Рудимент

Мои небеса в сапфирах

Мосты обливай бензином

Я рудимент этого мира.

                     Здесь для Кисаки Тетты начинался новый учебный год. И, однако, не то что в роли преподавателя, на этот раз он был куратором. Два года работы прошли без собственной группы, а вот именно сейчас ему благоговейно вручили первокурсников, со словами, мол, сделай из них людей, если в первый учебный день увидишь обратное. И вроде звучало ужасно — на него скидывают ответственность за кучку необразованных и растерянных личностей, большинство из которых, возможно, и себя то не нашли, а вроде — за этим он сюда и пришел, чтобы этих самых личностей необразованных не завело туда, откуда он сам пришел к жизни той, что была у него сейчас. Жизни, о которой он, пожалуй, мечтал. Любимая жена и достойная работа.               Оттого-то в себе он был уверен.               Правда, были ситуации такие… увлекательные, от не менее интересных студентов, с которыми Тетте уже приходилось разбираться, а он даже не был ничьим куратором на тот момент. А о том, сколько подобного прибавится с его становлением на эту должность можно было и не думать вовсе. Ведь учил он, как оказалось, не только экономике, но и здравому смыслу, по сути. Которого, как он думал, всем вокруг так не хватало. Драки, разборки с преподавателями, всё это стало отчасти даже рутиной, и наверное — к сожалению его же. Или же нет… Учитывая, что теперь его знали как человека, который может помочь разобраться в проблеме, какой бы степени тяжести она не была. Да и эти случаи его прославили в колледже, многие уважали, понимали, что при желании Тетта Кисаки дурь из человека выбьет, даже прикроет перед полицией, если придется, заставит раскаяться даже, быть может. Самое главное — чтобы при таких условиях человек вправду собрался встать на дорогу более-менее правильную, а не сесть куда-либо и за что-либо в этот проклятый возраст, проклятый для тебя самого и твоих близких. Тетта забыл, когда именно это стало сутью его профессии. Ведь он сам был не лучше. Когда-то. Ну, то есть как, не лучше…               Об этом будет разумнее не думать перед первым рабочим днем, так?               Так, Тетта.               Машину свою он паркует недалеко от колледжа, берет в руки папку с различными документами и поправляет галстук. Смотрит на наручные часы и кивает себе же. Успел, как и всегда. Ещё есть запас времени, чтобы сквозь всю эту толпу, кучки потерявшихся студентов и всех-всех-всех найти своих коллег, аудиторию вместе с группой. Дел выше крыши, и как же раздражала эта суета первого дня, пусть и было в ней нечто… Предвкушающее? Да-да, предвкушающее то, что теперь на твою голову свалятся не определенные девиантные личности в единственных экземплярах, а целая группа подобных, где каждый может быть хуже другого. Но, впрочем, это говорило о том, что со своей работой Кисаки справлялся прекрасно, раз ему доверили и это.               Работал здесь Тетта наверное почти что с самого своего выпуска из университета. Забавно, почти тридцать, а все еще ходишь в учебное заведение. Ну разве что теперь ты лицо повыше чем студент, но все же. И знает он здесь все, чуть ли не каждый уголок, планировку наизусть выучил, в каждой аудитории пары проводил, да и не только пары, а порой и целые беседы воспитательные. За такие поступки ему часто выражали благодарность, мол, спасибо вам, некоторые ребята правда исправлялись. Да и ему самому приятно было, что к нему прислушивались даже те, кто, казалось, никого слушать не собирался.               Большая часть утра состояла из балагана, вопросов о том, как найти ту или иную аудиторию. Некоторых приходилось чуть ли не за руку доводить до нужного места, и все-таки в конце-концов Тетте удается добраться до кабинета директора сквозь всю эту суету, документы важные получить, с коллегами взволнованными, в отличие от него, поздороваться. Привык он за эти годы, ничего примечательного или волнующего в этой какофонии первого учебного дня не находил для себя. Да и его цель, в первую очередь, первокурсникам помочь, что частенько так в беду какую-нибудь, да попадали.               Кисаки даже не сомневался в том, что и этот раз не будет исключением, не пройдет так гладко и спокойно, как хотелось бы, и появится что-то, что определенно отвлечет его от разговора с начальством о насущном, студентах и расписании, графике работы.               — Кисаки-сан, Кисаки-сан! — врываясь в кабинет, подбегает к нему девушка, что совсем недавно на должность препода пришла, но уже знала, к кому и в каких случаях обращаться. — Там драка, студенты…               В подтверждение её слов из коридора — шум, шум более тревожный, а не такой, какой бывает от обычной толпы, шум такой, что её и вовсе перебивает, она и говорить ничего не стала, мол, сами слышите. Драка, уже? Даже учитывая, что на личностные распри времени и вовсе практически не было? Что-то удивительное, пожалуй. Найти повод для драки в таких условиях ещё нужно уметь. А то, что вызывают именно его… Он уже привык. Стычки между студентами никто разнимать не спешил, если поблизости, как знали, окажется Кисаки. Только его и ждали. И сейчас, когда новость об этом дошла до него, он документы все на стол опустил и со вздохом, мол, именно этого я и ждал в первый рабочий день, выходит в коридор. Видит виновников паники вдалеке, да и расположение их выдавала толпа других студентов, что наблюдали за этим зрелищем, столпившись вокруг группками небольшими, отвлеченные от всего, что должно было волновать их сейчас в первую очередь, а не разборки себе подобных малолеток. Кисаки ближе подходит спокойно, с выражением лица, что несло в себе неопределенную пассивную злость. Перед ним расступаются, он опускается к парню явно незнакомому, что другого избивал бессовестно, не давая ответить оппоненту ничем кроме хрипов. На кулаке кровь, на лице бедняги тоже, и хорошо, что не мешанина ярко-алая, то было бы уже совсем, конечной практически. Берет нарушителя всеобщего спокойствия за плечо, а другой за ухо, но ещё не так сильно, оттягивает на себя, и над ухом сжатым тут же фразу ему произносит колко, так, что ясно становится: если не послушаешь меня, я буду действовать по-плохому.               — Отпусти его, иначе без ушей останешься.       

***

       Если все они — кучка необразованных и растерянных личностей, то он, если не необразованный, то самый растерянный уж точно. Он не то что думал, он уверен был, что не только к жизни в колледже не приспособится, но и в принципе к жизни как таковой. Потому что жил он пролитой кровью, не своей, конечно же, и дешевыми сигаретами. Шуджи не знал, благо то или нет, что притворяться студентом у которого в жизни все нормально и абсолютно законно — осталось ещё немного совсем, отучиться бы только, или же наоборот довести себя до отчисления стремительного, что, конечно, было проще простого, пусть и была парочка осложнений при таком исходе, ха-ха… А выбора не поступать не было, ему его не дали изначально, так как по наставлению вышестоящих он и его же возраста юноши и немногочисленные девицы, что под крылом Поднебесья находились, поступили именно сюда. Им обеспечивалась дорога в люди, так что будьте добры, берите, пока не придушили, и будьте послушны. Но, хаа, забавно другое было: не то чтобы Ханму это трогало.               Как минимум, он знать будет, что ждет его завтра, послезавтра и через год, если повезет не помереть как дворняжке — под мостом где-то, истекая кровью. Он словно ждал чего-то. Сам-то он знал, чего ждал, но вот много думать себе об этом не позволял, будто боялся, боялся, что спугнет эти мысли, как когда боишься желанное вслух произнести, мол, не сбудется.              А пока… будь что будет.              Ему ведь абсолютно всё равно. Зато, — приободрял он себя, — жизнь хотя бы не выглядела унылой и безвкусной, амебной субстанцией. Пусть и цена этому адреналину порой была… довольно-таки высока.               Не то чтобы это, опять же, волновало эту юную и дурную голову.               Ханма приехал сюда на байке, но с того момента уже прошло некоторое время, и времени этого Шуджи хватило для того… чтобы влезть в небольшую сцену. Ну как. Социализация не то чтобы успешно проходила. Настолько неуспешно, что драка образовалась, и драка жестокая. Ханма не то чтобы был известен, а если и был, то скорее печально — от него чаще как от чумного шарахались, но даже в этом случае с его не самой положительной репутацией были особо умные, смельчаки из других группировок или банд, неважно, но решали те, что могут права свои выставлять на их, Поднебесья, территории. Ханма лишь доказать хотел: они ошибаются, не более, и урок этот был показательным.              