Рудимент

      К утру Шуджи подумывал, что, может, смерть от руки катаны близкого друга не такая уж и плохая идея! Ага, конечно. Единственное, на что расщедрится Харучиё, услышав подобную просьбу нарочито ноющим голосом Ханмы, — нужно же было как-то разбавлять обстановку, — это краткий и красноречивый посыл нахуй. И Санзу, в принципе-то, будет прав. Случилось то, о чем Ханма и думал: Мучо пусть и расщедрился, как опекун, на выходной для них, но.. После их завалили грязной работой по самые гланды. А ты делай с этим, что хочешь, вертись, как хочешь. Если тебе жизнь нужна. И неизвестно, был бы блоуджоб хуже, чем это, или же нет.       Ханма всерьез задумался о смене основной деятельности. Ну, ладно, не всерьез. Но отвлечь себя чем-то было нужно, пока руки были заняты не самыми приятными вещами. Умерщвлением, если не называть вещи своими именами, а завуалированно. Зачистка. Драки… И снова трупы. Тела в пакетах, — иногда по частям, — тела с мешками на головах. Поднебесье, как механизм, не щадило никого, перемалывало в труху. Несмотря на это, Ханма ощущал странноватое равнодушие, смотря на тех, на чьем месте мог бы оказаться. Мог бы, но с чего это? Для него ничего не имело значения, не из-за чего рисковать и не за что бороться. Ну, кроме очевидного и, увы, недоступного. Удобная позиция? Может быть, но не очень.       Но, ладно драки. Иногда даже забавляло, отвлекало — брызги крови действовали, как успокоительное. Не его крови, конечно же. В чем вообще был смысл? Шуджи не вдавался в подробности, но Хару что-то говорил о том, что множество неокрепших групп пытаются возобновить свое влияние на их улицах. И что такое нужно изничтожать в зародыше. Ну, Ханме дело не было, ему своих проблем по горло, а одна потасовка редко когда отличалась от другой. Иногда они просто приходили за своими же. Шуджи не любил слушать их вопли-крики-слезы и мольбы, но Харучиё, кажется, входил во вкус. Он оставлял это на него целиком и полностью, пусть веселится вдоволь, хоть так.       Бывали, конечно, исключения, и им поручали не только мордобой. Ханма даже успел поспать на жуть неудобном диванчике в проходном замызганном клубе, пока Харучиё был занят разговором с каким-то дерганным пацаном, частично отвечающим за сбыт дури в этом районе. Рядом с Ханмой покоилась спортивная сумка Санзу, на вопрос, что в ней, он даст три секунды и никаких подсказок.       Харучиё будит его грубым толчком в плечо.       — Слюни пускаешь, пока спишь. Поднимайся.       Ханма утерся рукавом. Как же это пограничное состояние между сном и реальностью давило ему на виски, а громкая безвкусная музыка не помогала ситуации. Ему сказали подниматься, но пока что он только взгляд на Харучиё поднял, и это все, на что его хватило.       — Мм. Ага… Так ты всё? Мы свободны?       Он смотрит на друга с надеждой во взгляде, будто это Хару назначает им объем работы. Санзу хмурит брови и заглядывает на секунду в экран телефона. Видимо, на список обязанностей, отправленный ему Мучо с вечера.       — Нет, не все. Но ты уже спишь на ходу, будешь мешать. Держи. Ещё и на учебу сил хватит.       Из кармана брюк он достает потрепанный кусочек блистера с двумя странными таблетками. Ни названия, ничего. Шуджи глядит на него с прищуром, склоняя голову набок. С подозрением. Да каким подозрением. Итак все ясно, но! Все же.       — Чё ты мне суешь?       — А я, по-твоему, на чем живу? Не выебывайся и бери, пока дают. Поможет, по себе знаю.       Так вот чё ты такой дерганный, хочется сказать. Ещё и пришибленный.       Но он молчит, смотрит на протянутые ему таблетки, блистер от которых забавно переливался разными цветами от ярких и неоновых светодиодов. Думает-думает, и понимает, что думать-то он уже устал, и обычно подобные препараты как раз от этой участи и освобождают.       