Запретный плод

Evgeni's Waltz — Abel Korzeniowski Ещё вчера Хенджин удивлялся тому, как он мог встать в самую рань и, причём, самостоятельно, без будильника; ещё вчера в глубине души Хенджина закралась мысль, что такое утро будет каждым, но сегодня все надежды и мечты, к сожалению, оборвались. Мужчину разбудил телефонный звонок, и он, взглянув на время и увидев: 8:30, ― понял, что это действительно мечты, потому что сейчас до ужаса хотелось спать. Ну, такой роскошью, как сон, он воспользуется немного позже, ведь сейчас сам понимает: так как он переехал в новый дом, в первое время дел здесь будет невпроворот, отчего долгий и спокойный сон стоит пока что отложить на полочку с пыльными пуговицами и письмами о любви прошлой хозяйки своему мужу. ― Да-да, доброе утро. Мужчина быстро принимает сидячее положение и, не успев даже прокашляться, начинает диалог с доставщиком, вероятно, уже везущим его картины. Мозг не может просыпаться настолько быстро, но, благо, Хенджин уже обдумывал ранее, как он будет говорить доставщику свой адрес, отчего и сейчас смог сказать всё быстро и без ошибок, словно на автомате. ― Да, спасибо большое, буду ждать. Картины должны привезти примерно в пол-одиннадцатого или в одиннадцать утра, время собраться и проснуться точно есть. Ложиться спать дальше точно нет смысла, да и он уже не школьник или подросток, чтобы позволять себе такую роскошь. Раз уж проснулся, начинай заниматься делами и вливаться в новый день. Да и тем более к десяти часам должен прийти Феликс, отчего Хенджину обязательно нужно быть готовым и собранным. Отложив телефон, мужчина небыстро сбрасывает с себя одеяло, после подгибает колени и, опершись о те локтями, припадает ладонями к лицу, потирая то и зарываясь пальцами в волосы. Негромко помычав и пару раз зевнув, он смотрит в окно, видит уже давно вставшее солнышко и щурится, здороваясь почти прикрытыми ресницами с яркими лучами. Утро оказалось взбаламученным, отчего и Хенджин, не в силах убрать эту энергию в себе, быстро натянул халат, еле попал ногами в тапочки, пошагал в сторону ванной комнаты и быстро принялся чистить зубы, даже не подходя к окну и не демонстрируя свой торс дубовым веточкам. И только спустившись на кухню, прыгая через одну ступеньку лестницы, мужчина подходит к столешнице и, собираясь быстро заварить себе кофе и сделать тост, останавливается, замирая. ― Хватит. Говорит сам себе, опираясь руками о столешницу и свешивая голову. И действительно: хватит, ― нужно немного успокоить пыл, нужно прийти в себя и понять, что никуда он не опаздывает, и никто его не торопит. Медленно пройдя в зал и присев на диван, мистер Хван громко выдыхает и откидывается головой на спинку, прикрывая глаза. Очень давно он не был таким вакханальным, очень давно он не был таким растерянным. Пусть делал всё быстро и вроде ничего важного не упустил, но ведь это не факт. Может, он забыл закрыть зубную пасту? А может, не открыл окно в спальне? И может, он не сделал ещё множество мелочей, которые вроде и не важны, но делаться всё равно должны? Взбаламученное утро и взбаламученный мистер Хван, которому пора успокаиваться. Немного посидев в тишине и глубоко подышав, мужчина открывает глаза, медленно встаёт с дивана, затем поднимается к себе в комнату и, подойдя к зеркалу, тяжело вздыхает. ― Поспешишь ― людей насмешишь, как говорится. Усмехается он сам себе, смотря в отражение: классические бежевые брюки, которые, вроде, надеты правильно, вот только ширинка не застёгнута, какой конфуз. Белая рубашка с длинным рукавом, что сделана из лёгкого полупрозрачного материала; она больше на два или три размера обычной одежды мистера Хвана, частями помята, с неправильно застёгнутыми пуговицами, и низ её заправлен в брюки только на одну часть. А волосы совсем не причёсаны. Хенджин даже не понимает, как мог забыть о подобном. ― Дурень… Снова усмехается и, посмотрев на время, понимает, что сейчас только девять, до прихода Феликса он успеет сделать все свои дела спокойно и не торопясь. Отойдя от зеркала, мужчина начинает медленно расстёгивать пуговицы рубашки и, сняв ту, бросает её на кровать, а после осторожно достаёт гладильную доску, купленную, скорее всего, очень давно. Она стояла между шкафом и стеной, не привлекая к себе особого внимания. Если бы у мистера Хвана была бы жена или муж, есть уверенность, что этот человек сейчас восхищался бы своим супругом. Потому что ему удалось бы увидеть, как высокий стройный мужчина сейчас стоит около гладильной доски и старательно выглаживает свою рубашку, стараясь не оторвать какую-нибудь ниточку или пуговку и ничего не прижечь. Бежевые брюки с завышенной талией подчёркивают длинные ноги, белый тонкий ремешок утягивает подтянутый торс и неширокую талию; на наполненную небольшим количеством мышц грудь сейчас падает солнечный свет, отдавая тенями, солнечные лучи которого сейчас осторожно целуют изящные острые ключицы. Мистер Хван всё же расчесал свои волосы, но завязывать не стал, отчего теперь недлинные тёмные пряди обнимают стройную шею, иногда щекоча ту и заставляя мужчину дёрнуть уголком пухлых губ. Это была совсем нетипичная красота. Она проявлялась не во внешнем виде, хотя только таков и был описан. Здесь, если присмотреться и прислушаться немного лучше, отдаёт чем-то цветочным и уютным, отдаёт грампластинками и мятным чаем, а ещё где-то в тёмных прядях шелестят письма о любви, после оставляя на себе поцелуи пухлых губ, что улыбаются не так часто, но так незабываемо и красиво. И вот теперь, только нормально одевшись и приведя себя в порядок, мужчина спускается на первый этаж, спокойно заходит на кухню и, заварив себе кофе, выходит на крыльцо. Тостов уже не хочется, природа и свежий воздух вкуснее. Теперь блокнот он не забывает, теперь чёрная книжечка вновь открыта, теперь можно и подумать, ни с кем не говоря, не советуясь и не делясь. Страницы точно сохранят твой секрет, страницы послушают намного лучше и услышат даже то, чего говорить ты не хотел. «Вчера я впервые поехал в магазин в этом городе. Спасибо большое Ли Феликсу, моему соседу, что помог мне с этим делом. Уверен, без него бы я не справился и даже не выехал бы с нашей улицы. Сам магазин мне понравился: там множество продуктов на любой вкус, большой выбор напитков и также хороший алкоголь. Я бывал в разных местах, я пил различные напитки, и по итогу научился определять, где «хорошее», а где «лучше отложить». Не знаю, удивило ли меня это, но Феликс лишь ходил за мной и молча разглядывал только то, что я беру. Изучив подростков этого поколения, я привык, что дети в возрасте восемнадцати или даже шестнадцати лет уже могут сказать, какой алкоголь хороший, а какой нет; я часто видел, как они ходили по отделу с алкоголем и с уверенностью брали напитки, не задумываясь о градусе, марке или цене. То есть: у меня уже сложилось понимание, что нынешние подростки очень хорошо дружат с алкогольными напитками. Я к этому привык и мысленно не цеплялся и не ворчал, но Феликс… Он либо пытался показаться правильным и не таким, как эти дети, либо же он в действительности простой подросток с иными интересами и вкусами. Я бы обязательно спросил, хотя… Нет, вопрос слишком бестактный. Не спросил, но после постарался бы аккуратно узнать об этом, если бы не тот магазин с духами и парфюмами. Он выбил меня из колеи, а после ― выбил и Феликс. Ему стало плохо, и я действительно испугался. Мало того, что чувствовал бы вину за собой, если бы ему не стало лучше, так ещё и миссис Ли, вероятно и точно, устроила бы мне скандал. И её понять можно, думаю, я поступил бы так же. Вчерашний день был крайне странным, но всё равно очень интересным и не слишком загруженным». И только желая продолжить писать дальше, мужчину отвлекает чужой, но уже знакомый голос, отчего он резко поднимает голову и начинает осматривать забор, идя по тому вдоль, ища обладателя этого голоса. «Феликс», ― проносится в голове у мужчины и он удивляется, ведь… Когда он спустился на кухню, до десяти был целый час, когда вышел на крыльцо ― оставалось минут сорок. Он целых сорок минут писал такой небольшой мысленный рассказ? Закрыв блокнот и отложив тот на тумбу, что стояла справа, Хенджин поднимается с места и, смотря на Феликса, подходит к калитке, у которой как раз и стоял мальчишка. ― Здравствуйте, ― лучезарно улыбается и кланяется мужчине. ― Доброе утро, ― нежно улыбается Хенджин, отворяя калитку. ― Проходи. Феликс уже был в этом дворе, но приходить сюда вновь было чем-то будоражащим и невероятным, особенно от мысли, что здесь только он и мистер Хван. ― Уже