще несколько человек едва заметно усмехнулись, поддерживая, по всей видимости, удачное замечание. — Если больше ни у кого нет вопросов, могу ли я продолжить с докладом, сэр Рональд? — тот только небрежно отмахнулся, увлеченный обменом взглядами с веселящимися товарищами. — Вскрытие тела показало наличие у англичан на вооружении биомеханического вооружения. Солдат был оснащен короткоствольной винтовкой. Оружие было вмонтировано в руку и подсоединено к мышцам за счет пневматического механизма и проводов. Унтер-офицер Чон Хосок имеет все основания полагать, что англичане в мастерстве овладели работой с электричеством. — Вздор! — громогласный крик разнесся по всему залу. Один из советников подскочил на ноги от негодования и со всей силы ударил кулаком по столу, да так, что все облокотившиеся на него неминуемо покачнулись. — Это невозможно! — У меня нет оснований не доверять мнению сэра Чона. Он обучался при научной академии в Кардиффе еще до войны. Он же являлся изобретателем нескольких боевых машин, находящихся на нашем вооружении, так что не стоит сомневаться в его компетенции, — Намджун нахмурился, считывая, как ужас осознания и полное недоумение разделили всех присутствовавших на два лагеря. — Мистер Беннет, не Вы ли заявляли, что развитие электричества не несет никакой военной угрозы? — почти безучастно поинтересовался Лливелин, будто бы вовсе не заметив чужую недостойную эмоциональную вспышку. — Совершенно верно, Ваше Величество, — с нервным смешком ответил мистер Беннет, кланяясь. — Эти технологии нам недоступны. Даже если мы по винтику разберем броню и оружие на трупе, то не сможем самостоятельно воссоздать ничего похожего. Мое мнение заключается в том, что необходимо немедленно начать переговоры, — перебил их Намджун. Он не собирался становиться свидетелем никому не нужного спектакля. От решения, принятого на этом вечере, будет зависеть вся его дальнейшая карьера, а если мыслить глобальнее, то и шансы на существование Уэльса. — Ваше мнение лучше оставьте при себе, — тут же вмешался мистер Рональд, посылая однозначный жест мужчине за пишущей машинкой. — То, что Вы находитесь в этой комнате, еще не значит, что Вы понимаете, как устроен мир. Только представьте, что скажут люди, объяви мы о начале переговоров. В стране начнется революция, гражданская война, и чудо, если по ее окончании останется хоть кто-то, способный принимать решения. Вы, может, и научились размахивать оружием и отдавать приказы, но в политике и управлении Вы не понимаете ровным счетом ничего, а потому, если Вам больше нечего сказать по существу, лучше сядьте и не позорьтесь. У Вас и без того характеристика далека от идеала. — И каковы Ваши предложения, мистер Рональд? — брови Намджуна сошлись на переносице, с тем как взгляд скользил по налитому кровью лицу бывалого пьяницы. — Ждать и наблюдать. В Вас говорит лишь мальчишеское импульсивное желание действовать, но ведь ни Вам, ни нам неизвестно, что именно произошло под Уайтбруком. Наша линия обороны цела, никаких повторных атак не было, так с чего Вы, голубчик, взяли, что не сегодня так завтра разверзнутся пучины ада? Мистер Ким, ответьте мне только на один вопрос: были ли замечены перемещения английских войск? — мужчина лукаво улыбнулся, растягивая свои мясистые губы, походившие цветом на сырой фарш. — Нет. Воздушная разведка с дирижаблей не зафиксировала никаких изменений во вражеских позициях, — сквозь стиснутые зубы раздраженно выплюнул Намджун. — Значит, повод для беспокойства надуманный. Мы не знаем, с чем имеем дело. Одно нападение, напугавшее солдат и пустившее слухи о немыслимом чудовище, — всего лишь проявление человеческого страха. Перечить вновь Намджун не решился. В докладе оставалась еще гора данных и подробная техническая оценка, но ему хватило и пяти минут, чтобы понять всю бесполезность заготовленной речи. Он осел, бескультурно облокотившись на обитую бархатом спинку. Чего только ради стоило не спать несколько ночей кряду в бесконечной переписке с бывалыми сослуживцами? Намджун лишь краем уха слышал продолжавшиеся пререкания советника Беннета, гипнотизируя взглядом покосившуюся кляксу, нечаянно оставленную им же на уголке титульной страницы стопки документов. Наивный идиот. На что только рассчитывал? Он не понаслышке знал о том, что вся система, от рядовых до генералов, соткана из сущего дерьма. Намджун чувствовал, как последние здравые мысли ускользали, заменяясь чистыми эмоциями. Откуда только взялась наивная уверенность в том, что здесь, за закрытыми дверьми, вершится удивительное таинство? Он как ребенок зациклился на своем «хочу», не видя ничего дальше собственного носа. Не