Шуджи был щедрым на размашистые и смазанные удары несчастному в лицо. Нос явно будет сломан. И он бы так и не заметил ничего вокруг, ни сборища, ни взглядов на них устремленных, если бы не кто-то особенно смелый, готовый под руку влезть.              Сначала Ханма нахмурился, когда ощутил чужое и непрошенное прикосновение, но…               Потом он услышал, осознал, что услышал, и каким, чьим голосом это было произнесено. Уже тогда он застыл, боясь пошевелиться, оглянуться, — но нужно было, нужно было обязательно обернуться, взглянуть в глаза человеку, что стоит позади. Окровавленный кулак, занесенный для очередного удара, так и не случившегося в итоге, замер. Шуджи вмиг забыл, кем является, что он такое, где он и кто все эти люди, и чем он занимался только что. Краем глаз, боязно так, отметил очертания чужие, но родные. Очертания так очевидно, так болезненно знакомые, очертания терзающие, — сердце перехватило, — и теперь перед глазами, даже когда Ханма отвернуться возжелал, было только это лицо, его лицо, хоть не моргай, ибо оно уже отпечаталось на сетчатке глаза и под веком идеальной ксерокопией.               Что это, блять, такое.               Почему.               Этого, — чувствуя, как сводило стискивающей болью грудную клетку, думает он, — в договоре не было. Не было совершенно, ни оговорено, ни, тем более, подписано, а договоры со Временем подписываются кровью, он не должен был ничего упустить точно так же, как и этого человека, — бля, бля.. он всегда, будучи взрослым, был именно таким? — не должно было быть позади него сейчас. И нет, это не было разочарованием или каким-либо настолько отрицательным чувством, нет и быть не могло, то был страх. Самый банальный, настоящий и чистейший страх, безо всяких эмоциональных примесей вдогонку.               Так не должно было быть, — пиздец, пиздец, — думает. Не должно. Шуджи ощутил себя несправедливо маленьким, пусть даже так он был выше, ощутимо выше. И все же… Он не мог ослушаться. Поступает так, как голосом его велено, отстраняется, и сам из его хватки пытается вылезти, — хоть, блять, и не хотелось, — и вид старается сделать не столько удивленным, или, на его языке, не столько охуевшим от жизни. Ханма даже шутить пытался, защитная реакция, не более:                      — Что же вы, сенсей, вы могли под руку горячую попасть. Было бы очень некультурно, верно?               Улыбку из себя давит, да только странной та была.               Взгляд от этих шуток у Кисаки не поменялся. Все так же серьезно он сверлил этого высоченного парня взглядом, все же за ухо его оттягивая в сторону.               — Только попробуй с места двинуться.               А сам у девушек рядом стоящих салфетку просит, к бедолаге избитому наклоняется и к ранам прикладывает, прося уже другого преподавателя отвести побитого к медсестре, а там уже с ним решат, что делать. А виновника кровавой бойни он как всегда оставит на себя.                      И стоило парнишку увести, как и через Тетту салфетки влажные и Ханме передают. Сами-то теперь к нему побаиваются подходить. Кисаки недовольно шикает, стоя перед ним и смотря, не попало ли крови чужой на его костюм.                      — Давно такого цирка не было. Ты же понимаешь, что мать этого бедолаги на тебя может такое сочинение красивое написать куда надо, что не отделаешься. Вон ту дверь видишь? Руки отмывай и марш туда.                      А кивал как раз на ту дверь, с которой выходил. Кабинет директора.               Ханма только отходил послушно, руки поднимая в жесте, мол, не-не, всё норм, никуда не убегу, не переживайте и делайте что хотите. И ведь по факту — можете делать что хотите, хоть к директору, хоть за ворота. Взгляд он так и не смог от него отвести адекватно, то и дело — возвращался к нему глазами, словно не веря. Ну и не веря сначала, думал, что совсем мозги прокурил, ан-нет. Шуджи салфетки принимает, утирает измаранные кровью костяшки, смотря на дверь директорскую так… равнодушно. Нет, ну честно, сейчас выговор или что бы они ему там не устроили было меньшим, что волновало его. Золотистым взглядом не отлипал он от Тетты, и даже ухмылку до конца стереть с лица рассеянную не мог. Салфетка быстро окрасилась в бледно-красный, Ханма смеётся, убирает её в карманы кофты. Да, на форму учебную он тоже весьма… подзабил. Слегка.               