десять часов? ― говорит мальчишке в спину, ведь дорожка узкая, и гостю пришлось идти спереди. ― Ой, нет-нет, простите, ― подходя к крыльцу, юноша резко разворачивается, заставляя так же резко остановиться и Хенджина, а после поднимает руки над собой, начиная махать ими в стороны. ― Сейчас только сорок минут десятого, но… Я помню, что мы договаривались на десять, просто… Просто ты хотел поскорее увидеться с ним, Феликс. И он не может сказать, почему пришёл раньше. Он опускает голову, поджимает губы и корит себя за то, что не продумал ответ на подобный вопрос. ― Извините, я помешал?.. ― спустя некоторое время всё же решается спросить. Глупый, что подумал только о себе, глупый, что не позаботился о другом человеке. Особенно о мистере Хване. ― Нет-нет, что ты, ― Феликс видит лёгкую улыбку, и Феликс чувствует, как всё внутри расслабляется. ― Просто я немного удивился, скажем так. Я только недавно вышел на улицу, поделал некоторые дела, и вот уже пришло время для нашей встречи. Просто это было немного неожиданно. Улыбается мужчина, а за ним улыбается и Феликс, поджимая губы. Ему нужно что-то ответить? Или спросить? Вроде, говорить нечего, но чтобы услышать мистера Хвана, ему стоит сказать хотя бы что-то. ― Давай сначала посидим, всё обсудим и после пройдём к бассейну, ― Феликс выдыхает вновь, когда мистер Хван продолжает разговор сам. ― Да, конечно. ― Может, ты будешь что-нибудь? Чай? Кофе? ― А можно, пожалуйста, холодный чай? Обычно Феликс не чувствовал стыда за свои вопросы, потому что люди спросили, люди предложили, так почему ему нужно отказываться и винить себя за соглашение? Не нужно. Феликс тоже считает, что не нужно, но сейчас… Сейчас ситуация немного другая, сейчас человек другой, отчего мальчишка вроде ответил, мистер Хван вроде согласился, предложил присесть и удалился в дом, но чувствует себя Феликс крайне неловко. Сегодня жаркая погода, и мальчишке, собираясь на работу, не было особой нужды наряжаться. Ещё со вчерашнего вечера Феликс подготовил свои пляжные шорты серого цвета с длиной до колена, в которых он уже не ходит на пляж, но для рабочих моментов, например таких, как сейчас, они подходят идеально: не жалко порвать, намочить или испачкать. Отложив рюкзак, в который мальчишка кинул смартфон, наушники, на всякий случай карту и другие мелкие вещицы, он слегка расслабляется в позе, расставляя ноги в стороны и, дожидаясь мистера Хвана, начинает оглядывать это крыльцо при дневном свете. В тот раз, без сомнений, ему всё понравилось и ни к чему не было претензий, но сейчас захотелось ещё раз рассмотреть это место, чтобы запечатлеть его в своей голове и вспоминать перед сном. Оглядывая место, на котором сидела мама, взгляд юноши перемещается на сам столик, а уже после ― переходит на место мистера Хвана: вроде, стул такой же, как у остальных, вроде, ничего необычного он в себе не несёт, но… Всё, к чему прикасается мистер Хван, становится необычным, вот поэтому и стул кажется немного иным, нежели остальные два. Переведя взгляд левее, Феликс замечает небольшого размера тумбу, которую, вероятно, просто не увидел в прошлый раз, но что его интересует ещё больше: блокнот, лежащий на той. Он не привык трогать чужие вещи без разрешения, у него нет даже желания сделать этого, но… «Это блокнот мистера Хвана?», ― и ведь теперь Феликсу интересно всё, что связано с мистером Хваном, и ведь теперь ему становится интересно, что мужчина хранит в этой маленькой книжечке. От размышлений мальчишку отвлекает негромкий хлопок двери, и Феликс, подняв голову, видит мистера Хвана со стаканом чая в руках. ― Ох, спасибо большое! ― резко встаёт, принимая от мужчины напиток, кланяется и после присаживается на место. ― Держи ещё сахар, вдруг, понадобится, ― ставит на стол блюдце с кубиками сахара, и Феликс понимает, что просто не заметил его изначально во второй руке мужчины. ― Спасибо, ― вновь благодарит, но от сахара мысленно отказывается, ничего не беря. ― Так, получается, вам нужно просто почистить бассейн? ― отпив немного, юноша ставит стакан на стол. ― На самом деле, у меня никогда не было подобных бассейнов, отчего я не могу сказать точно, что и как там мыть или убирать, ― усмехается немного неловко, ― Ты говорил, что уже чистил этот бассейн, поэтому, можешь, пожалуйста, сделать всё так, как делал у прошлых хозяев? ― поджимает губы, устремляя взгляд на юнца, ожидая ответа. Не то чтобы ему неловко, просто… Феликс отказался от денег, Феликс ребёнок, которому сейчас придётся заниматься нелёгким трудом, Феликс незнакомец, которого не так легко просить о чём-то. Пусть он предложил и согласился сам, но подкидывать дополнительные просьбы сейчас немного неловко. ― А, да-да, конечно. Я всё понимаю, так что не беспокойтесь, сделаю всё так, как умею, и постараюсь сделать по высшему классу! ― договаривает в конце громче и позитивнее, отчего мистер Хван расслабляется, выдыхая, а Феликс не убирает улыбку с лица, потому что улыбается уже сердце. Посидев ещё несколько минут в тишине и сделав пару глотков чая, Феликс первым предлагает пройти на задний двор, и Хенджин сразу соглашается, пропуская мальчишку вперёд. Как только они подходят к бассейну и осматривают его, Хенджин тяжело вздыхает, ведь до сих пор не может поверить, что позволит ребёнку работать на таком немаленьком объекте, а Феликс, ничего не говоря, начинает сразу же определять, с какой стороны он начнёт чистить его, и чем вообще будет пользоваться. ― Мистер Хван, ― начинает как-то серьёзно, отчего Хенджин сдвигает брови к переносице и поворачивает голову на мальчишку, ― я взял с собой шлёпки, чтобы не лазить там в кроссовках, но об остальных вещах попрошу позаботиться вас. ― Поднимает голову и продолжает смотреть более серьёзно, чем обычно, что показалось Хенджину чем-то очень непривычным. ― Да, конечно, я со всем помогу, просто ты скажи, что нужно. ― У вас есть шланг? ― Шланг?.. Не думаю… ― отвечает задумчиво. ― Может, миссис Ким оставила его? Не смотрели в прачечной? ― У меня есть прачечная? И это действительно удивило Хенджина, потому что он считал, что осмотрел весь дом и нашёл все комнаты, но, судя по вопросительному выражению лица и лёгкой улыбке Феликса, мужчина ошибся. ― На первом этаже есть дверь слева от камина. Её плохо видно из-за тёмного угла, куда даже дневной свет не всегда достаёт. ― Ох, правда?.. Тогда… И хотел Хенджин сказать, что сейчас всё принесёт, но спустя секунду понял, что, вероятно, Феликсу понадобится ещё что-то из вещей или средств, а бегать каждый раз он пусть и сможет, но не хочет тревожить и задерживать этим самого юношу. ― Феликс, я не хочу показаться наглым, ― начинает неловко, хотя ведь сам всегда и всех прерывает на этом моменте, прося сказать сразу и по делу. Вероятно, не думал, что самому придётся попасть в такую ситуацию, ― но не мог бы ты сходить и взять всё сам? Я не говорю, что не хочу помочь, нет, просто… ― Я всё понимаю, ― перебивает его мальчишка и ласково улыбается. ― Пусть я тут не живу, пусть дом ваш, но здесь я бывал и до вашего приезда, отчего знаю немного больше. Вы не кажетесь наглым, всё в порядке, сейчас я сбегаю и всё возьму, а вы можете, пожалуйста, пока что принести средства, которые мы купили вчера? Хенджин привык делать всё сам, Хенджин привык объяснять другим, помогать или же забирать себе половину работы. Он не был единоличником или не считал себя самым умным, не доверяя людям или понимая, что те не справятся; просто за годы своих наблюдений, и пройдя через множество моментов, где люди, чаще всего, подводили его, он привык к тому, что лучше уж сделает всё сам, нежели доверится другому. И сейчас, стоя рядом с подростком, который не видел даже половины этой самой жизни, он чувствует некое удивление и даже запутанность, потому что с одной стороны лучше поступить как раньше и не доверять другим, а с другой… Феликс говорит и смотрит слишком уверенно, каким-то образом Феликс обладает аурой человека, который не испортит даже такое маленькое дело. Тридцатилетние мужчины, сорокалетние женщины, пожилые люди или двадцатилетние юноши или девушки всегда совершали ошибки, в их словах никогда не было чёткой уверенности, или же Хенджин не чувствовал, что они горят этим делом, и что они смогут взять полную ответственность за это. Но сейчас, стоя перед семнадцатилетним подростком, он впервые не ощущает чего-то подобного. И Хенджин не глуп, он не будет надевать розовых очков и доверять этому ребёнку только из-за его уверенности и чёткости в словах, он просто согласится, не будет надеяться на что-то хорошее, но и не будет сразу загонять