существовало никаких советников, не было и генералов. Главный придворный инженер не придавал никакого значения военным разработкам противника и даже слышать ничего не хотел о том, как обстояли дела на самом деле. Намджун знал немало порядочных солдат, настоящих ученых и гениев своего дела. Он видел, как загорался интерес в чужих глазах, знал, что для этих людей нет ничего важнее истины и духа азарта. В голове до сих пор отчетливо всплывали безумные строчки небольшой полевой записки, вложенной в доклад полковника Купера. Каждая буква отражала в себе удивление и благоговейный страх перед могуществом неизведанной силы. Здесь не было никого, кого бы волновало хоть что-то, кроме собственной репутации и выслуги перед королевской четой. Намджун уверенно шел наверх, собираясь вскрыть загнивший нарыв, показать истину. Но, бесспорно, все, на что была способна система, — так это переваривание себя в попытках выжать из обглоданных костей крохи питательных соков. — Генерал Беннет, мы еще не услышали Ваше слово, — напомнил присутствовавшим король. — Позвольте мне развенчать Ваши сомнения, Ваше Величество, — мистер Беннет шатко приподнялся, явно не рассчитав положенную ему дозу алкоголя. — С тех пор, как мы обнаружили последнее гнездо, не было больше ни одного донесения о революционных настроениях среди граждан. Публичная казнь сделала свое дело, но мои люди по-прежнему пристально следят за обстановкой в каждом пабе в этой стране. Готов уверить Вас, нет никакой необходимости для беспокойства, — он сердечно улыбнулся, кланяясь королю и вновь занимая свое место, вырывая Намджуна из неутешительных размышлений. — Мистер Гриффитс, мы бы хотели услышать и Ваш доклад. — Разумеется, — не в меру тучный мужчина едва не развалил кресло под собой в попытках заставить свое несуразное тело занять вертикальное положение. — Рад сообщить, что поломка в погрузчике устранена. Роботы-пауки успешно роют траншеи даже в большем объеме, чем прежде, так что беспокоиться о недостатке угля нет необходимости. Ньюпортская шахта увеличила добычи на четыре с половиной процента, так что мы полностью покрыли период поломки и мобилизовали рабочих с городского завода, чтобы восполнить дефицит кадров. Намджун поморщился. Трагедия в шахте была по-настоящему громкой, хоть такие события были нередки в последние годы. Под завалами погибло по меньшей мере двадцать пять человек, если верить официальной сводке. Доверия к цифрам он больше не испытывал и прекрасно знал, что речь шла явно о большем числе жертв. Работа в шахте всегда была рискованной, грязной и слишком малооплачиваемой. Туда шли люди бедные, неспособные ни на что, кроме тяжелого труда. Вот только Намджун прекрасно отдавал себе отчет в том, что именно на них лежало благополучие не только армии, но и всех гражданских. Относиться к таким трагедиям с пренебрежением — значило по меньшей мере выставить себя глупцом, но, казалось, больше никого не обеспокоила формулировка мистера Гриффитса. — Добыча металлов в Карматеншире также идет полным ходом, — уверил другой, незнакомый Намджуну мужчина, всю встречу натиравший свои длинные усы, дававшие завиток едва ли не у самых ушей. — Что ж, раз так, то шестьдесят восьмое заседание совета объявляется закрытым, спасибо за службу, — возвестил Лливелин, разведя руки. Намджун едва не подавился собственным возмущением. И только-то? За весь вечер он так и не услышал ни голоса барона Биддульфа, ни графа Честера, хотя каждый из них занимал позицию генерала. Все это походило на странный спектакль, устроенный в качестве проверки, которую он, по всей видимости, не прошел. Не успел Намджун завершить поклон, как из столешницы напротив каждого из присутствовавших поднялся наполненный игристым вином бокал. Жидкость продолжала омывать стекло, даже когда небольшие квадратные платформы вновь неподвижно замерли, сливаясь с деревянным массивом. — Насладитесь остатками вечера! — провозгласил Лливелин, первым отпивая из своего бокала, наконец обретая пусть даже малую толику человечности в лице. Намджун вместе со всеми поднял свой бокал, встречаясь взглядами над кромкой стекла с недоброй ухмылкой сэра Честера. Нахмурившись, он едва заметно принюхался к своему напитку, не замечая ничего странного и уже собираясь сделать крупный глоток, как слева послышался оглушающий звон разбитого стекла, а следом — тяжёлый грохот падения человеческого тела. Барон Бейли бесконечно долгие секунды дергался в предсмертных судорогах, извиваясь, словно его тело заживо поджаривали на костре. Из разинутого рта толчками стекала пена, но ужасающее зрелище завершилось в одночасье. Мужчина всего спустя пару мгновений был мертв.