А учитывая, что произошло днем, он очень и очень этого хотел. Какой бы насыщенной, — если говорить о насыщенности алого, въевшегося в руки, — не была ночь, мысленно он так или иначе прокручивал то, что успело произойти за прошедшие сутки, а точнее в последние минуты его с Теттой встречи. То, что претило ему на физическом уровне, раздражало. Он даже не мог назвать объективной причины. Злился, хоть и понимал, что злиться на это ровно то же, что раздражаться на очевидное. На то, что трава — зеленая, а небо голубое.       Но блять! Сколько можно! Опять!       И в десять раз хуже. Ладно его юношеская влюбленность, ладно помешанность, что была приписана Тетте будто на генетическом уровне, но, черт возьми, брак?! Издевательство. Гребанный сюрреализм. Нерешаемое неравенство. Да чтоб это все… Над ним точно смеются, — ухахатываются, — все, само мироздание. Шуджи будет смеяться громче. Он, выдыхая раздраженно, прикрывает веки и выхватывает из чужой ладони блистер.              — Ладно.              Кладет две таблетки на язык, морщится, пока Хару на плечо взвешивал свою сумку.              — Через пятнадцать минут поймешь, о чем я.                     

***

             У Шуджи мозги всмятку, вкрутую. Он не думал, что состояние, характеризующееся подобными словами, действительно и всерьез — такое тяжелое. Вопросы возникали и к Харучиё, сидящем на подобном, по всей видимости, продолжительное время, но всё в его голове, напоминающее здравые мысли, надолго там не задерживалось. Словно на записи сделанные ручкой в тетради вылили воду и смяли. Чернила расплылись, бумага измялась, ни прочесть, ни вспомнить, что было написано, а о восстановлении не было и речи, только на выброс.       Дурно, одним словом. Настолько дурно, что он не подумал лишний раз, и как-то по инерции оказался на нужной станции и в нужном вагоне поезда, что всегда отвозил его в колледж. А он ведь не хотел появляться там сегодня! Совсем не хотел — здравой частью своего сознания, что, к сожалению, никак не могла ни на что повлиять, а мир и вовсе воспринимался как из-под толщи воды, покрытой толстой коркой льда. Одно он своим надломленным разумом понимал: домой не хотелось, не после всего. Правда, Ханма даже не помнил, как они с Санзу разминулись. А по приезде в колледж он не придумал ничего лучше как шлифануть это состояние сигаретой — ну, всегда же помогало! Беспроигрышный вариант уже, верно? Да и не одной. Второй. Третьей, по итогу.       Заперевшись в уборной, провонявшей сомнительными запахами насквозь, он умывается холодной, ледяной водой несколько раз, лицо краснеет, но глаза с лопнувшими капиллярами все равно смотрятся дико и куда сильнее контрастируют с чертами лица.       Как паршиво-то.              Шуджи оперся о раковину двумя руками, размеренно дыша и потерянным взглядом смотря прямо перед собой. Нужно вернуться на пару. Пару? Да, сейчас пара, Ханма, ты ушел с неё, потому что тебе хуево. Забыл? Да, забыл. Даже не помнил, как уходил. И как приходил тоже не помнил… Совсем. Как это было? Неясно. Черт…              А куда идти-то? И этого не знал. Не помнил. Ему кажется, что он бесконечно стоит в коридоре, выискивая в своей голове нужную информацию, то и дело натыкаясь мысленно на всполохи неясных чувств, туманности и ярких вспышек, хотя на деле прошло не больше пары секунд. Что, черт возьми, Санзу ему всучил? Это он глотает перед работой каждый день? Ну тогда неудивительно, почему Манджиро кажется ему прекрасной кандидатурой для восхищения. Совсем мозги поплыли, того гляди из ушей вытекут. И Ханма поплыл — по коридору, бессвязной кучей-лужей, наобум выхватив из памяти рандомное число кабинета, не уверенный вовсе, что это был нужный. Да какая уже разница?              К тому же, до кабинета Ханма не дойдет: лицо онемеет, а в глазах потемнеет куда раньше, чем он преодолеет и несчастные десять метров. Дальше — белый шум, а после него гнетущая, но утешительная, почти убаюкивающая темнота. Теперь Ханма будет знать, какого это — падать в обморок.