В карманы он также и руки прячет, плечами ведёт.               — Конечно. Понимаю, не впервой. Если б не мог отделаться, не стоял бы сейчас перед вами.               И голову склоняет набок, улыбаясь. А в глазах мерцает неизвестно что.               — Идемте? Так понимаю, о случившемся с точки зрения преподавателя рассказывать вам.               Сам идет вперед, к двери указанной, но на Кисаки оборачивается, следя за тем, шел ли он следом. Ему не нужны были лишние представления, он знал, слишком хорошо знал то, кем являлся этот человек, и теперь не хотел спускать с него глаз, не хотел отворачиваться, боясь, что, быть может, это всё одна большая ошибка? Глюк? Либо его собственный, либо таймлайна в принципе, но Ханме было неважно, неважно совершенно, ведь он хотел одного — не терять его из виду больше никогда, если это правда, если это ему не снится, пусть это и неправильно было, но… подобные разбросы возраста от их обычного он уже наблюдал. Видать, к этому стоит привыкнуть, встречая знакомое лицо, но куда старше или младше, чем ты привык.               Просто это — Кисаки, здесь нельзя было реагировать иначе, пусть внешне Шуджи наверняка выглядел придурковатым. Сильнее, чем обычно. Полный идиот в его глазах, но хоть что-то оставалось неизменным.               Весело ему, так и быть, пускай будет так. Потом еще разберутся. Для начала другие у Кисаки были планы. За Ханмой он идет, поправляя свой пиджак, и вслед за ним в кабинет заходит. Явно знает, что директор уже неодобрительно на того взглянул, потому что Ханма на студента в своей одежке явно похож не был. А пока парень стоит, Тетта лезет в шкаф, доставая папку со списком первокурсников.               — Для начала определим что ты за… безобразие, и что в твоем досье вообще находится на данный момент. Фамилия, имя, специальность.               И когда папку открывает, на того взгляд поднимая все такой же злой. Не этим Кисаки хотел заниматься в первые же часы этого дня, не этим. Не разбираться с буйным первокурсником, так странно на него смотрящего сейчас. Изучающе? Если это слово можно применять к такому индивиду.               — Ханма Шуджи, сенсей, к вашим услугам. Фотограф.               Произносит он, и не то чтобы выглядел виноватым. Совсем нет, сам понимал. Скорее, в происходящем заинтересованным, не более, да и взгляды очевидно осуждающие и злые он пропускал сквозь себя запросто, будто и не стоило оно ничего. Да и по факту ведь — не стоило, но взгляд Кисаки был особенным, конечно. Хотелось, как когда-то, в одном из будущих, рассмеяться ему звонко, сказать о том, как же выглядит он чудесно, когда хмурится. Но губы Шуджи смыкает. Главное чтоб не слетело с них чего непрошеного.               Что же в его досье?               Хороший, бля, вопрос. Оценки его выпускные можно было назвать как дай бог что сдал, а характеристика многозначительная, говорящая о проблемности и конфликтности, о том, что руки распускает, уважения к старшим нулевое (Шуджи уверенно это мог отрицать, но кто его будет слушать и спрашивать), вообще вопрос создавала: как прошел-то сюда? Но если сложить баллы, то минимальный проходной, дай бог, получался. Платная основа. В графе опекуна значилось имя с другой, на удивление, фамилией, — Ясухиро Мучо, — но это ладно, можно было списать на то, что приемный ребенок с данной ему при рождении фамилией решил не расставаться. Рядом номер телефона. О том, что родители его родные как таковые, неизвестны, тоже присутствует памятка, и ясно становится, что детство он провел в одном из японских приютов.              Наборчик увлекательный.              И пока Кисаки досье его искал среди кучи других, пока открывал его, директор, что за своим столом сидел, другую бумажку изучил, усмехаясь даже как-то горько.              — Повезло тебе, мальчик. Самый первый с куратором и познакомился.              