Рудимент

      …Да. Кисаки счастлив. Шуджи не нужны были подтверждения — он всё утвердил сам для себя, самостоятельно и без каких-либо ещё факторов, пусть и не знал наверняка. Ведь хотел быть уверенным. Кисаки, судя по всему, — об этом надо будет спросить, делает мысленно пометку Ханма, — на своей любимой работе, занимаясь близким душе делом: вправлением мозгов. И жена у него наверняка любящая, это ведь главное. Хотя, Ханма был уверен, просто железобетонно убежден в том, что сильнее него никто на подобное не способен. Дело даже не в любви, а в искренности намерений, верности такой, чтоб крепко-накрепко, чтоб до хруста костей.              Собственных.              Чтоб, наверное, за рамки человеческого понимания, потому что и сам Шуджи сейчас, по-чесноку, был где-то за этими рамками. И смотря на всех и всё прочее со стороны, он не знал, как так можно. Так низменно, низко и откровенно пошло — отнюдь не в прямом смысле, а скорее, говоря о дешевизне некоторых чувств и эмоций у людей, словно их, этих самых эмоций-красок, у них всегда в достатке, целая, мать её, акварельная палитра. Хоть отбавляй. Одновременно и нет — Ханма завидовал, но видеть всё вокруг настолько плоским и ограниченным он больше не хотел.              Хотя, конечно, в этом тоже есть свои плюсы, но о них Ханма подумает как-нибудь потом, потому что сейчас у него взорвется голова, а всё, что он хотел, это оказаться дома. Но был один нюанс.              Его дом в здешней интерпретации — мужчина почти вдвое старше него, с светло-сиреневыми глазами, строго смотрящими из-под очков в серебряной оправе, со светлыми волосами, уложенными набок, с таким очаровательным изгибом плеч и талии, ровной осанкой, и очень изящными пальцами, с тем проклятым кольцом на одном из них. Это если говорить о вещах очевидных, о том, на что ведутся большинство.              Шуджи знал о нём куда больше, чем, наверное, должен был.              Знал любимый цвет, знал то, какую музыку он слушает, какие его любимые книги — художкой Тетта начал интересоваться только к старшим классам, — знал его любимое место во всем Токио, знал то, что он любит цветы. И Ханма искренне надеялся, что его избранница знает все это о нём тоже, даже больше, иначе Шуджи навечно разочаруется в любви как в явлении… А он итак в неё не верил, потому что этим проклятым словом все вокруг спешили обозвать всё, что и смысла за собой не имело, и неизвестно чего ради. Иной раз даже по отношению к себе использовать его становилось мерзотно.              Но не потому ли, что ты старался отстраниться? Не спешил, называл это абстрактно, в общем?              Чтоб не давать себе надежд.              Нет, я не-              Чужая рука возникает перед лицом, щелкают изящные пальцы. Кисаки слегка наклонился, чтобы заглянуть в юношеское лицо, затыкая его, Ханмы, мысли — стирая их подчистую, словно на нем использовали нейролизатор. Вот были они, и нет уже. Может, к лучшему.              — Мы с вами в одном измерении, Шуджи?              До него не сразу дошел смысл. Вообще ситуация не сразу им была воспринята, а как заработали шестеренки в голове — он попытался подвести всё к тому, к чему подводил всегда. К шутливой форме, насмешке над самим собой. Для этого достаточно было ответить откровенно и честно:              — К счастью, сенсей.              Ещё улыбочку надеть на лицо, чтоб точно — как маску в театре кабуки, и можно было принимать аплодисменты в виде едва закатившихся глаз и многозначительного хмпф с кратким покачиванием головы.              — Постарайся так откровенно не витать в облаках, а то одногруппникам завидно. Так, продолжаем! Смешанная экономика — тип современной социально-экономической системы…              Кисаки поправляет очки, возвращается к фрагменту лекции, на котором остановился из-за Шуджи, и проходит мимо — в правом ухе, как из-под толщи воды, отдалялись его шаги.              У Ханмы кровь от лица отлила.