***

      Когда к Кисаки в аудиторию врывается одна из его коллег со странно-обеспокоенным выражением лица, задней мыслью он понимает, по какой именно причине. Не потому что он настолько плохого о Шуджи мнения, нет, не поэтому, просто наваждение присутствовало… Соответствующее. На потоке Тетты один лишь Ханма был настолько проблемным, и Кисаки переживал бы больше, не услышь он о нем к концу дня. К счастью или сожалению, переживать не пришлось. Он ожидал чего угодно, правда, снесенной двери, драки на паре физкультуры, которая была у них в расписании сегодня, вроде бы, может ещё чего…       — Тетта, ваш подопечный…       Не ученик, а подопечный. То, что Тетте придется корректировать, работать и над его… мм, поведением — даже не предположение уже, а общеизвестный факт. А ведь и недели не прошло. Подошедшая к нему девушка, кажется, новенькая учительница литературы, мялась, оглядывая коротким взглядом всех студентов в аудитории, и подошла ближе, договаривая ещё тише, чем до этого, словно это какая-то тайна. Тетта невольно задумался: кто-то умер?       — Он в медпункте.              Кисаки понимает, что у него нервно дернулась бровь.              — …что?              Вот так вот. Назначаешь студенту встречу, ещё один разговор тет-а-тет, а он на следующий день дает знать о себе подобным образом. Девушка коротко кивает, как бы подтверждая свои же слова, и что нет, ему, Тетте, не послышалось. Тетта снимает очки, слегка морщась, но с нажимом массируя переносицу. Постояв так пару секунд, он обращается к полной студентов аудитории, что уже о чем-то перешептывались. Бардак. И Кисаки оставляет этот бардак на время.              — Посидите тихо пару минут. Продолжайте работу.              А сам идет к выходу из кабинета, где после просит у идущей позади преподавательницы:              — Приставьте к ним кого-нибудь. Или сами останьтесь. У них есть задание, проследите, чтобы они тихо выполняли его, и все. С остальным… — Имелся ввиду Ханма непременно, — Я разберусь. Спасибо.              Девушка, выслушав, робко кивнула, оставшись в аудитории. А Кисаки… направился прямиком в медкабинет.              Ханма умеет удивлять.              