его в список под названием «разочарование». Пусть Феликс сначала покажет, а Хенджин уже решит, что с этим делать дальше. ― Да, хорошо, ― дёргает уголками губ. ― Тогда идём. Вновь пропустив мальчишку вперёд, Хенджин всё ещё не отпускает мысль о том, что он может разочароваться в человеке, пусть и дело не такое плачевное и серьёзное. Взять принадлежности из комнаты и выйти на улицу? Сложного абсолютно ничего. Правда, ничего, никто не спорит, но Хенджин всё равно будет ждать эту оплошность даже от такой мелочи, потому что по-другому его не научили, по-другому не показали. ― Проходи. Впустив ребёнка в дом, мужчина сразу же удаляется на кухню, не дожидаясь, пока тот найдёт дверь. Ему нужно сопроводить гостя, нужно, если понадобится, с чем-нибудь помочь, да даже ради приличия стоит постоять рядом, но сейчас мозг мистера Хвана заполнен настолько сильно, что о подобных мелочах он просто не может думать. Но как только Феликс входит в дом мистера Хвана, он на секунду останавливается, потому что только сейчас к нему пришло полное понимание куда он попал. Всё это время юноша, тоже загруженный будущим делом, шёл спокойно и размышлял о том, как будет чистить бассейн. Дом ему знаком, он иногда даже сам забегал к миссис Ким, чтобы взять что-то из прачечной, вот и сейчас он шёл с осознанием, что дом знаком и что это дом именно миссис Ким. И теперь, отпустив различные мысли, он понимает, что ведь теперь этот дом не миссис Ким, теперь Феликса зовёт не женский голос и теперь его не поют чаем с плюшками. Оно всё вроде такое же, но всё равно немного иное. «Дом мистера Хвана», ― стоит сейчас звоном в блондинистой голове. И он ничего не может сделать или как-то расслабиться. Здесь всё другое, здесь всё… Мистера Хвана. Теперь на камине стоят не мягкие игрушки, теперь там свечи и книги; теперь пластинки стоят не на одной, а на двух полках, и теперь запах… Здесь никогда и ничем не пахло, если только миссис Ким не готовила, а теперь ноздри и лёгкие парня окутывает запах ванили и табака, теперь вишня вплетается веточками в светлые пряди, теперь лаванда прорастает под ногами, а кожу обнимают еловые ветви. И иголочки ведь должны колоться. Они должны резать и кусаться, а тут они какие-то бархатные и даже шёлковые. Феликс заметил, что мистер Хван удалился на кухню, и понял зачем, ― но сам сдвинуться с места не смог, хотя понимал, что нужно. Ведь скоро мистер Хван выйдет обратно, скоро он спросит, почему Феликс всё ещё здесь, и скоро Феликсу будет нечего ответить, потому что… Он сам не знает, почему всё ещё стоит посреди холла и сажает на лёгкие еловую ваниль. Медленно повернув голову налево, мальчишка видит уже «голую» стену, хотя помнит, что раньше здесь висели либо картины, либо какие-то фотографии миссис Ким, и теперь Феликс, вспоминая, что мистер Хван говорил о своих картинах, понимает, что скоро именно для них эта стена станет новым домом. Глупо завидовать неодушевлённым вещам, но когда эти неодушевлённые вещи создаёт сам мистер Хван, и после они живут с ним в одном доме, где он прикасается к ним, где говорит с ними и смотрит на них, мальчишка чувствует, что его глупость всё же не такая и глупая. Завидовать неодушевлённым вещам глупо, но Феликс осознанно становится этим глупцом. Услышав небольшой хлопок со стороны кухни, Ли-младший понимает, что, вероятно, мистер Хван достал либо почти все нужные вещи, либо уже всё до конца, и скоро выйдет к нему, отчего даже слегка дёргается, а после быстрым шагом подходит к стене рядом с камином и, нащупав ручку, открывает дверь, включая светильник, дёргая за ниточку. Лампочек и выключателя там никогда не было, потому что миссис Ким нравилось, что свет в её прачечной можно включать прямо как в диснеевских мультфильмах: просто дёрнув за старую ниточку. ― Феликс? ― копаясь среди вещей, мальчишка слышит мужской голос и мысленно выдыхает, понимая, что постой он там ещё немного, точно попал бы в довольно странную ситуацию. ― Да-да, сейчас! ― кричит из комнатки, уже доставая шланг, мягкую щётку и перчатки. ― Да, я здесь. Взяв всё в одну руку и повесив шланг на сгиб локтя, юноша выходит из прачечной, прикрывает дверь и сразу же поворачивает голову на мистера Хвана, стоящего около дивана. И в нём снова что-то бьёт где-то дальше рёбер, потому что теперь они действительно одни в этом доме, они смотрят друг на друга, и они находятся рядом. Глупцом Феликс согласен быть пока что только в отношении картин, но не в этой ситуации, где ничего непонятно и неизвестно. Даже для самого себя он не до конца понимает происходящее, что уж говорить о мистере Хване. ― Ты нашёл всё нужное? ― и, может быть, где-то в глубине души Хенджин ждёт, что Феликс скажет, что не нашёл хотя бы одной вещицы, чтобы убедиться в своих подозрениях и сомнениях. ― Да-да, всё есть, мы можем идти, ― и вроде Хенджин радуется, что проблем не возникло, а вроде и удивляется, потому что… Проблем правда не возникло? Он справился сам? Как только они снова подходят к бассейну, юноша кладёт все вещицы на землю, а после начинает расхаживать вокруг него, стараясь понять много ли работы ему предстоит. «Много», ― звучит в мыслях спустя несколько секунд, но впервые он не расстраивается такому большому объёму работы и трате своего времени, потому что в этом случае он сможет побыть с мистером Хваном немного дольше. Пусть не рядом, но хотя бы в его дворе. ― Ну, думаю, теперь у меня есть всё, что нужно, поэтому… И Феликс не хочет, чтобы мистер Хван уходил, но просто понимает: если сам сейчас не проводит мужчину и не скажет, что дальше он сам, то мистер Хван, в силу своей вежливости, не сможет уйти и продолжит топтаться на месте, хотя мог бы заняться своими делами. ― Тебе точно больше ничего не нужно? ― Вроде, нет… ― отвечает задумчиво. ― Ох… На самом деле… ― тут же себя поправляет, вспоминая последнюю «деталь». ― Хотя нет, не беспокойтесь, мне больше ничего не нужно. ― Феликс, ― и пусть такое прямое обращение направлено к Феликсу всего лишь во второй раз, когда мистер Хван пытается выудить всю правду разом, он уже успел запомнить, что значат этот тон и этот взгляд. ― Просто я привык делать всё под музыку, но сейчас понимаю, что могу намочить свои наушники, ― говорит немного пристыженно. ― У тебя есть колонка для музыки? ― Да, могу я за ней сбегать? Немного заряжу её и прибегу обратно. И Хенджин мог спокойно отпустить Феликса, но поняв, что таким образом он ещё сильнее задержит ребёнка, так ещё тот потратит время на заряжание колонки, тихо вздохнул. ― Не нужно. ― Не нужно? ― вскидывает брови. ― Я дам тебе свою. Просто можешь подключить к своему телефону и всё. Хенджин никогда и никому не доверяет свои вещи, но Феликс расположил к себе так, что хотя бы на какое-то время отдать ему свою вещь будет не страшно и не так сильно жалко. ― Ох… Может, не стоит? Я правда… ― Феликс. И тут мальчишка замолкает, понимая, что спорить бесполезно. Пусть он был рад получить от мистера Хвана его вещь, но всё равно всё было как-то неловко. ― Спасибо. Единственное, что остаётся сказать, после чего Хенджин, кивнув и улыбнувшись, удаляется в дом, пока сам мальчишка начинает переобуваться. ― Держи, ― возвращается через несколько минут с небольшого размера колонкой чёрного цвета прямоугольной формы и передаёт её мальчишке. ― Спасибо большое, мистер Хван! ― улыбается широко и лучезарно, принимая вещь. ― Только, пожалуйста, не намочи, ― и если бы мистер Хван даже не просил об этом, Феликс всё равно не испортил бы чужую вещь. Но было приятно услышать от него ещё одну фразу, обращенную к себе. ― Да-да, конечно, можете не беспокоиться об этом. ― Тогда… ― облизывает губы, обводя взглядом бассейн. ― Мистер Хван, вы можете идти, ― словно отвечает на мысленный вопрос Феликс, понимающе улыбаясь. ― Хорошо, ― выдыхает. ― Если что, зови. Или же периодически я буду заглядывать. Кивнув, Феликс провожает взглядом мистера Хвана и выдыхает. Пусть этот мужчина не даёт ему покоя, пусть в его присутствии он не может нормально мыслить или же просто не хочет находиться без него, но сейчас ему нужно переключиться именно на работу, потому что сегодня это основная цель его прихода в этот дом. Стянув чехлы с шезлонгов, мальчишка откидывает те в сторону, ставит колонку и, подключив к той свой смартфон, включает музыку, не ставя громкость на всю мощность. Ещё раз подойдя к бассейну, Феликс громко вздыхает, словно готовясь морально ко всей предстоящей работе, а после, немного расслабившись от звучащей музыки, подключает шланг к уличной колонке, закидывает тот в бассейн и, спустившись по лестнице, принимается работать.