***

      Когда Ханма после дребезжащего звонка покидал кабинет экономики, — оглянувшись на Кисаки, разговаривающего с какой-то студенткой, лишь на секунду, — он надеялся, что у него будет время до следующей их встречи. Нет, избегать его он, пока что, не планировал. Но даже ему нужно было немного свободного пространства, чтобы… Чтобы остыть. Смириться? Подумать лишний раз. Или наоборот не думать и приучить себя к этому, мол, как им порой говорили, отдавая приказы: меньше думай, целее будешь. А лучше вообще выколи себе глаза да вырви язык.              Да только вот, преподавательница по естествознанию, не потерпевшая того, что кто-то спал на её дисциплине, решила иначе. Это была преклонных лет женщина, и Ханма, честно, ответить ей как обычно не мог — ну, бабушкам грубить в его планы на день не входило, так что он сделался отчаянно покорным, когда его чуть ли не под ручку повели в кураторский кабинет.              Искренне неверующий Ханма надеялся, что это будет чем-то вроде благословения в его сторону, а не проклятия.              Стоило Тетте увидеть один только возвышающийся образ Шуджи вместе с другим преподавателем по правое плечо, брови его изогнулись. Он отвлекся от документов, которыми был занят секунду и один стук в дверь назад, снимая очки и массируя переносицу, мол, мы же виделись совсем недавно, студент, имей совесть…              — Уже соскучился, что ли? — Спрашивает у него, возвращая взгляд к бумагам на секунду. Шуджи неопределенно пожал плечами с глупой, полусонной улыбкой в ответ на это, мол, а я-то что? Кисаки обратился к коллеге.              — Чего натворил?              Процесс пошел безвозвратный. Кисаки, честно, сильно не вслушивался: ну, это было классикой. Уснул? Уснул. Зная Ханму по одному только первому дню, хорошо, что просто уснул. Ну и что там можно было сказать? Неуважение к дисциплине, к ней лично, словно Шуджи ей почти что в лицо плюнул… Такое занудство он считал неприемлемым, как и пустое расточительство временем, отведенным преподавателю на то, чтобы обучить студентов. А она тут, кажется, близилась уже к пятиминутной отметке собственного негодования, и Кисаки лишь снисходительно поглядывал то на неё, то на Шуджи, то на часы. Нет, всё! Это был максимум. Тетта кивал. Отвечал заученными фразами, мол, ладно, ладно, разберемся, будет проведен воспитательный процесс. Всё, лишь бы женщина успокоилась, заверенная серьезным отношением куратора к делу, и оставила их.              «Их», потому что Тетта попросил:              — Чтобы он больше не отнимал вашего драгоценного времени, оставьте его здесь. Я поговорю. Можете вернуться к студентам, думаю, Ханма и без того привлек на себя слишком уж много вашего внимания, нет нужды развивать эту тему дальше.              И поднял холодеющий взгляд на коллегу, означающий лишь одно: разговор закончен, покиньте кабинет. Краем глаз Тетта уловил, что Шуджи, кажется, шире заулыбался. Вот же… Даже маленьким паршивцем не назовешь, ничего он не маленький. Просто паршивец.              Преподавательницу они проводили взглядом до двери, пока та, поблагодарив Кисаки за работу с такими неисправимыми материалами, удалялась, наконец-таки, прочь, закрывая за собой дверь и в последний раз смиряя Шуджи взглядом полного неприятия. Это будет тяжело.              Ханма же без приглашения рухнул на стул, стоящий перед рабочим столом Кисаки. Тетта ничего не говорит ему на этот жест, только с кротким вздохом откладывает очки, щелкая шариковой ручкой и отставляя документы в сторону. Руки он складывает в замок перед собой, смотря на парня не то чтобы раздраженно или со злостью, но и не с одобрением. Ханма принял эту игру в гляделки — смотрел в глаза Кисаки неприкрыто и без стыда, чуть поддавшись вперед. И склонив голову набок.              Тетте пришлось сдаться и проиграть: увести глаза вниз, к часам на руке. Отсчитывая что-то Шуджи неясное.              — Ты вылетел с пары спустя двадцать минут.              Это вызывает смешок, но не у Тетты. У него это отзывается только нервно дернувшейся бровью и тревожно покатившейся к краю стола ручкой, словно та ощутила безуспешно оказываемое на Шуджи давление.              Ханма уселся вальяжнее. Руку закинул за голову, ногу на ногу. Тетта приметил чужие судорожные движения стопой туда-сюда, словно в нервозе. Значит, нервный тик тут был не только у него.              — Ну вы же сами чуть не заснули, учитель, пока она разговаривала с вами. Я видел, у вас чуть глаза за веки не закатились. Та ещё нудятина, да?              Кисаки возвращает ручку на исходное место возле бумаг. Его губы сжались в непроизвольную бледную и тонкую полоску.              — Ты слишком внимателен к вещам, что не относятся к твоей учебе, Ханма.              Так куда интереснее, хочет заявить Шуджи. Да и это слишком присутствует далеко не всегда. Но отвечает не так, а как-то даже.              Импульсивно.              — Мм, тут ты не прав.              Ручка снова покатилась вниз. Самую малость обескураженно-оскорбленный таким панибратски обращением на ты, Кисаки не предотвратил её путь к краю стола, а впоследствии и с него. Та беспрепятственно рухнула на пол с характерным щелчком. Ханма только шире заулыбался, но теперь это выглядело больше нервозно, чем как-либо ещё. Кисаки думал увидеть там издевательское выражение лица, может, ещё какое, с каким раннее встречаемые ему экземпляры нарочно пытались выводить его из себя. Но нет.              — Потрудишься объяснить, почему же?              — Разве преподавателю это не очевидно и без моих объяснений?              — Смотря, каким оно будет.              Ханма сумбурно повел плечом, словно сбрасывал с себя чью-то руку. Или мысль лишнюю.              — Я внимателен лишь к тем вещам, что имеют для меня значение.              Тетте на подобный ответ приходится сдержанно кивнуть. Что бы это ни значило…              — И судя по-всему, оказываться здесь тебе полюбилось? Вон, до сих пор светишься. Как на празднике… Шуджи, мне казалось, мы поняли друг-друга.              Ханма взгляд его выдерживает. И не таким смиряли порой, а этот ещё и от Тетты — под таким каяться было приятнее в несколько раз. Сам смотрел на него так изучающе, будто единственная математическая задача, которая его интересовала, была прямо перед ним, что даже разбираться появлялось желание. Был бы только тот, кто мог научить.              — А разве нет? Я и без того очень щедр на любезности к этому месту, сенсей. И улыбка лучезарная, такая, что болят уголки рта, пока за его спиною дверь приоткрылась с предупреждающим скрипом. Шуджи тут же оборачивается на звук по привычке, — и та, кого он увидел, стерла с его лица всякое выражение, что было можно. Он даже побелел.       Будто призрака увидел.       …А Хина выглядывала робко из-за двери, смотря на них, на мужа и его подопечного. Взгляд Кисаки метнулся к ней в ответ, тут же кратно смягчаясь. Поняв, что, по всей видимости, застала Кисаки посреди некоторых рабочих обязанностей, девушка шепотом извинилась и сразу же прикрыла за собой дверь, вернувшись в коридор.       — Зайдешь ко мне завтра после пар. Если тебя, конечно, раньше за твоё поведение не притащат за ухо. Понял?       Так закончился тот, ставший невыносимым с появлением его жены за дверью, диалог. Тетта ясно дал понять: цирк его утомил, а единственный и главный клоун наскучил, у него есть дела поважнее и поинтереснее. Ну конечно. Резкая смена настроения Ханмы была настолько внезапной, что Кисаки даже осознать её не успел, чтобы отреагировать, и решил: потом. Потом разберется.       Ханма подросток, ребенок, нуждающийся во внимании — обозначил про себя Кисаки, — и любовно удовлетворять эту его потребность он не собирался, а значит, это может подождать. В конце концов, он не приемные родители ему нанимался.              А если быть уж предельно честным: кроме жены ему сейчас никого замечать не хотелось.              Ханма в оцепенении.       

      Ошибки быть не может — лицо это округлое, с родинкой под губою, узнает где угодно, настолько она осточертела ему.               Цирк закончился. Не было более сил выдавливать из себя улыбку, и он все взглядом эту дверь сверлил, будто понять пытаясь: действительно ли он видел то, что видел, того, кого видел..?              И да ведь, действительно.       Глазами к Кисаки Шуджи возвращается не сразу, находится в состоянии подвисшем. Как будто сбой, переустановка программного обеспечения. Брови его сводятся к переносице неосознанно, и он как-то даже чересчур резко спешит покинуть кабинет со словами:              — Понял, сенсей. Не смею задерживать.       Уходя, на Кисаки он так и не взглянул, даже напоследок, несмотря на саднящее ощущение где-то у сердца, словно по внутренностям провели наждачкой. Правда, проходя мимо Хинаты, ожидающей в коридоре, он не смог пересилить себя и смерил её леденящим взглядом. Таким, словно это она и только она была центром его проблем, что, конечно же, было не так. Вообще не так: она меньше всех была ответственна за всё происходящее, что сейчас, что тогда.       Но как же было приятно на пару секунд допустить мысль, утешающе-проклятую мысль, что множество проблем могли бы разрешиться, пропади из самого мироздания лишь один, мать его, человек.