***

                    В ушах звенит. Белый шум. Словно он лежит вплотную к телевизору, так ещё и сломанному. Резкий запах ударяет в ноздри, давая фантомную пощечину и за шкирку вытаскивая Шуджи из бессознательного состояния. Он хмурится, носом воротит, а когда глаза открывает, то перед собой видит… впрочем, ничего не видит. Лишь силуэт расплывчатый и склонившийся над ним на фоне света. Библейская, мать его, картина. Шум начал отходить на второй план, и кажется, кто-то с кем-то и о чем-то говорил, но Ханме это было слышать рано: голоса раздавались как из-под толщи воды. Но и это постепенно сходило на нет. О, он точно слышал что-то про себя, и…              Стоп.              Чей это был голос только что?              Шуджи резко поднимается. Осознание приводит его в чувства быстрее, чем тот нашатырь, которым ему дали подышать. И силуэт теперь незнакомым не казался — очки эти, прическа… Все стало четче проясняться в его голове, только, вот незадача: понимает Ханма это после того, как сталкивается со своим куратором лбом. С характерными последствиями после этого: в его собственной голове звенит пуще прежнего, Шуджи хватается за голову, а Тетта, не ожидавший подобного нападения со стороны ученика, тем более.              — . . .Крепкая у тебя голова, Шу. Использовал бы ты её по назначению.              Кажется, медсестра, стоявшая немного поодаль, предпочла тихонько ретироваться. Полученные ими только что повреждения не настолько серьезны, чтобы она присутствовала при выяснении отношений преподавателя и студента. Куратора и курируемого.              — Ну, вы итак знаете, что с этим у меня проблемы.              Ханма улыбается невинно. Ну, думает, что так. На самом деле это выглядит больше нервозно, с его то нездоровой бледностью и залегшими тенями под глазами.              — Вот уж в курсе. К сожалению. — Тетта закончил с тем, чтобы хмуро потирать ушибленный лоб. Он наконец выпрямился, беря за спинку один из стульев и присаживаясь недалеко от кушетки, на которой Ханма себя осознал примерно только что. — Но начать я хотел с других слов, знаешь ли.              — Каких? Надеюсь, это что-то вроде «с пробуждением, спящая красавица».              У Тетты дернулась бровь. Шуджи начинает мысленно отсчитывать, сколько раз этот жест будет повторен им.              — Кхм.. — Он решает сделать вид, словно предыдущего не слышал. — Как ты себя чувствуешь? Если что-то не так, я скажу медсестре. Лучше выкладывай, Ханма. Хотя.. у тебя и без того на лице многое написано, конечно.              Чего стоили плывущий взгляд и широкие зрачки, думал Кисаки. Думал, но вслух предпочел не говорить. Ещё дойдут до этого.              А вот Ханме хотелось материться, желательно вслух, но к собственному удивлению Шуджи сдерживается. Действительно.. как он себя чувствует? Мм. Голова раскалывалась так, как если бы его хорошенько приложили об что-то. Хотя, если подумать — теряя сознание, он ведь упал. Вот и ответ. Но ведь даже после тяжелых драк справиться с головокружением было не так сложно, как сейчас. А произошедшее с ним до пробуждения Шуджи вспоминал всплесками воспоминаний, урывками. Чтобы там ни дал ему Харучиё, действовала эта вещь до сих пор, разъедая изнутри. Было паршиво, откровенно говоря, но вместе с этим.. От внезапного откровения его отвлекает кое-какая мысль, ударившая в голову осознанием. Как он мог потерять сознание от такой сущей хуйни? Кажется, тело, которое ему досталось на этот раз, было слабее, чем он привык считать. Или же Ханма сам себя сейчас оправдывал в собственных глазах. А может, наоборот? Он поморщился, мотнув резко головой, избавляясь от перекрикивающих друг-друга наваждений, чем заставляет Тетту подумать, будто последствия обморока, все же, серьезнее, чем он думал. Тело у Шуджи противилось пробуждению явно: то, что он видел, все ещё странно расплывалось перед ним, и он щурится, пытаясь избавиться от этих акварельных разводов, моргает, понимая, что глаза какие-то чересчур влажные, а ещё и горят. Посидев так, сжав пальцами веки, Ханма вздыхает и понимает, что лучше будет лечь обратно. Это он и делает, плюхаясь на кушетку в прежнее, лежащее положение.              — Чувствую себя так, что лучше бы и не просыпался.              — Я насторожился бы больше, ответь ты иначе.              Тетта снимает очки, со всей своей непринужденной серьезностью проговаривая эти слова и доставая из нагрудного кармана лоскут ткани, которым тщательно и неспешно, слегка сощурившись, протирает стекла. Шуджи наблюдал за ним краем глаз, не замечая за собой того, как испытывает странно-приятное чувство. В такие моменты радуешься, что можешь осязать и видеть, чувствовать, — хотя обычно Ханма ощущал противоположное. Ну, или это всё ещё последствия от того, что он принял, вот и лезет в голову всякий бред. Кисаки надевает очки обратно, снова глянув на Шуджи с выражением, мол, ну и что мне делать-то с тобой? Он не из тех, кто будет кричать. В юности, конечно, — Шуджи из обрывочных воспоминаний вытягивает буквально лоскуты того, чего здесь не было и быть не могло, — Тетта был менее сдержанным, как казалось. С возрастом его нрав и гнев в частности приняли более холодные оттенки.              (И пусть с каждым днем Шуджи все больше и больше забывал себя настоящего, а Тетту — прошлого, он был в этом уверен. Как уверен и в том, что должен быть здесь и сейчас, что ему было предписано оказаться в этом проклятом медпункте, чтобы разговаривать сейчас с ним, видеть его.)              Ханма на его слова усмехается, но тут же шипит — этот смешок отозвался болью в голове. Кисаки вздыхает и мотает головой. Прежде, чем он заговорит, они пробудут в молчании с минуту.              — Ну, на пары я тебя отпустить точно не могу, Ханма. — После этих слов Кисаки бегло глянул на дверь, будто задавался вопросом, могут ли их подслушивать по ту сторону. Решив, что вряд ли это кому-то было нужно, он продолжает. — Учитывая твоё состояние, я должен был бы отправить тебя к врачу прямо сейчас. И не к детскому терапевту, а наркологу, Шуджи. Или ты думаешь, что я слепой?              …оу. Ну, да, отрицать было бы глупо. Даже не так — было бы оскорбительно для Кисаки, и Ханма, честно, не собирался страдать этим, тратя и своё, и его время. Хоть и хотелось. Хотелось растянуть момент их пребывания друг с другом наедине. При этих мыслях что-то первобытное в Ханме, что-то на одном уровне с инстинктами, заложенное в его основу как человека, встрепенулось. Он дает себе по лицу, и жаль, что только мысленно. В действительности подобный жест Тетта счёл бы настолько странным, что нарколога избежать бы не получилось. Ханма снова щурится. Как от повторившейся волны головной боли, но на этот раз не от неё. Что-то заныло под ребрами. Что-то фантомное. На плечи повторно опустилась тяжесть принятого им ранее решения, напоминая о себе: ты ведь решил держаться подальше. Так какого черта сейчас сопли на кулак наматываешь? Справедливо. Но с этим не было согласно то другое «я», которое когда-то согласилось на договор.              Смотря на юношу со своего места, Кисаки много думал.              Он пытался понять. Понять, где напускное, где игра, а где истинное равнодушие к себе и своему будущему. Дети — те ещё актеры, скрывающие под маской шутов истинное лицо, лицо врага, и врагами они, чаще всего, становились в первую очередь для себя самих. Дальше сценарий был клишированным, почти очевидным: враждебность, доходящая до краёв, выливалась на других, если ничего с ней не сделать. Не вылить во что-то, противоположное деструктивному. В обратном же случае эта желчь становится причиной саморазрушения. Хочешь не хочешь, кусайся ты, не кусайся, огрызаясь на всё вокруг, это влияет на тебя. Какой бы образ жизни ты не вёл, это не спасёт. Ты юн, ты понятия не имеешь, что делать с собой, с людьми, что тебя окружают, со своими чувствами. Иногда даже не знаешь, зачем вообще здесь появился, а главное — кто просил-то, твоего рождения, а? Сам ты точно не просил, а потом, сидя и размышляя над всем собою сотворенным, жалеешь тысячу раз, что когда-то открыл глаза и встретил этот мир. Проблема большинства взрослых в том, что они не помнят этого. А у подростков проблем и без этого полно, если честно.              