***

Are You With Me (inst) — Nilu Когда мистер Хван входит в дом, он слышит, что где-то негромко играет музыка, и, сразу поняв, откуда идёт этот звук, останавливается, дёргает уголком губ, понимая, что мальчишка всё же воспользовался колонкой, и направляется на кухню, желая чего-нибудь перекусить. Пусть Хенджин любил классику, но сейчас, стоя около столешницы и готовя себе тост, он сам не заметил, как начал покачивать бёдрами в такт идущей с улицы музыке, и когда всё же осознал это, приятно удивился, ведь ему очень редко нравится чужая музыка. Наконец, доготовив тост, он присаживается на стул, закидывает нога на ногу и, устремив взгляд в окно, принимается рассматривать красочный пейзаж, царящий на улице. И сейчас он, наверное, впервые почувствовал, что этот дом теперь действительно принадлежит только ему. Что он может рассказать и показать ему всё, что захочет, а дом примет это и не расскажет никому другому и не осудит. Он слышит музыку за окном, слышит гудение машин, видит, как колышутся ветви дуба от лёгкого ветерка, сам чувствует этот тёплый ветерок на своей коже и понимает: «Моё. Мне тут хорошо». Сентябрь только наступил, и Хенджин привык, что в других странах, в которых он бывал ранее, холодало чуть ли не с самого августа, а тут, в этом городе, до сих пор тепло, есть даже шанс искупаться в бассейне и после не трястись от холода. Он искал такое место, он не любит холод, он в восторге от тепла и такого прекрасного солнца, в восхищении от красочных пейзажей и тёплых ветров. Подобная атмосфера словно влияет на настроение и самочувствие мужчины, из-за чего в такие тёплые времена он ощущает себя как никогда лучше. И вдруг неожиданно из мыслей его вырывает телефонный звонок. К счастью, Хенджин успел доесть тост, чтобы и не проглатывать кусок быстро, и не говорить с набитым ртом. ― Да? ― медленно встаёт из-за стола, убирая тарелку в раковину. ― Верно, я Хван Хенджин, ― останавливается около столешницы, упираясь в неё бёдрами, ― Да, верно, это мой адрес, ― опускает взгляд, поджимая губы. ― Спасибо большое, буду ждать ваших работников около двора. Наконец-то творение везут домой, наконец-то комнатка перестанет пустовать. Но перестанет пустовать только в физическом плане, в моральном же ― она навсегда останется гордо, драматично и романтично пуста. Но даже в этом смысле она будет родной для картин мистера Хвана: пусть те красочные, пусть холсты заполнены до краев, пусть прокрашены даже не одним слоем, но если им нравится чувствовать себя пустыми внутри, пусть чувствуют, это их ощущение, желание и любовь. Поэтому та комнатка идеально подходит им. Пусть пустуют, пусть наполняются, пусть знакомятся, оставаясь незнакомыми до конца жизни. Выйдя на улицу, мужчина понимает, что скоро работники компании подъедут на грузовике, который, желательно, нужно будет оставить около калитки, чтобы заносить картины было удобнее, и поэтому мужчина понимает, что его машина очень помешает другой. Быстро сбегав за ключами, он садится в автомобиль, отгоняет тот немного ближе к двору миссис Ли и Феликса, заранее мысленно извиняясь перед ними за нарушение личного пространства, и только тогда, когда он выходит из машины, бросая ключи себе в карман, вдалеке виднеется небольшого размера грузовичок, направляющийся в его сторону. «Приехали», ― звучит в мыслях и мужчина подходит к своей калитке, дожидаясь, пока автомобиль остановится. ― Добрый день! ― как только из грузовичка выпрыгивает низкорослый пухленький мужчина, он сразу же здоровается с Хенджином, широко улыбаясь и надевая кепку. ― Здравствуйте, ― кланяется, улыбаясь. ― Так, привезли мы ваших красоток, куда их заносить? ― продолжая улыбаться, мужчина оглядывает двор и дом. ― Ох, вы мне поможете? ― вскидывает брови Хенджин. ― Когда мы переносили ваши картины со склада в грузовик, то даже вдвоём не смогли управиться, отчего просили помощи у коллег, а вы сейчас хотите занести всё в одиночку? ― усмехается второй мужчина, вышедший со стороны водительской двери. ― Да и тем более: получится очень странно, что мы просто выгрузим всю вашу красоту на лужайку да уедем восвояси, оставив вас здесь одного, ― подходит к Хенджину и своему коллеге. ― Я тоже так думаю, ― поддерживает пухленький мужчина. ― Оу… ― поджимает губы Хенджин, сначала переводя взгляд на грузовик, а после возвращая его на работников. ― Спасибо вам большое, ― всё же осмеливается улыбнуться и поклониться, сразу же открывая калитку настежь и закрепляя ту специальным колышком. ― Ну давай, хозяин, командуй, куда нести, ― уже взяв несколько картин из машины, пухленький мужчина подходит к Хенджину и, продолжая доброжелательно улыбаться, смотрит на двор. ― Идите за мной, пожалуйста. И только спустя сорок или пятьдесят минут работники занесли все картины в дом. В конце уже сам Хенджин помогал им, бегая туда и обратно. Поблагодарив мужчин и заплатив им за работу, он дождался, пока те уедут, а после вошёл в дом. «Добро пожаловать домой, моё творение». Теперь эти бархатные мысли звучат не в голове, а в сердце, пока Хенджин, стоя в холле, смотрит на множество картин, расставленных в различных местах комнаты. Честно признаться, Хенджин уже и сам не помнит, сколько полотен он нарисовал, но сейчас, смотря на это красочно-холстовое поле, удивляется даже самому себе, хотя подобного чувства никогда ранее не испытывал. Разбираться с ними сейчас он не желает, решает отложить это на вечер, когда граммофон заиграет более чудесно, свечи ― запылают вишнёвым пламенем, и где произойдёт полное уединение между домом и Хенджином, поцеловав их обоих в лоб. Он помнит, что обещал Феликсу показать картины, но, думается: если Хенджин продемонстрирует их общее количество или всего пару штук, спрятанных в обёртки, мальчишка несильно расстроится, а если такое и произойдёт, то уж лучше мужчина покажет полотна в другой день, когда каждая рамка обнимет стены или половицы этого дома. Поняв, что не навещал Феликса он уже около часа, мужчина решает пожарить ребёнку тост и приготовить холодного лимонада с лаймом и мятой, чтобы не быть уж совсем наглым. Погода сегодня жаркая, мальчишка там работает совсем один, так ещё и бесплатно. Ну не дело это. Проведя на кухне около десяти минут, Хенджин моет руки, поправляет свою одежду и волосы, а уже после, поставив эдакий обед на поднос, направляется к входной двери. Выходя на задний двор, мужчина и не ожидает увидеть Феликса где-то на поверхности, скажем так. Он знал, что мальчишка всё ещё находится в бассейне, поэтому, поставив поднос на столик рядом с колонкой, из которой всё ещё шла приятная для ушей музыка, осторожно ступает на влажную каменную плитку и, вытянув шею и глянув вниз, замирает. Хенджин знал, что Феликс всё ещё там, Хенджин знал, что Феликс работает с водой, знал, что погода жаркая, но… «Феликс снял футболку», ― теперь это кричит в голове, пока мужчина, не двигаясь и не моргая, смотрит на мальчишку, старательно оттирающего стену бассейна. И Хенджин не понял, почему он замер, почему впал в ступор, и почему сейчас теряется в мыслях. У него давно прошёл переходный возраст, где он засматривался на полуобнажённые или обнажённые тела, у него в принципе нет частого желания и потребности в чужих телах, да и тем более… Это ребёнок. Он смотрит на ребёнка, он смотрит на его подтянутое загорелое тело и понимает, что творится полная ерунда. Что это? Желание? Какое? Сексуальное? Да не дай Бог! Ни в коем случае и разе! А тогда что? Интерес? К чему? Как выглядит другой мальчик? Бред. И Хенджин растерялся. Он видит торс и спину Феликса, видит мышцы, линии и изгибы ― он всё видит, и он теряется ещё