Тетта сам резко голову вздергивает, листок у директора берет и читает список напечатанный там. И правда… Повезло. Повезло Кисаки получить именно это чудо природы под свою учебную опеку. Очень, твою мать, повезло. И на Ханму он снова смотрел, вздыхая тяжело, молчит, и только еле успевает на долю секунды улыбку просто лучезарную выдать, мол, какая радость быть твоим куратором, и следом взгляд уже серьезный вновь, в папку с его досье опускает, начиная изучать. Правда, дай бог что баллов впритык хватило. Разве что за некоторые сотые этого была не пришлось доплачивать.              Выслушав о том, что Тетта — куратор его, ухмылки Ханма сдержать не может.        Время и судьба — два шутника, и юмор у них бывает черным. Ханма не желал отставать.       — И вправду сенсей, не ошибся              Говорит, улыбаясь. Улыбка выглядела болезненной, и неясно, почему: от заживающих ли ран от прошлых стычек, или же здесь преобладал другой фактор.       И раз уж Тетта занят был, с парнем пока директор спешил словечком перемолвиться.              — Ты вроде здоровый парень уже, а проблемы только кулаками решаешь? Ты хоть знаешь что сотворил, кого сюда привлечь могут.. Испортишь всю свою учебу не успев её начать, дорогой. Тебе может и в кавычках, но повезло, что ты попал под кураторство Кисаки. И учти, несколько таких вот проступков — и вылетишь отсюда проще чем птичка из гнезда. Колледжу хватает тебе подобных… подобных, — едва ли удержался от оскорбления, — чтобы иметь не лучшую репутацию.       Шуджи же просто выслушивал, ничего не говорил, и лицом никакого сожаления за содеянное не выражал. Он привык к выговорам, на самом деле. Да и в принципе, когда ты с самого детства своего этот мир как-то по-другому воспринимаешь и с другим его осознанием живешь, тяжело обойтись без вечных стычек и недопонимания, возникающих от последнего скандалов.              И к тому времени Тетта изучил все, составил цепочки на счет того, почему этот парнишка такой, не то что сильно осуждал, но и правда таких у него на попечении давно не было. Интересный будет опыт…              — Бери ноги в руки и дуй в шестнадцатую аудиторию. И не смей даже мухи пальцем тронуть.       И не то чтобы юноша особо сильно директора выслушивал, лишь вид делал — теперь как-то не особо вылетать хотелось, знаете. Ну и не объяснять же, что так воспитали его улицы Токио, другой судьбы он не имел. Он голову лишь приподнимает, когда слышит, куда идти ему говорят, и не говорит практически ничего, только кивает так равнодушно, будто и не слыша, с чем соглашается, и бросает, уходя:              — До встречи, учитель. — Ему хотелось скорее отвязаться, но не от Тетты, а от этой ситуации, потому что ему нужно было подумать.       — Да-да, давай дуй.              И снова вздыхает, в бумажках копаясь. Его досье кладет повыше остальных, как знает, что к нему будут обращаться часто. Обычно таким, как ни полиция, как что ещё, — досье тоже нужно посмотреть. А Кисаки им только дело упрощает, забирая некоторые списки и в ту же аудиторию уходит, куда должны были уже всю группу этих фотографов привести и усадить-заткнуть. Желательно.              Когда Тетта входит в аудиторию — все равно гул слышит. К столу рабочему подходит и папкой с бумагами о стол ударяет, дабы тут же тишину повесить, и только когда убеждается в молчании гробовом, кивает, мол, спасибо что соизволили дать мне минуту тишины.              — Так значит вот как вы выглядите. Кураторство мне несколько лет не давали, а тут… Ещё и с группой толком познакомиться не успел, но один уже отличился. И вокруг стола ходить начал, снимая с себя пиджак и вешая его на спинку стула, пока глазами того самого отличившегося искал.              — Ну что, каникулы закончились. Готовьтесь впитывать новые, не всегда по-факту нужные знания. Но увы, не я министр образования.       В отличие от многих, Ханма даже не вздрогнул. Это было предсказуемо для Тетты в некоторой степени, но от этого не менее… он не знал, какое слово подобрать покультурнее. Восхитительно? Да. Может быть. Сразу после него — статно. А вот это вот, явно ему обращенное “отличился” он и вовсе как комплимент воспринимает, ухмыльнувшись. Ну ещё бы для него он не отличился. Такого просто быть не могло. А отличившийся-то, к слову, не так далеко, как мог быть. Где-то посредине первого ряда от двери, вальяжно сидящий в гордом одиночестве, — ещё бы к нему кто-то сунулся после этого, — и видя, что ищет его Тетта, даже рукою машет, но не только ему, на него ведь оборачиваются все, кому не лень.       — Да-да, именно ты.              