Кисаки хорошо помнил. Тяжелые решения, принятые когда-то, забыть не дают. И во взгляде Ханмы, — такого простого парня, которому, казалось бы, до себя и дела-то нет, а до всех вокруг и подавно, — он замечал похожую тяжесть. Настолько, что ему было не по себе. Будто разница между ними не такая уж и большая, не в половину жизни, а куда меньше. Странное чувство, на самом деле. И когда смотришь на юношу шестнадцати лет, подмечая подобное, это… не говорит ни о чем хорошем. Он знает коллег, что чувствуют себя некомфортно с такими детьми, — да, детьми, ведь несмотря на всё, это, все же, в первую очередь ещё дети, — пытаются их подавить, чтобы явнее ощущать собственное превосходство. С Ханмой они не справятся. Будь тут, вместо него кто-либо другой, это обернулось бы катастрофой. Тетта вовсе не тешил своё самолюбие, нет, это был факт. Ведь даже сейчас, подпирая рукою щеку и вальяжно развалившись на кушетке, Ханма играл на публику, хотя перед ним был только он один.              — Нет, что вы. И в мыслях не было врать вам, Кисаки. Я все понимаю…              «Я все понимаю» — и улыбка, говорящая о том, что он либо не понимает ничего, либо же всё и даже больше. А усмехался так, словно разговор шел не об употреблении им наркотических веществ, а о том, что он несколько дней подряд прогуливал пары, не более. Это, безусловно, тоже присутствовало, но лучше бы за ним оставался только этот грешок. Когда Ханма продолжил, со стороны Тетты послышался вздох.              — Так что вы сделаете со мной, м?              Это звучало.. не почти, а с вызовом. С вызовом, действующим Кисаки на нервы. У него снова дернулась бровь. Он помолчал, и молчание было взаправду красноречивым — Ханме становилось неуютно, ведь всё это время Тетта смотрел прямо на него, в упор. Будто, как тряпичную куклу, по ниточкам пересобирал. Брр.              — Отправлю домой отсыпаться.              Шуджи не понял. У него уши заложило, или что? Глюки слуховые?              — …чего?              — Ты своё лицо видел? Сомневаюсь, потому что иначе бы ты не задавался этим вопросом. У тебя синяки под глазами больше самих глаз, Шуджи. Тебя есть кому забрать, или мне самому подвезти?              — . . .              Молчание было красноречивым.              Кисаки чувствовал внутреннюю победу: Ханма выглядел как артист, чье представление с треском провалилось, чья сцена оказалась непригодной для очередного выступления. Ханма же чувствовал, что его загоняют в угол, хотя, наверное, ощущать должен был с точностью да обратное. Но это было странно! Он ожидал, что это всё обернётся огромной проблемой для него, а строгий выговор будет меньшей из неприятностей. Но.. серьезно? Его отпускают? Ещё и предлагают подвезти? От последнего он и вовсе побелел сильнее, чем был до этого. Не от того, что не хотел, нет, наоборот — он очень хотел. И в этом-то и была, блять, проблема. Нельзя. Ну уж нет. Нет-нет-нет. Всё прочее стало незначительным. Сейчас главным было убедить, что да, у него есть тот, кто сможет его забрать, и уж точно нет нужды срываться с работы из-за него. Тетта не выглядит как тот, кто сильно бы этого желал, но Ханма, честно, уже не знал, чего ему от него ещё ожидать.              — ..нет, подвозить не нужно. Я напишу.. одному человеку напишу, да. Он подберет меня, все норм.              И отмахивается. Не от Кисаки, а от себя. Тетта брови к переносице сводит хмуро, щурится с подозрением, но возражать, судя по всему, не собирался. Только плечами повел.              — Как скажешь.              Шуджи счел этот ответ.. странным и неясным, но когда в тот же момент дверь медкабинета отворилась и вошла медсестра, он понял, что недосказанностей было не избежать. Тетта кивнул ей и попросил:              — Выпишите ему справку. Да, на этот день. — Ханма уже не слушал, мысленно был не здесь. Женщина что-то ещё спрашивала, но на всё отвечал сам Тетта. — Первокурсник, Ханма Шуджи. Группа… Оставьте, роспись я, как куратор, поставлю. Спасибо.              Ханма не сразу осознает себя в момент, когда уже в положении сидя, — голова, на удивление, не отзывается болью при каждом движении, — принимает из рук Кисаки бумажку, наскоро засовывая её в рюкзак, который Тетта также пихнул ему следом, чтоб не мешкал. И направился к двери.              — Пойдем.              Ханма, — кто бы сомневался, — забросил сумку на плечо и послушно пошел следом.              