больше. Резко отвернувшись, мужчина округляет глаза и смотрит в землю, сдвигая брови к переносице. Впервые он совершил поступок, объяснения которому дать не может, впервые он посмотрел на ребёнка, теряясь в мыслях и не понимая, что значили свой взгляд и свои же желания. На детей смотрят с умилением, с добротой, с лаской и с улыбкой, но сейчас Хенджин… Он не чувствовал ничего из этого. Он просто смотрел и не мог отвернуться, он смотрел и, пусть и понимал, что это ребёнок, но не останавливался в разглядывании чужого тела. Это очень сложно. Это очень запутанно и странно. ― Мистер Хван? ― и Хенджин чуть ли не дёргается от этого голоса. Он слышит шаги слева от себя, но так и продолжает стоять, смотря в пол, потому что… Мысли начали путаться, вакханалия заполняла всё место в голове, отчего и Хенджин не мог собраться. ― Мистер Хван? ― мальчишка вторит, а Хенджин понимает, что нужно отозваться, иначе появятся вопросы, ответов на которые точно нет, и вряд ли они найдутся. ― Фе… Вздохнув, он собирается позвать Феликса в ответ, но только посмотрев в сторону мальчишки, видит, что тот сам подошёл к нему, и он снова… «Без футболки». Без футболки. И это можно объяснить рационально. Хенджин может объяснить это рационально: сегодня очень жаркая погода, человек пришёл работать в бассейне, в котором определённо использует воду; естественно, снять хотя бы верхнюю одежду будет абсолютной нормой и даже правильным решением. В верхней одежде работать жарко, да и намочить не хочется. Он всё может объяснить, он стоит и объясняет это себе, но только почему же в голове всё ещё творится ураган, и щепки врезаются в мозг? Почему он продолжает смотреть на чужой влажный торс? Почему осматривает обнажённые руки, обрамлённые жёлтыми перчатками? Почему… Мистер Хван, почему ваш взгляд опустился ниже? Зачем вы смотрите, насколько промокли шорты ребёнка и насколько там всё… Выпирает? И Хенджин просто рушится. Он чувствует головокружение и жар, он просто не понимает, что сейчас делает и о чём думает. «Так нельзя!», ― кричит он себе. «Так нельзя!», ― ответил бы ему кто-то. Ответили бы ему все. И он просто не понимает что делать. Он теряется, чуть ли не дрожит, ему хочется выпустить эмоции, хочется прогнать всех и вся, чтобы не смотрели, не говорили, не слушали, не касались. Хочется уйти к картинам, хочется принять холодную ванную, покурить и сварить кофе. Ему нужно остаться одному, чтобы подумать или перекрыть эти думы чем-то другим, но… Не может. Не может прогнать человека, который отработал уже целую половину, не может не показать картины, ведь обещал, и не может не говорить с ним, потому что это покажется странным, потому что услышит вопросы, на которые отвечать не захочет. Даже самому себе. ― Вы в порядке?.. ― Феликс спрашивает аккуратно, потому что видит, что с мужчиной что-то не так, а Хенджин собирается с мыслями, чтобы ответить хотя бы односложно. ― Да, ― но сам же понимает, что этого «да» ― недостаточно. Нужно сказать больше, потому что видит, что другой уже заметил его запутанность. Прикрыв глаза, он ощущает головокружение, чувствует, как закладывает уши и как давит изнутри, желая вырваться и просто покричать, но мужчина, лишь глубоко вдохнув и выдохнув, открывает глаза, смотрит перед собой и после, наконец, поворачивается к мальчишке. ― Да-да, прости… ― поджимает губы, отводя взгляд. ― Просто в момент стало нехорошо. ― Может, присядем? Я протирал шезлонги, так что ваша одежда не испачкается, ― он видит, что Феликс правда переживает, и ему становится ещё стыднее, потому что Феликс очень хороший и добрый, а он… А он на секунду потерял себя и подумал о том, о чём теперь думать не желает. ― Да, давай присядем, пожалуйста, ― старается не смотреть на ребёнка, потому что… Насмотрелся уже, дурак. ― Может, вам воды? ― он всё же рискует повернуть голову на юношу и сосредоточиться лишь на его лице, потому что теперь смотреть стыдно даже на чужую шею. ― Нет-нет, всё… Всё хорошо, ― выдыхает. ― Мне просто в моменте стало плохо, но уже отпустило. Всё правда хорошо, ― дёргает уголками губ, чтобы показать, что он действительно в порядке. Пусть там ничего ни черта не в порядке. ― Хорошо… ― задумчиво отвечает Ли-младший, опуская взгляд. ― Как у тебя тут с работой? ― решает перевести тему, надеясь, что хотя бы немного отпустит. ― В принципе, сам бассейн я помыл, протёр заглушки, очистил лестницу, и теперь мне осталось отмыть сам бассейн от грязи, но две стенки я уже почистил, так что осталось совсем немного, ― более серьёзно отвечает Феликс, осматривая бассейн, а Хенджин чувствует некую заворожённость внутри себя. Он ребёнок, но так спокойно и серьёзно говорит, он выглядит таким задумчивым и сосредоточенным, говоря о своём деле. В нём есть физическая сила, он хорошо работает руками, не страдает, не ленится и не жалуется на усталость или ссадины, что получил за время работы. Хенджин ведь увидел небольшое покраснение на колене и синяк на локте, и Хенджин удивился, что этот ребёнок так спокойно относится ко всему происходящему. У него ведь было совершенно иное мнение о подростках, а Феликс буквально заставил понять, что не все такие беззаботные и ленивые любители пожаловаться. В какой-то момент, слушая Феликса и смотря на него, Хенджин почувствовал себя в безопасности, но он быстро отмёл эти мысли, потому что если он начнёт думать ещё и об этом, то точно сойдёт с ума. ― Ты не устал? ― решает всё же спросить, пусть вопрос и является скорее риторическим. Видит же, что устал. ― Нет-нет, всё в порядке, ― губы улыбаются, глаза, вроде, тоже, но уже не горят той утренней искрой. И мистер Хван снова удивлён, и мистер Хван снова корит себя за такие частые думы и размышления. ― Я принёс тебе перекусить и попить, думаю, твой желудок скажет мне спасибо, ― неловко усмехается, стыдливо смотря на мальчишку. ― И я тоже скажу вам спасибо, ― более живо усмехается Феликс. ― Только… ― и Феликс запинается, поджимая губы и опуская взгляд. Хочется сказать так, как есть, что вроде и будет звучать нормально, но исходя из отношения Феликса к мистеру Хвану, он не сможет воспринять это достаточно нормально. ― Что не так? Ты такое не ешь? ― Нет-нет! Я… Я кушаю всё… Просто… ― Феликс. И Ли-младший, уже словно наученный, вздыхает. Он понимает, что сказать придётся в любом случае, сколько не оттягивай. ― Во-первых, сейчас мне очень сложно снять перчатки, ― говорит негромко, не поднимая взгляда. ― А, во-вторых, даже если сниму их, руки всё равно будут отдавать запахом химии, что после передастся на еду. И больше он ничего не говорит, и взгляда не поднимает, и, кажется, даже не дышит. Сказал, молодец, но как это воспримет мистер Хван? Пристыдит его? А за что? Вроде, не за что тут стыдить. Посмеётся? Тоже маловероятно. А может, поставит в неловкое положение, спросив или сказав что-то бестактное? В любом случае: любая из этих реакций может немного подпортить их отношения, а Феликсу этого очень и очень не хочется. ― Постой, ― он чуть ли не дёргается от чужого голоса, но взгляда не поднимает. ― Ты… Ты имеешь в виду… ― Хенджин не хочет договаривать, но раз уж начал… ― Ты хочешь, чтобы я помог тебе поесть? Покормил тебя? Вроде, прозвучало обычно, но как же громко это отдалось в обоих сердцах. В чьём-то: с трепетом, стыдом, но со счастьем, ― а в чьём-то: со страхом, отрицанием и запретом. ― Я не прошу, не заставляю, и… Я ни о чём не прошу, мистер Хван, ― всё же осмеливается поднять взгляд. ― Просто я сказал вам, почему не могу покушать, и тут… Тут два пути: либо я уже покушаю дома, как только искупаюсь, либо… В его словах не было манипуляций, всё звучало так, как оно есть в