Кисаки смотрит на него, на лице появляется все та же милая с виду улыбка, но на деле мало что хорошего она в себе несла.              — Посиди тихо, дай я информацию расскажу, а дальше у нас ещё будут приключения, уж поверь.              Он тихо в кулак кашляет, и среди аудитории перед ними встает, начиная долгую и нудную часть о том, кто что и где находится, какие у них есть обязанности здесь и по каким вопросом куратора беспокоить можно, а по каким лучше обратиться либо в деканат отделения, либо куда ещё, но только не к Кисаки. И не по выходным.              А на протяжении этого времени некая группа девушек, что кажется за те минуты что куратора ждали — сдружились, обсуждали бурно своего куратора. Словили уже слухи о том, что преподает он здесь далеко не гуманитарные науки, а напротив, те — что как можно больше цифр в себе несут. А эти и рады счастливо пошептаться, да словить от Тетты выговор спокойный, мол, девочки, знаю, нудно, но мне надо рассказать, а вы если и болтаете — то на пару децибел тише. И возможно своим этим тоном больно спокойным он только раззадорил девиц, но их утихомирить спешит вообще другой студент, что перед ними сидел, бросая им вполголоса.              — Тише вы, тише. Занят ваш объект вожделения. От кольца еще не ослепли?       А кольцо из чистого золота на пальце, как раз сияет на виду у всех, пока Кисаки пишет свой номер телефона на доске и еще раз дублирует свое имя и фамилию, отходя в сторону, чтобы все записали, а уже потом вспоминает, чего еще не рассказал им.       Ханма же отвечал ему собственной фирменной улыбкой. Даже будучи в крови чужой он улыбался точно также. Слушается он не оттого, что больно ученик приличный, а просто делать ему было нечего, и голос Тетты, хочешь не хочешь, притягивал, его хотелось слушать, ничем не перебивать. И настолько Шуджи заслушался, что, блять, не заметил кое-чего, маленькой детали. Крошечной. Блядское кольцо. Как понял — так и, иронично, ослепило оно его, заставило рассеянным стать совсем, и от прежней расслабленности не осталось и следа. Женат.              Как.              И на ком…?              Ханма настолько теряется в осознании данной ему как факт реальности, что даже не сразу начал телефон записывать слегка подрагивающей рукой. Просто потому что это был номер Тетты. Умирать под забором будет с ножом под ребрами — ему позвонит, скажет, что облажался, и уже будет не так паршиво Жнецу душу обратно отдавать. Но это-то ладно. Ладно. Ладно. Нет, это конечно, интересно всё, он тут живой-здоровый, и… Оу.              Оуч. Осознание бьет хлеще, чем Кисаки папкой по столу — возможно, если вмешается, испортит всё. Всю ту жизнь хрупкую, которую Тетта устроил себе здесь, и разве не этого Ханма хотел? Ему на блюдце с золотой каемочкой, — если делать выводы о том, что он уже видит, — преподнесли то, чего он так долго добивался. Живой? Живой. Вот и чудно. Расслабься и не лезь, Шуджи, тебе же проще.              Проще ведь?              Ну. Может. Может…              Обкусанная губа от тяжелых мыслительных и морально-нравственных процессов снова кровила старой раной. Он только узнает. Узнает, счастлив ли тот — и можно будет успокоиться. Плыть по течению также, как и раньше. Его взгляд настолько немигающим был, что у Ханмы невольно влажность в них скопилась, от которой он спешит избавиться тут же. Не дело это совсем, не дело. Ты не должен расклеиваться, Ханма, не для этого ты здесь. Мысленно он напоминает себе, зачем всё это вообще, зачем теперь он тут сидит — и вроде даже существовать стало легче, зная, что здесь, конкретно в этом колледже, будь он неладен с первого дня его пребывания здесь, не бессмысленно его пребывание. Тут было то, в чем он так нуждался.       — Напишите мне свои фамилии, сделаю общую беседу на всякий случай. Просьба писать туда, и только в экстренных случаях беспокоить в личных сообщениях. Поняли все? Ах, да, и еще. Расписание полное получите завтра, меня просили передать ваши первые пары — литература и введение в фотосъемку. Пощадить вас решили. Но послезавтра начнут усерднее таскать, как вас, так и меня. Я все вроде сказал, домашнее задание — отписаться мне и убедиться что вы попали в общую группу, а не в полицейский участок.              