Рудимент

      Хина тревожно смотрит в экран телефона на пришедшее сообщение. Хорошо, что же, хорошо. Так она и пишет в ответ спустя несколько долго растянувшихся секунд: Хорошо, — думает, что добавить, думает, и её снова как-то неприятно обдает страхом, как холодом, но она сама не понимает, почему, и не может ответить себе на этот вопрос, — любимый, я жду. Хината ёжится, пребывая в одном полотенце, пусть дома и не было холодно, и пусть так, она всё равно волосы наспех вытирает и одевается в одежду домашнюю, легкие шорты и, признаться, футболка Тетты старая, которую она давно себе прибрала. Сначала случайно — теперь уже как факт было, и этот жест от самой себя привносит ей спокойствия, в котором она так нуждалась, и фантомное тепло. С телефоном в руках она следует на кухню, хотела уже отложить его, как чувствует вибрацию в руке и звон мелодии. Смотрит на экран — Эмма. Улыбается невольно, тут же трубку берёт.              — Хина, милая, мы можем поговорить..? Ты не занята?              На что девушка отвечает сразу, не раздумывая, зажимая телефон плечом между ухом и плечом.              — Нет-нет, солнце, конечно нет, — и сама в это время фартук повязывает на талии, — Я всегда могу уделить время для разговора с тобой, Эмма. Что-то случилось, или ты…              — Просто хочу отвлечься, — отвечает, и Хината понимает, что ей снова пришлось столкнуться с воспоминаниями. Им двоим приходилось, пусть Хина и старательно пыталась делать вид, что отпустила, что она и вправду хорошая, любящая жена. Она искренне надеялась, что у неё получается. Пусть рука и дрожала, когда она принялась нарезать продукты, всё ещё разговаривая с единственной оставшейся Сано по телефону.              

***

      Ещё тогда, когда Тетта закончил с добавлением учащихся в беседу группы, Кисаки подметил — Шуджи пока что не было. С одной стороны ладно, меньше проблем с ним, с другой стороны… не натворит ли ещё чего? Ну. Может, конечно, позже, но хотелось бы знать, что если что, то Тетта сможет напрямую с этим безобразием связаться. Кисаки себя одергивает. Нет, не нужны пока что мысли об этом парне. Для него рабочий окончен, а значит, думать ему следует о чем угодно, но не об очередном экспонате, с которым ему предстоит работать всё то время, что он будет здесь учиться. Например, о жене. О его прекраснейшей Хине, Хинате Тачибане, которую он так любил и любит до сих пор, и которую желал увидеть как можно скорее, ведь соскучился, знал, что дальше свободного времени у него будет всё меньше, и хотел посвятить себя ей целиком. И после такого прекрасного старта учебного года возвращаться домой к ней было как моральная компенсация от осознания, сколько возни и работы предстоит в будущем. Благодаря… нет, неважно. Приезжает Кисаки домой минут за двадцать, ведь пробок ещё, к счастью, не образовалось. Паркуется у дома, в несколько стремительных шагов оказывается на пороге, отворяет дверь своими ключами, заходит, и сразу же погружается в атмосферу дома. Именно в том самом смысле, который можно притянуть ему со всей сентиментальностью про своё место в жизни, среди людей и всё такое же подобное, о чем Хината, вероятно, сказала бы куда лучше. В конце-концов, в художественной литературе из них двоих она разбиралась лучше, реализовав себя как редактор. Кисаки очень ей гордился, в самом деле, пусть и уговорил в итоге перенести работу на дом. Так ему было спокойнее, потому как.. иногда Хина чувствовала себя не лучшим образом, но записываться к психологу категорически отказывалась. Таким и был компромисс. Ведь она, временами не имея сил встать с кровати, больше переживала о работе, чем получала от неё удовольствия, а Тетта хотел для неё не этого. Совсем нет.              Прикрывая за собой негромко дверь, — может, Хината была занята настолько, что не услышала, и он хотел бы сделать ей приятный сюрприз, — снимает с себя туфли и пиджак. Проходит чуть дальше, заглядывая в промежуточный коридор между комнатами, прислушиваясь. Звуки готовки раздавались, что логично, с кухни. Всё-таки всё взяла на себя… Как всегда. Ослабив галстук, Тетта улыбается этой мысли, впервые искренне и без подвохов каких-либо, без таящейся за этим изгибом губ какой-то пассивно-агрессивно нотки. Подходя к кухне, произносит в шутку, не сдерживая всё той же ухмылки, что и в голосе слышалась. Только ей он так и улыбался, если призадуматься.              — Так и знал, не захочешь ты моё рагу поесть.       