действительности: Феликс правда мог сейчас отложить этот обед и после покушать дома, в этом нет ничего страшного, но так как еда уже лежала перед ним, а мистер Хван сидел рядом, юноша всё же рискнул попробовать намекнуть на другой вариант. ― А… Ну… И честно, в самый обычный и ничем неприметный день Хенджин посчитал бы эту просьбу самой, что ни на есть, нормальной. У человека сейчас действительно проблема с тем, что он не может нормально покушать, а в чём проблема помочь ему? Абсолютно ни в чём. И Хенджин бы с радостью помог без всяких задних отвратительных мыслей. Вот так бы он и подумал, вот так бы посчитал и сделал, но всё испортила ситуация, произошедшая несколькими минутами ранее. Сам Хенджин потерялся, сам Хенджин запутался и сам Хенджин надумал себе невесть чего, при этом пугая ещё и подростка. По сути, вины на Феликсе нет абсолютно никакой, но сейчас именно он страдает, сначала пугаясь за человека, а теперь вот так смущаясь, прося о простом деле. И в данной ситуации Хенджин считает ребёнком теперь себя, но никак не Феликса. ― Так, ― говорит словно сам себе очень чётко и громко, отчего Феликс даже вздрагивает, округляя глаза. ― Да, конечно, без проблем. Я помогу тебе с этим. И он решил отпустить. Отпустить свои глупые мысли, страхи и недопонимания. Ребёнок в этом не виноват, вот и страдать ему нечего из-за чужой проблемы. Хенджин переживёт это потом, в одиночестве, но сейчас ему нужно собраться и быть взрослее и умнее. ― Так, давай, иди сюда. Беря тост в руку, мужчина подставляет снизу вторую ладонь, чтобы крошки не сыпались на стол, и подносит его к губам Феликса, смотря с расслабленной улыбкой. И Феликс замирает. Он не ожидал, что мистер Хван согласится, что он действительно будет кормить его, смотря вот так добро и улыбчиво. Мальчишка не успел морально подготовиться к такой смене обстановки, отчего немного теряется, начиная просто молча переводить взгляд с тоста на мистера Хвана, не понимая, что ему делать. ― Давай-давай, кусай, ― старается успокоить его Хенджин, понимая, что сам же ввёл в смущение. ― Спасибо большое. Лишь говорит Феликс, улыбнувшись, и после, вытянув шею, осторожно откусывает кусочек тоста, в конце облизывая губы. ― Вкусно? ― и ему действительно страшно, что гостю не понравится, но как только он видит довольную улыбку и быстрые кивания, облегчённо выдыхает, шире улыбаясь. ― Запей, ― кивает на стакан с лимонадом. ― Можешь взять бокал в перчатках, не волнуйся, с ним ничего не будет. ― Угу… Шпашибо, ― и Хенджин всегда был против того, чтобы люди говорили с набитым ртом, но именно в этот момент Феликс выглядел слишком милым и довольным, отчего ему простилась такая погрешность. ― Кушай-кушай, не торопись. И теперь Хенджин, насильно перебивая свои мысли, начинает нормально взаимодействовать с подростком, кормя его и посмеиваясь с этой довольной физиономии, понемногу утихая. Вероятно, мысли вернутся поздно ночью, когда подушка примет все слёзы, когда одеяло обнимет крепче лучшего друга, и когда стены прикроют глаза и уши, чтобы хозяин смог выговориться и отпустить эмоции. Сейчас не место и не время для подобного, и Хенджин доволен, что смог перебить это в себе, наладив их ситуацию. ― Спасибо большое, мистер Хван. Звучит спустя несколько минут очень довольное и счастливое. Феликс доел тост, выпил лимонад, и теперь, улыбаясь, смотрит на мужчину. ― Да не за что, ― с более ласковой улыбкой отвечает Хенджин. ― Это меньшее, что я могу для тебя сделать, ― и Феликс вновь улыбается, и Хенджин сильнее успокаивается, чувствуя, что ситуация становится проще, что отношение к Феликсу становится таким, каким было прежде. ― Ладно, я пойду работать дальше, ― встаёт с места мальчишка. ― Можно, пожалуйста, попросить вас включить музыку? Просто снять с паузы. ― Смотрит сначала на Хенджина, а после переводит взгляд на смартфон. ― А, да-да, конечно, ― немного нервно отвечает Хенджин, быстро вставая и опуская руку на экран телефона. ― Спасибо тебе ещё раз. ― И вам, — взаимно кивает Феликс и, услышав, что музыка заиграла, снова направляется к бассейну, позже спускаясь с лестницы. Хенджин, оставаясь на месте, почему-то не спешит уходить. Он чувствует, что прежняя тревожность начинает настигать вновь, чувствует стыд перед ребёнком и не понимает, как справляться с этим. Обычно, даже самые глупые поступки он мог объяснить рационально, мог обсудить этот сам с собой, прийти к какому-то выводу или решению, и после ― успокоиться. Но сейчас, если он не может выполнить даже первого пункта из этого «списка», как можно говорить об остальных действиях? Рационального объяснения найти не может, значит, именно на этом моменте и впадает в ступор. Он понимает, что сейчас не время и не место для всплеска эмоций или, наоборот, для погружения в себя, отчего вновь «съедает» эти эмоции, стараясь перекрыть их мыслями о делах, о хорошей погоде и о любимых картинах, ждущих его в холле. ― И снова здравствуй, моё творение. Стоя в холле и даже не закрывая за собой дверь, мужчина, улыбаясь как-то по-родному, медленно проходит вглубь комнаты, осматривая каждую картину. Вот здесь хорошо, здесь безопасно, не грузно и тепло. Пусть масляные краски перебивают прозрачные слёзы, пусть деревянные рамки оглаживают бархатную кожу, и пусть души картин смотрят на хозяина, забирая его переживания себе. ― И снова здравствуй… Вторит уже шёпотом, медленно опускаясь на колени и осторожно беря первое детище, обтянутое плёнкой. Звучало так, словно здоровается он с одной картиной, но нет, это совсем не так: все его картины звались одним словом: «творение», ― отчего и сейчас он здоровался именно с творением, отчего и сейчас он осматривал каждую картину. Осторожно сняв три слоя прозрачной плёнки, Хенджин берёт картину в обе руки и улыбается ещё шире. «Родные неидеально ровные и неидеально чистые бокалы». Хенджин не мог сказать точно, в каком стиле он рисует. Вероятно, иногда он всё же подмечал схожесть с импрессионизмом, но заметив, что не все его картины подходят под этот стиль, понял, что своему искусству он не будет давать никаких названий. «Создаю, как создаётся. Что за стиль? Их собственный. Как они себя назовут, так и будут называться», ― всегда отвечал Хенджин другим людям на их вопросы о стиле художника. И самым забавным всегда оставалось то, что Хенджин ведь знал: картины не могут говорить. Возможно, умеют, возможно, даже на нескольких языках, но пока он не нарисует им рот, ничего сказать они не смогут. Именно поэтому Хенджин никогда не рисовал людей. Это были бы главные свидетели происходящего в его жизни, они разделяли бы с ним радость и горе, а Хенджину такого не надо: забрали бы ведь часть эмоций своими комментариями, оставив мистера Хвана с пустотой внутри. Рассматривая одну из своих любимых картин, мужчина радуется: он улыбается, он чувствует, слышит и дышит. Нельзя сыпать землю в посуду, а Хенджин насыпал её в бокалы, а те стали неровными и мягкими, ростки ремонтантных роз так и не выросли, хотя должны были, ведь на кисти иногда были капли воды. Но, вероятно, им просто не хватило, вот они и остались увядшими в этих самых бокалах, создавая некий драматизм. ― Будете жить в моей комнате, ― говорит он бокалам, понимая, что сам отпить из них не сможет, но зато они смогут принять в себя его слёзы, ведь земля насыпана лишь наполовину. Для слёз место точно есть. Осторожно встав на ноги, стараясь не зацепить остальных «детей», мистер Хван несёт бокалы в свою комнату и после, найдя старый гвоздь около шкафа, над столом и напротив кровати, вешает творение туда, после отходя и складывая руки на груди. «Вы подружитесь», ― думается