И как бы невзначай так на Ханму смотрит, вздыхая вновь тяжело, начиная бумаги некоторые на столе собирать.              — Можете идти, встретимся с вами еще на моих парах.       Шуджи взгляд на себе его ловит, ответить стараясь так, как раньше, не без энтузиазма и без мыслей о том, какая счастливица ждет его дома, — яркой улыбкой. Он произносит, понимая, что вторая часть фразы была именно что к нему адресована.              — Постараюсь, сенсей! — Сказано куда радостнее, чем Шуджи себя чувствовал. Встает вместе со всеми, рюкзак на плечо закидывая, через проходящую мимо толпу студентов разглядывая его пару секунд, отсчитывая каждую в голове. Пять секунд хватило, чтоб ощутить скребущее подобие боли где-то внутри, за ребрами. Влиться в очередной поток выходящих студентов у него всяко из-за роста не вышло бы, но покинуть аудиторию он пытался стремительно. Напишет он ему, напишет. Наверное.              Если посчитает нужным.       Ханме кивают одобрительно. И правда, Кисаки потом ещё с ним разберется. Беседу точно попросят провести. А он и рад, он тут по этой части главный был, и проводив всех взглядом, возвращается уже в свой личный кабинет. Не то что большой, но уютный весьма, чтобы на тех с кем он беседы ведет иногда — еще больше смрада не наводить. А там ждала работа по организации документов новых, и поближе всех — досье Шуджи кладёт.              Правда ведь знает, что будет его читать больше, чем что либо ещё.              И один единственный раз — сегодня он уходит после обеда. Как раз и студенты уже после ознакомительного дня разошлись, правда, кто-то из преподавателей ещё сидел, но у Кисаки, что удивительно, вышло работы поменьше, учитывая, какое чудо на него сегодня свалилось.              А значит можно и вернуться домой, зная, что его в такое время уже ждет жена.              И вот парковка, машина, и сообщение для той, мол, еду домой, ожидай, милая. Правда, диалог с Хинатой надо было ещё откопать среди этого наплыва новых сообщений от студентов и руководства…                     Ханме путь предстоял не близкий, на самом деле, даже несмотря на то, что ездил он своим транспортом. Район вблизи Синдзюку, рядом с Кабуки-тё — кварталом красных фонарей. Где ещё могла бы быть квартира, которую они могли себе позволить?       Здесь дёшево, грязно, шумно. Зато хватало на все остальное, зато — здесь они как в истинной своей среде обитания были, сливались с местной живностью, и главное что не с проститутками.              Хотя, конечно, знал Ханма, что Поднебесье место это выбрало для них не спроста, а оттого, что многие девушки под крылом Курокавы так на жизнь и зарабатывают. Ничего нового, он не удивлен. И как бы он не пытался мозг свой занять тем, что ждало его сегодня ещё, из головы только Кисаки не выходил.              Кисаки.              Имя его он снова распробовает, как делал всегда, и это мешает сконцентрироваться на дороге, просто мешает. Нужно ещё написать ему…              Ханме столько хотелось спросить у него, но всё, что он мог написать — это свои чёртовы имя и фамилия, что и сделает по приезде домой.              Домой.              Могло ли это быть домом? Ну. Вроде как. Тут его даже ждали временами, если Ясухиро не был занят, если не возился с другими делами в группировке. Ну, даже в этом случае ему всегда Санзу дверь открывал, выглядывая светлой макушкой из-за двери.              Он дома только потому, что выбранное им место ближе. Он вообще не хотел никуда поступать, говорил, будет усерднее на Поднебесье работать, но Мучо только взглядом его смерил, мол, серьезно? Неа, хуй тебе, несмотря на то что я сам в этом дерьме погряз, у тебя должен быть запасной вариант. Так и сложилось.       Санзу бурчит, что мол, снова тот весь грязный и побитый, смотреть тошно, а Ханма отшучивается, что тоже рад видеть его ебальник мертвой селедки.       Сейчас можно было отдохнуть.              Завалиться на кровать скрипящую, и втыкая в потолок, думать. Конечно же думать о Кисаки, о кольце, о том, как это вообще вышло. И о том, что нужно быть осторожным… он же не хотел сломать идеальную жизнь Тетты, верно? Если та, конечно, таковой и являлась.       А вечером их ждало собрание, и возможно — грязная работа. Значит, вряд-ли он выспится, но не то чтобы это беспокоило его. Сегодня он и вовсе не знал, как заставить себя уснуть.