***

             Уровнем осознанности происходящих с ним событий Ханма всё ещё был в медкабинете, и действительность никак не хотела сходиться во мнениях с его не торопящимся восприятием. Ноги сами несли его вслед за Теттой, ведущего юношу к выходу из колледжа, на свежий воздух. Встречающиеся им по этому пути преподаватели что-то говорили Кисаки, косо поглядывая на плетущегося за ним студента с неопределенными эмоциями на своих лицах. Не то чтобы Ханма всматривался в их физиономии. Спустя секунду он уже и вовсе не помнил этих лиц, вместо них в голове был лишь размытый человеческий образ, отчего он вообще начинал сомневаться — подходил ли к ним кто-либо в принципе, или ему просто показалось. Студентов им почти не встречалось, ведь всё ещё шла пара. Ханма так и не вспомнил, до какого предмета не дошел, но, впрочем-то сейчас, когда перед ним была спина Тетты, — отмечая про себя её крепкость, видневшуюся даже из-под рубашки, Шуджи несколько задумался, — всё это не имело никакого значения.              Оказавшись на улице, ладонь Ханмы уже по инерции потянулась к карману брюк, где находились сигареты. Он не очень хотел курить сейчас, да и не задумывался об этом, но закурил бы просто из привычки (засевшей настолько глубоко, что он и не отдавал себе в этом отчет), если бы заметивший это действие Кисаки не ударил его по руке, как ребенка, который тянет руки куда не следует. Зевающий в это время Шуджи застыл на секунду с приоткрытым ртом, смотря на Тетту с непонимающим выражением, на что сведший к переносице брови Кисаки никак не реагировал. Поправляя очки в очередной раз, — блик скрыл его глаза на секунду, — он заговорил.              — Я только что забрал тебя, прокуренного, с медкабинета. Я знаю, что ты сделаешь это позже, но давай-ка не сейчас и не при мне. Лучше достань телефон и напиши тому, кто должен тебя забрать. Давай. Я схожу за кофе.              Тетта отмахнулся от него, словно Ханма сам из себя был клубом сигаретного дыма, и развернувшись, пошел обратно в корпус, направившись, как Шуджи уже додумал сам, в сторону кафетерия. Он, конечно, не успел ему что-либо возразить, но… Ханма и не собирался. К сигаретам он не притронулся. Достал телефон, и, как и было прошено, открыл контакты и написал самому первому.              «мнк ствло хцевр       приедт»              Буквы немного, самую малость, расплывались. Оставшись один, Ханма был удивлен, понимая, что всё ещё не до конца вышел из того состояния. Пару секунд назад это совсем не ощущалось, или, может, он был чем-то и на что-то отвлечен, совсем того не замечая. Сейчас же, стоя на дорожке перед зданием, он с равнодушием отмечал то, как пространство вокруг принималось закручиваться и вертеться, стоило ему задержать взгляд на чем-то дольше пары секунд. Раздражающе. Держа телефон в руке, он прикрыл глаза, чтобы это ненадолго, не прекратилось. Сработало.              Если бы Харучиё не собирался за ним приезжать, он бы послал его сразу. Но телефон молчал. Перед тем, как выключить его, Ханма увидел, что сообщение было уже прочитано. Незамедлительного ответа не последовало, что означало, что его, все же, подберут. Уже неплохо. Ханма открывает глаза тогда, когда рядом раздаются знакомые шаги. Тетта вернулся, держа в руке стаканчик с приятно пахнущим кофе. От стаканчика медленно поднимался пар.              — Ну?              