***

      Где-то рассеченную бровь и небольшое количество ссадин на его лице Харучиё залатал пластырями разноцветными, которые всегда при себе, к удивлению Ханмы, имел. Обработал, конечно, и по итогу оставил ему напоследок щелчок по лбу. Ясухиро делал также, отмечая их ребячество и дурость чрезмерную, но рука у него, конечно, потяжелее будет, оттого и был этот жест ощутимее. А тут.. так, не особо. Санзу ворчит.              — Это был первый день. Тебе нужно было просто прийти, отсидеть даже не пары, а условное введение в учебу, и уйти. А ты уже…уже. Что завтра будет, а послезавтра? Нам с Мучо придется тебя из изолятора забирать, может, травмпункта? Может сразу в морг?              Шуджи морщится, смешок выдавливая из себя хриплый.              — Не боись, если надумаю умирать — сделаю это где-нибудь в переулке, найдете не сразу, не побеспокою.       — Очень смешно, — говорит, собирая ватные диски окровавленные в кучу. — В порядок хотя бы додумайся себя привести если не к вечеру, то на завтра. А я ухожу.              — Куда же?              Санзу хмурится, поднимаясь с кровати, одаривая Шуджи раздраженным взглядом. Даже тогда, когда тот был в маске, все эмоции читались так просто в этих ясных глазах. Как минимум в моменты, когда они действительно были ясными, а не… стеклянными.              — Сам же знаешь.              — Ты Манджиро ещё не надоел? Бегаешь за ним, как маленькая и надоедливая собачонка. Не хватает только голос подавать по его команде. Или ты уже..?              И мерзко так, привычно — хихикает, понимая, что возмездие не заставит себя долго ждать, поэтому к тяжелому пинку в ногу он был готов, лишь засмеялся громче, на что слышит тоже:              — Завалился бы ты нахуй, Ханма, — отходит, что Шуджи странным считает, ведь даже по всё тем же глазам было видно, что Санзу дурь из него с радостью бы выбил, как и извинение за эти слова, но.. нет. Этого не происходит. Хару только из комнаты выходит, и меньше чем через минуту Ханма слышит звук гулко захлопнувшейся входной двери. Шуджи, честно, не до этого, у него своих мыслей и противоречий был вагон, и с ними что-то нужно было делать. А делать не хотелось ровным счетом ничего. Он руки под голову подкладывает, глаза прикрывая, размеренно выдыхая и прислушиваясь к тишине в квартире и шуму с улицы. Привычная, почти родная атмосфера, действующая даже успокаивающе и убаюкивающе.              Всё не так уж и плохо, как могло бы быть. У Кисаки — ещё лучше, судя по всему, так о чем же ещё можно просить у судьбы, что ещё можно так выпрашивать?              Ни о чем и ничего, правда ведь, Ханма?              Правда?              Ответа от самого себя не последовало, и Шуджи щурится, словно пытается отогнать этот вопрос от себя как можно дальше.              