***

      Хината вышла из душа. Услышав звук уведомления, она тут же телефон в руки взяла, зная, что то либо Тетта, либо Наото с Эммой, потому что больше она практически не общалась ни с кем, и не то чтобы у неё было на это… желание? Увидев сообщение от мужа, она улыбнулась мягко. Тревожащее одиночество принялось отступать. Дома было чисто, беспорядок не должен был его беспокоить по возвращению, никак нет, она ведь только уборку закончила, отчего и пошла смыть с себя всю возможную пыль и чтобы то ни было ещё.       В ответ она пишет мягкое: «Жду. Ты не обедал?» спрашивает тут же, ибо узнать нужно, вставать ли ей сейчас за плиту. Она надеялась, что нет, и что Кисаки, вернувшись, сможет поесть домашней еды, ею приготовленной.       И пока Тетта только на стоянке стоял, ещё с места не двигаясь, разгрести пока что решил эти беседы, сделал чертов общий чат куда закинул большую часть студентов. По крайней мере тех, что нашел. Кто не успел, тот опоздал — завтра их ещё будет туда добавлять, да и в течении недели будут тянуться. И такая тряска первые полмесяца. Но ничего, для него это уже в порядке вещей. Хотя бы сейчас уже он ответ жены видит, и на время туда заглядывает, отвечая: «Решил не травиться здешним пропитанием, поэтому мой ответ — нет. Если ты устала — могу приехать и сам что-нибудь приготовить». А ведь и правда готов был стряпать что то, даже не смотря на то как пол дня у него прошло… в нервозном тонусе. Все же чувства к ней у него искренние были всё это время, с самого начала их совместной жизни. И никак не пропадали, что радовало. Он надеялся, всем сердцем надеялся, что эта эйфория будет длиться бесконечно. Ведь об этом-то он и мечтал, этого так желал — ещё в своем далеком юношестве, пусть его он и не желал вспоминать в большинстве случаев.              И ещё последнее сообщение, после которого телефон он уберет вовсе, пока домой не вернется: «За рулем буду, поэтому ожидай уже у порога».              И наконец подальше уезжает от колледжа.              Ханма написал. Смог, все-таки, долго думал, как сделать это лучше, что не свойственно было вот вообще. Правда, все раздумья в итоге привели к тому, что он просто и сухо отправил свои имя да фамилию, чтобы его просто добавили в беседу. Правда, когда именно Тетта это сделает, когда прочитает, обратит на него внимание — уже не особо его волновало… Убеждал он себя. Ведь всё, с Кисаки связанное, всегда волновало его в первую очередь. Но он пытался и делал вид, что нет, боже, прекрати. К Тетте хотелось тянуться как к свету, к солнцу, и находясь в этих гнилых трущобах он ощущал это желание, на самом деле, как никогда сильно.              Санзу никогда не стучался.       Входил без спросу. И сегодня не исключение — на край кровати он садится с ватными дисками и перекисью в руках, где-то ещё и пластыри захватил с собой. Цветные. Ну как мило-то.              — Всякий раз ты возвращаешься как дворняга. Весь потасканный и избитый.       — И всякий раз ты с этой псиной водишься.       — Если не я, то это затруднит Мучо. Так что заткнись и не выебывайся.       К кровящей губе прикладывают вату, и Ханма морщится, пусть и сквозь смех.