Он глянул на Шуджи из-за очков. Его вылизанная прическа сейчас, подхваченная прохладным ветром, начинала забавно выбиваться из укладки. Таким, растрепанным, Кисаки шло больше. Ханма поежился.              — Написал. Вы можете идти, если что, а не ждать со мной.              — Вот уж нет. Дай мне воспользоваться полноправным перерывом на кофе, пока есть такая возможность.              Ханма усмехнулся. Его пальцы в это время нервно теребили цепь на штанах.              — Могу почаще вас отвлекать от работы.              Отпивающий в это время кофе Кисаки чуть не захлебнулся. Улыбка Ханмы стала ещё шире. Тетта выпалил резкое:              — Даже не думай.              — Жаль.              Ханма пожал плечами с прежней улыбкой, и они замолчали. Стояли в тишине какое-то время, и она, будучи третьим лицом в этой компании, никак им не мешала. Спустя какое-то время, когда кофе практически полностью был выпит, со стороны подъездной дороги раздался знакомый для Ханмы рёв мотора.              — …ну, а это, кажется, за мной.              Ханма сделал пару шагов вперед, обернулся на Тетту. Тот ему только кивнул. И когда Шуджи уже собирался пойти дальше, сказал:              — Пиши мне, если что.              У Ханмы распрямились напряженные до этого плечи. Он кивнул, и уже с неопределенным облегчением где-то в районе груди направился к ожидающему его Харучиё. Увидеть розовый байк среди серо-черно-белых, чаще всего, машин, не составляло никакого труда.              Больше Ханма не оборачивался.              

***

             — Неважно выглядишь.              Харучиё встречает его внимательным взглядом сощуренных глаз. На нижней части лица, как и всегда, была маска.              — О, правда? Как бы я без тебя догадался.              Ханма сделал как можно более саркастичный тон, всплеснув рукой. Харучиё сощурился больше прежнего, но в глазах, кажется, промелькнуло что-то похожее на зачаток улыбки. Успех.              Шуджи подошел к Харучиё и сел сзади, навалившись уставше на тело, сидящее спереди. В ответ ему отозвались тихим рычанием. Будто собаке на хвост наступил.              — Борзеешь.              — Но я устал, Хару-нии.              Канючит нарочно писклявым, — насколько это было возможно, — голосом. Харучиё от этого прозвища, вероятно, всего перекосило, и как же жаль, что Ханма не видел его лица.              — Я тебя сейчас сброшу и уеду.              Шуджи захихикал в своей привычной манере, что так раздражала Санзу.              — Разве ты можешь быть настолько жестоким ко мне?              Он просто продолжал издеваться. Хару ничего не отвечал, повисла тишина в пару секунд, следом за которой — тяжелый вздох. Харучиё боднул его плечом, отбивая себе немного личного пространства.              — Завались.              Он напрягся, двинул руками. Мотор взревел. Ханма сел увереннее, от Санзу полностью не отлипая, ведь держать голову самостоятельно совсем не хотелось. Шуджи прикрыл глаза, боясь, что с таким головокружением его просто вывернет наизнанку в дороге.              — Ты там только не отключись по пути. Я не собираюсь соскребать тебя с асфальта.              — Ты так заботлив.              Если бы у Хару не были заняты руки, ему бы, вероятно, прилетело, но на его слова Ханме отвечает лишь урчание мотора, когда они начали выезжать с территории колледжа. Странное, — липкое, — чувство никак не покидало Шуджи, но он не мог обернуться, чтобы опровергнуть или подтвердить одну из догадок.              Иначе проиграет самому себе.