***

             Хината и вправду была настолько погружена в мысли, что услышала мужа только тогда, когда он уже заговорил из коридора. Девушка вздрогнула от неожиданности, бегло глянула на часы, отметив, что да, добрался домой он быстро, но и ладно — она успела. И дело было даже не в запоздалом обеде, а в собственном состоянии скорее, которое к её счастью, пришло в требуемую ей самой норму после разговора с Эммой, что закончился совсем недавно. Ей все ещё тяжело было отпустить, а Хине тяжело было вспоминать, ведь она всё также винила себя в произошедшем более двенадцати лет назад, пусть и не могла ответить толком, почему. Ответа не было, но ей казалось, что она могла повлиять на ход событий, отговорить от безрассудного поступка, спасти друга от смерти, которой умирали глупые, отчаянные мальчишки того времени — в драках.              — Тетта!              Вздыхает она, выключает плиту и сбрасывает с себя фартук на спинку ближайшего стула, выбегая из кухни, шлепая босыми ногами по чистому полу. Кисаки она, как и всегда, встречая, обнимает, руки обвивает у шеи, робко шепча:              — Ты знаешь, я люблю то, что ты готовишь… Но не хочу позволять тебе делать что-то по дому после работы.              — Хина.. что ты опять себе надумала? Я не для этого добивался твоей работы на дому, чтобы ты нагружала себя ещё больше, но теперь иными обязанностями. Надеюсь, ты это учтешь. На днях я займусь нашим ужином, будь добра.              Кисаки ласково проводит рукою по её щеке, убирает выбившуюся прядь за ухо, подмечает взгляд девичий, как у провинившегося котенка, и он, улыбаясь тут же, целует её в щеку.              — Я не злюсь, просто говорю. Не хочу, чтобы ты прекратила так ярко сиять для меня, встречая.              Подобная фраза делает своё дело — Хина рдеет, и вместо какого-либо словесного ответа кивает, приподнимается на носочки слегка, чтобы оставить не то чтобы поцелуй, а прикосновение своих губ к чужим. Робко так, будто делала это впервые.              — Так… как прошел твой первый рабочий день? — спрашивает, отстраняясь, будто и не делала сейчас ничего совершенно.              — Ммм… — Тетта снисходительно давит улыбку, поджимая губы, и приобнимая девушку за талию, проходит с ней дальше в дом. Не хотелось её грузить, да и не особо Кисаки любил по душам разговаривать всегда, как минимум не начинал этого первый, и не всегда мог поддержать, но тут все же что-то, да находит для ответа. — Сумбурно. Мне ведь кураторство дали, а там… Будущий криминальный элемент. Или нынешний, это мне предстоит ещё выяснить.              Неопределенно пожимает плечами к своим последним словам. Хина понимающе кивает, слушает с нескрываемым интересом, ибо то, как работал Тетта, с кем и какими способами, её взаправду увлекало. И ведь раньше, в их общем юношестве, он сам пытался быть таким же, как и те юноши, с которыми он беседы ведет. Тачибана не уверена, насколько хорошо это у Кисаки получалось, в конце-концов, всего она не знала и знать не могла, потому что о тех временах Тетта предпочитал не разговаривать, и она могла понять его, потому-то и не настаивала. Сейчас они совсем другие люди. Все, поголовно. Из тех, кто остался. Не было смысл придираться к прошлому — Кисаки тому самый что ни на есть пример. Поднялся так высоко, даже не переступая закона, и сейчас, Хине хотелось так думать, они счастливы. А значит, всё хорошо.              