ему, а после Хенджин улыбается, поджимая губы, ведь эмоции счастья и уединения начинают захлёстывать с головой. Желая уже направиться обратно, чтобы снять плёнку с остальных детей, Хенджин решает подойди к зеркалу и посмотреть на свой внешний вид: вдруг, что-то испортилось или где-то торчит. Он не любил включать свет днём, потому что для такого есть солнечный свет, но даже сейчас дети жёлтой звезды не помогли ему в том, чтобы достаточно хорошо рассмотреть своё отражение, ведь теперь мешали шторы, которые Хенджин опрометчиво забыл открыть ещё утром. Точнее, не так, одну часть он всё же отодвинул, но о второй вот позабыл, которая как раз сейчас и мешала ему, не показывая чёткое отображение в зеркале. Подойдя к окну и только схватившись за ткань, Хенджин ненароком опускает взгляд вниз, на окно, и снова замирает. Опять, снова, в очередной раз, заново. Он, вероятно, знал и помнил, куда выходит это окно, но из-за всех эмоций и лишних мыслей позабыл, отчего теперь он стоит, опершись о подоконник, смотрит вниз и снова видит Феликса, ходящего по бассейну. И Феликс всё ещё полуобнажён: его плечи ― загорелые и подкачанные; волосы липнут к стройной шее, спина неширокая, но и не худощавая, талия узкая, и всё это подправлено несильно выделяющимися мышцами. «Зачем?», ― спрашивает у себя мысленно. И ведь сейчас он понимает, что делает: снова смотрит на ребёнка, не находя логики в своих действиях. Он просто красивый? Возможно, но зачем осматривать каждый сантиметр? Его тело красиво? Тоже возможно, но почему же тогда внутри горит не художественная жилка, вечно высматривающая эстетику и красоту, а… Там горит что-то другое. «Идиот», ― снова говорит себе, ведь понимает, что не нужно. Нельзя так смотреть, нельзя рассматривать и нельзя подглядывать. Он ребёнок, и Хенджин это понимает, он ребёнок, и Хенджина это пугает. Так и не распахнув штору, мужчина, тяжело дыша, опускает напуганный взгляд на подоконник и медленно убирает руку с ткани. Уже не нужно никакое зеркало, уже и на вид собственный плевать, уже… На всё плевать. Он ведь только со всем разобрался, только решил отложить все раздумья на потом, только успокоился и мысленно продолжил смотреть на Феликса так, как смотрел обычно. Что произошло? В какой момент оно снова схватило за лицо и повернуло его голову в сторону мальчишки? И сейчас он в доме, сейчас может поэмоционировать или посидеть в молчании и подумать, но нет, не может. Процесс имеет риск затянуться, а Феликс должен скоро закончить. Картины ждут на первом этаже, их бросать нельзя. Сейчас у него нет покоя и одиночества, сейчас просто не время и не место. И снова собирая все силы в кулак, он тяжело вздыхает, проглатывает мысли, затыкает голос в голове и уже буквально заставляет себя начать думать о чём-то другом. Он не хочет, но ему нужно, он не может, но ему снова нужно. Медленно спустившись по лестнице, мужчина смотрит безжизненным взглядом в сторону кухни и решает, что стоит сварить кофе, а после ― пойти покурить. Нужно заполнять голову чем-то другим: сколько зёрен насыпать, сколько варить, как часто стряхивать пепел и когда очистить саму пепельницу. С момента, когда он ходил к Феликсу, прошёл примерно час или немного меньше, вероятнее всего, мальчишка должен уже заканчивать свою работу, поэтому сейчас, доварив кофе, всё же стоит отложить сигареты, ведь нужно направиться к нему, чтобы хотя бы узнать, что там да как. ― Оу, мистер Хван. И только выйдя на крыльцо, прямо перед порогом мужчина встречает Феликса, отчего сначала застывает, просто смотря на него, но после, понимая, что этот ступор снова может напугать мальчишку, дёргает уголками губ, ставит кофе на столик и спускается с порога. ― Ты закончил? ― Да-да, сейчас занесу все вещи, можете пока что пойти посмотреть, ― отвечает с улыбкой и, дождавшись, пока мистер Хван отойдёт в сторону, косвенно разрешая войти в дом, забегает внутрь. Посмотрев на закрытую дверь, Хенджин поджимает губы и после всё же направляется на задний двор, подходя к бассейну. «Молодец», ― даёт мысленную оценку, ведь бассейн и правда выглядит просто чудесно. Феликс действительно молодец, а вот Хенджин… А вот Хенджину стыдно. ― Ну как вам? ― слышит у себя за спиной, а после видит, что мальчишка становится рядом. ― Мне очень нравится, спасибо, ― к счастью, здесь лгать не приходится. ― Ты очень постарался, правда, спасибо тебе большое, Феликс, ― улыбается, смотря на юношу. ― Да не стоит так сильно благодарить, ― смеётся Ли-младший. ― Мне даже неловко как-то… ― продолжая улыбаться, смотрит на мистера Хвана и после переводит взгляд на бассейн. ― В общем, да, я всё почистил, отнёс всё на место и также, свернув чехлы для шезлонгов, положил их в тот ящик. ― В ящик? ― вскидывает брови. ― Обычно миссис Ким клала эти чехлы вон в тот ящик, ― указывает на небольшую деревянную коробку, стоящую около забора, где сверху находились перчатки и заглушки. ― А, хорошо, буду знать, спасибо, ― задумчиво кивает Хенджин. ― Что ж… ― поворачивается к Феликсу, поджимая губы и складывая руки на груди. ― Я обещал показать тебе картины. ― Да, ― неловко улыбается мальчишка. ― Я там… Ну, когда я зашёл в дом, увидел… ― А, верно, их привезли утром, я ещё не успел ничего распаковать. И честно, Феликс на секунду испугался, что мистер Хван перенесёт их встречу. И испуг скорее не в том, что ему не «заплатят» за работу, а в том, что сегодня он не сможет побыть с мистером Хваном вместе. Сегодня он был в его дворе, но не рядом, а хочется именно сесть поближе, послушать его голос, сказать что-то своё и посмотреть в глаза, которые будут смотреть в ответ. Но и Феликс не настолько смелый, чтобы спрашивать или говорить о подобном открыто, поэтому, опустив взгляд, мальчишка просто ждёт очередной фразы от мистера Хвана, которая либо спасёт его подростковое сердце, либо поставит на нём маленькую трещинку. ― Мне стоит немного посидеть с ними, разобрать, ― и Феликс уже чувствует накатывающую волну разочарования. ― Поэтому давай сделаем так: сейчас ты идёшь домой, кушаешь, переодеваешься, а уже потом прибегаешь ко мне. И он не понимает, что слышит. Мистер Хван… Он не отказал? Он… Он нашёл даже более удобный вариант для их встречи? Он ведь мог ни о чём не просить, мог не предлагать, мог просто отказать, либо же ― запустить Феликса в дом, показать нераспакованные картины, проводить его домой под каким-нибудь предлогом и показать лишь через время. Но он так не сделал. Он поступил удобно для них двоих и даже позаботился о Феликсе. Медленно подняв голову, мальчишка молча смотрит на мужчину, и… Кажется, он никогда и ни накого так не смотрел. Это была благодарность? Восхищение? Удивление? Или совсем иная эмоция и иное чувство, о которых Феликс начинает задумываться, но не так часто и не так открыто даже для самого себя? ― П-правда?.. ― спрашивает аккуратно, боится спугнуть. ― Ну конечно, ― усмехается мужчина. ― Я же обещал. А вот мамины друзья никогда не сдерживали обещаний. Особенно мужчины. ― Да и тем более: возможно, ты даже сможешь мне помочь, ― дёргает уголками губ. ― Помочь? Как? ― и Феликсу стало совершенно плевать, что он проработал весь день в бассейне, что его руки и ноги болят, а спина почти ничего не чувствует. Если мистер Хван снова предлагает побыть с ним рядом, пусть и путём помощи, он снова согласится. ― Пока тебя не будет, я начну распаковывать картины, и уверен: к твоему приходу не успею, ― так что, если ты не против, как только ты придёшь, мы возьмёмся за это дело вместе, и ты как раз сможешь посмотреть картины, ― снова ласково улыбается, а внутри Феликса распускаются те самые еловые бутоны ремонтантных