С волос Хинаты изредка обрушивались капли остаточной влаги, а от неё самой исходил запах душистой глицинии, Тетта не мог не уловить. Так мягко, нежно, и по-домашнему, что он расслабляется просто от одного взгляда на жену, от пребывания рядом. Заводя его в их комнату Хина робко расстегивает первые пуговицы чужой рубашки и тут же отходит, как ошпаренная, под смешок Кисаки.              — Криминальный элемент? — Переспрашивает она, — Уже что-то натворил..? К тебе так тянутся подобные люди. Может, подсознательно, они желают исправления…              Тетта переодевается в домашнюю рубашку. На её словах последних — смотрит ей в глаза, произнося тоном крайне мягким и негромким.              — Ты такая добрая, Хина, не перестаю удивляться. Не знаю, что сказать тебе насчет этого, но он… Парню нос сломал, это точно. Мне с ним ещё разговаривать позже. Чувствую, что под ночь скоро буду возвращаться из-за этих разборок. — Снова на неё заглядывается, подходит неспешно, чтобы прижаться, будто в облике её и образе ищет эффекты от всех успокоительных мира. — Да и он… Набор полный, просто комбо. Родных родителей у него нет, вырос в месте, насколько понимаю, не самом благоприятном для ребенка. Давненько таких не было. Надо, что-ли, на всякий случай с Наото созвониться… Кто знает, какие приключения с этим безобразием мне предстоят в будущем. Как он, кстати? Вы разговаривали сегодня?              — Да.. мы созвонились с ним утром. Сказал, что день начаться не успел, а их уже завалили волокитой. Говорил что-то про преступную группировку возле Синдзюку, сказал быть осторожнее. Вот и всё. Рассказал, что эта группировка активно приобщает подростков к своим делам. Так что ты поосторожнее с ними, с хулиганами… Хорошо?              — Не переживай. Не он первый, кого я перевоспитал, не он последний, и как бы там ни было, не хочу я его пустить под откос к подобной прослойке обществе. Если он уже не там… Но ладно, милая, хватит о работе.              Сейчас он совсем невесомо касался её щеки. Наклонился для чего-то, и Хина не сразу поняла, зачем — потом только услышала шепот вкрадчивый у уха, пока ей волосы едва ли перебирают кончиками пальцев.              — Голодный. Как пёс… — Прежде чем отстраниться от девушки тут же, он оставляет поцелуй в шею, выпрямляется и возвращается на кухню, расстегивая рукава рубашки и подворачивая те аккуратно. — Пойдем, мы совсем запозднились с обедом. Расскажешь, как у тебя самой дела?              Тачибана стояла, как опавший сакуры листочек — розовея и розовея, смущенно следуя вслед за мужем, взгляд вперив в пол, не решаясь ничего начинать говорить. А ведь не первый год вместе, далеко не первый.              — Подожди. Я накрою на стол…              — Мм, нет. Я первый, милая, просто налей нам сок.              В руках Тетты уже было две тарелки, и Хина вздохнула, смиряясь со своим поражением, за соком заглядывая в холодильник. Когда она обернулась, еда была уже на столе, а Кисаки за ним, по-коварному довольно ей улыбающийся.              — Я всё ещё жду твой рассказ.

***

             Ханма задремал. Ну или просто — отключился в один момент, рухнул в бессознательный овраг из мыслительных процессов и всего прочего-прочего, что навалилось на эту юношескую голову за день. Ему виделось прошлое, настоящее, и все смешивалось, образуя полноценный бардак, какафонию из воспоминаний отвратительных и дорогих одновременно, пусть будто и не его, но вид крови, запах крови, кровь на руках и на без того алом плаще останутся с Ханмой навсегда. Из этого подобия сна его выталкивает громкий звук хлопнувшей входной двери, хотя, казалось, она совсем и вот-вот уже закрывалась за Харучиё… Кажется, он всё же заснул. Голова отчего-то разболелась, а его морозило. Физических недомоганий он не чувствовал, и уже полноправно обвинял свой сон в этом состоянии, поднимаясь с кровати и потягиваясь. В затекших конечностях чувствуется дрожь, раздался хруст костей застоявшихся. Выглядывает, думая, что быть может Мучо вернулся, да и расскажет ему что, как минимум — чем ночью заниматься будут? Ан-нет. То просто-напросто всё та же белобрысая макушка метнулась из кухни в свою комнату, как призрак, и должно быть — что-то случилось, раз он так быстро, как Шуджи показалось, вернулся, — но спрашивать не было смысла. Если Ханма сейчас выглянет из-за дверного проема его комнаты, — какой бы здесь не был клоповник, по маленькому помещению для каждого здесь всё же нашлось, — то его, в лучшем случае, пошлют. В худшем он что-то поймает лицом, чего не особо-то и хотелось. Ему лучше дать время. Не удивительно будет, если то “что-то” будет связано с Манджиро, и что делиться этим с Шуджи Санзу банально не захочет. Если припрет — расскажет. Так у них было заведено. В квартире воцарилась прежняя тишина, и из всего, что Ханма мог сделать, а это — сходить в душ, поесть наконец-таки, продолжить спать, он, конечно же, выбирает последнее. Ночью всё равно будет не до сна, и это факт.              Когда возвращается Ясухиро, день был ближе к ночи. Ханма так, как задумано было и сделал, ещё немного поспал, как будят его способом привычным — Санзу пинком его из сна выпроводить спешил, со словами, мол, поднимайся, трутень.              Поднимается.              Слышит Мучо, что делает кофе себе на кухне. Сам выглядит как еле проснувшийся котенок — глазами хлопал, и Хару, глядя на это, волосы его растрепал и без того взлохмаченные. Удивительный жест, от которого Ханма стал ещё больше невыспавшимся выглядеть.              — Собирайся. И не забудь переодеться в форму.              — А что мы-…       Перебивают.              — Спроси сам. — Бросает Хару, оставляя его одного.              Вздох.              — Ладно, ладно. Спрошу.              Как же с этой сельдью маринованной бывало сложно временами. Харучиё уходит в комнату, где, очевидно, в форму Поднебесья облачается. Шуджи в свою очередь только на кухне показался, где его лицо разукрашенное Ясухиро взглядом равнодушным смиряет, принимая вид его воспитанника как данность, и за стол садится, молча примыкая губами к кружке. Отпивает.              Прежде, чем заговорить, Ханма сам сперва выпивает стакан воды. Потом — на Мучо глянул, спрашивая то, что и беспокоило:              — Чем нас это… сегодня запрягать будут?              — Зачисткой.              Лаконично и твердо, ясно, без лишних слов и эпитетов. Весело… Даже очень.              Шуджи на плечи накидывает красный плащ с небезызвестной эмблемой на спине. Застегивает. В зеркало не смотрится — незачем, ему всё равно. Он не хотел видеть эту форму, и ещё бы тысячу лет кряду не видел. Да и во всяком случае кровью будет измазан весь, так какая разница? Он уже чувствовал себя мертвецки уставшим, не протащив ещё ни одного трупа на своем горбу. С главной комнаты — разговоры доносились, спокойный Мучо голос и привычный, с нотками резкими у Санзу. Обговаривали что-то, а он не слышал. Точнее, сконцентрироваться не мог. Мысли вертелись всё у кольца того несчастного на пальце, кольца обручального. Завтра же он снова увидит его. И честно, понятия не имел, как вести себя с ним… Что вообще делать с фактом его существования вот так, рядом, здесь и сейчас, но одновременно с этим так далеко? Вывод напрашивался один, и Ханме он не нравился, пусть и казался правильным. На расстоянии держаться. И всё. Хотелось выть, изворачиваться в неестественные позы, как при ломке, потому что нутро отрицало, тело отрицало, сущность отрицала. Но что ещё оставалось?              Главное видеть бы, что жив-здоров, точно живой, и желательно счастливый. А остальное… не так важно. Главное знать, что где-то в этом грёбанном мире он всё же есть, и видеть его пусть даже изредка, будет стимул на пары приходить. Ха-ха.              Ясухиро заглядывает в его комнату, и казалось, что его эмоции не меняются никогда. Это забавляло.              — Выдвигаемся.              В ответ кивок молчаливый, и Ханма идёт следом. Их небольшая съемная квартира в одной из многоэтажек первого квартала Кабуки-тё опустела совсем, погас и свет в ней на ближайшие несколько часов. А сам Кабуки-тё только начинал просыпаться, становился ярче и куда более шумным, чем до этого, встречая их троицу пьяными криками и девичьими возгласами.