роз, коими пахло в доме. ― Ох, да-да! Конечно! ― и он даже не думал об отказе, даже не думал о том, чтобы осмыслить предложение. ― Я… Я сейчас… Я… Я скоро вернусь, мистер Хван, ― начинает медленно отходить от мужчины, но взгляда не отводит. ― Я сейчас быстро переоденусь и прибегу! ― уже заворачивает за дом, но не может не смотреть. ― Не забудь покушать. ― Конечно! Всё сделаю! Я скоро, мистер Хван! И всё же отводит взгляд и срывается с места, чуть ли не поскальзываясь, убегая домой и принимаясь собираться. Хенджин, вздохнув, остаётся на месте, смотря в сторону, где секундой ранее стоял Феликс. Что он делает? Правильно ли поступает? По сути, ничего плохого он сейчас не сделал. Он обещал показать картины ― он сдержит обещание. Сможет показать даже больше, чем планировал, ― и это ещё лучше. И вот вроде ничего не случилось, вроде поступок и решение хорошие, да вот только предыдущий поступок самого мистера Хвана всё портит. Пусть он сам в себе ещё не разобрался, да что уж говорить: он и не начинал разбираться, ― но, вероятнее всего, уже где-то в глубине души понимал, за что себя корит, и почему сейчас чувствует себя так отвратительно. Он видит, что Феликс расположен к нему, значит, мальчишке интересно, значит, Хенджин произвёл хорошее впечатление. К самому Феликсу у него нет претензий, он даже лучше, чем некоторые подростки, не к чему ведь тут цепляться. И теперь, исходя из этого, если бы сейчас Хенджин прекратил их общение и взаимодействие, это показалось бы очень странным. Да и важно даже не это, ― он бы обидел ребёнка. А зная, как работает мозг подростков, Хенджин понимает, что, вероятнее всего, Феликс начал бы винить в этом себя. Сам бы, правда, не понимал в чём, но точно винил бы, ведь без причин люди не уходят, ведь мистер Хван ничего плохого ему не сделал, значит, будет виноват сам Феликс. И именно поэтому сейчас Хенджин, не нарушая своего обещания, не срывает их встречу. Это проблема только самого Хенджина, тащить Феликса сюда незачем, так что пусть проводит время с этим мальчишкой как обычно, а потом, поздно ночью и в своей комнате, очень хорошо подумает над своим поведением. Ещё раз вздохнув, мужчина всё же сдвигается с места, направляется в дом, сразу же включает граммофон и присаживается на колени около картин, утопая в мелодии и кропотливом деле, стараясь не думать ни о чём произошедшем.

***

Феликс, только забежав в дом, на всех порах летит к себе в комнату и, даже не успев закрыть дверь, начинает быстро стаскивать с себя одежду. Забежав в ванную комнату в одном белье и с грязными вещами в руках, юноша наспех заталкивает всё в корзину для белья, после раздевается до конца и забегает в душевую кабинку, сразу же включая воду и вставая под поток. Вода пошла холодная, он дёрнулся, но уклоняться не стал, время же потратит, пока будет ждать хотя бы тёплой температуры. Буквально через несколько минут, выскочив уже в чистом белье, мальчишка наспех расчёсывает мокрые волосы, решая посушить и уложить их, как только оденется, и подбегает к шкафу. ― Сегодня мистер Хван выглядит очень красиво… ― шепчет сам себе, оглядывая гардероб. ― Я тоже должен быть красивым, ― добавляет в конце. Перемещая вешалки одну за другой, юноша уже успевает расстроиться из-за скупости выбора в одежде, но как только замечает классические шорты кремового цвета, чувствует, как внутри что-то загорается от счастья. Он сам не знает, как хочет одеться, но эти шорты дали небольшую идею для будущего образа, отчего Феликс успокаивается, ведь теперь он не будет ещё сильнее затягивать со временем. Благо, вся его одежда висела на вешалках, так что на глажку он тоже время не потратит. Быстро надев белую рубашку с длинным рукавом, заправив ту в шорты и надев сверху тонкий вязаный жилет мятного цвета, качество ткани которого скорее для красоты, нежели для спасения от ветра, он садится на кровать и принимается заниматься своими волосами. Через минут десять Феликс быстро спускается на первый этаж. Его волосы уже лежат красиво, и одежда сидит хорошо, никак его не стесняя, и мальчишка уже бежит к выходу, желая обуться, но резко останавливается, вспоминая, что мистер Хван просил его покушать. По сути, Феликс ведь может и не есть, а мужчине сказать иное, но даже в этом случае ему не хотелось лгать мистеру Хвану. Подбежав к холодильнику и найдя там яблоко, Ли-младший быстро кушает то, после моет руки и убегает в прихожую, начиная надевать конверсы. Яблоко ― не та еда, которую имел в виду мистер Хван, но у Феликса уже просто нет времени, и тем более таким образом он точно не солжёт старшему. И вот теперь, спустя пять минут, юноша стоит уже около чужой входной двери и глубоко вздыхает, не решаясь постучать. Ему хочется увидеть мистера Хвана, хочется поговорить и побыть рядом, но лёгкий мандраж и паника сейчас останавливают мальчишку, словно прося немного замедлиться и успокоиться. Слушает он их только наполовину, ведь, когда чувствует, что его немного попустило, но не прям чтобы до конца; решает постучать, затем сразу же отходя на шаг назад. Не хватало, чтобы его ещё дверью стукнули. ― Ох, здравствуй ещё раз, ― дверь открывается меньше, чем через минуту, и к нему снова выходит красивый мистер Хван. ― Да, здравствуйте, ― улыбается Ли-младший, слегка кланяясь. ― Проходи. И как только Феликс проходит внутрь, снимает обувь и надевает предложенные мистером Хваном тапочки белого цвета, снова оглядывает дом и понимает, что этот дом теперь точно не принадлежит миссис Ким. Он словно принял атмосферу и порядок мистера Хвана, отчего теперь у Феликса перехватывает дыхание. Вечер уже наступил, поэтому, соответственно, многие люди включили свет в своих домах, что сделал и мистер Хван. И сейчас Феликс почувствовал невероятный уют и комфорт: желтоватый свет, идущий от старых лампочек, сейчас освещал холл, придавая ему немного мрачную королевскую атмосферу; слева от себя он видит граммофон миссис Ким, а также слышит негромко играющую классическую музыку, что расслабляла ещё сильнее; и перед собой, прямо посреди холла, видит множество картин, лежащих или стоящих на полу, диване, камине и на столике. Он чувствовал себя героем, находящимся в сказочном замке, а ещё большей сказочности придавал невероятный принц, стоящий справа от него и вежливо приглашающий пройти к картинам. Никогда к Феликсу не относились так хорошо, уважительно и нежно, никогда Феликс не ощущал себя настолько «слабым», восхищённым и поражённым. Всё это подарил мистер Хван, и Феликс уверен: никто другой никогда и ни при каких обстоятельствах сделать точно так же и подарить таких же эмоций не сможет. ― Можешь… ― слышит справа от себя уже полюбившийся голос. ― Чёрт… ― повернув голову, видит, что мистер Хван о чём-то переживает, бегая взглядом по полу и закусывая нижнюю губу. ― Всё в порядке? ― Да-да, просто… Просто до этого я сидел на полу, разбираясь с картинами, и сейчас хотел предложить тебе присесть куда-то, но… ― поднимает взгляд, осматривая пространство и понимая, что все места, куда мальчишке можно присесть, заняты. ― Я сейчас принесу стул. ― Подождите. И Феликс сам не понимает, как перехватывает запястье мистера Хвана, тем самым останавливая его. Он сделал это машинально, но сейчас, видя, что мужчина смотрит на него, чувствуя нежную кожу под пальцами, понимает, что сглупил. Это было необдуманно, рефлекторно, но это не оправдание. Есть люди, которым неприятны прикосновения других, есть люди, которые желают, чтобы у них сначала спросили о том, чтобы прикоснуться к ним, а есть люди, которые не придают особого значения подобным прикосновениям, особенно таким, как произошло сейчас. Но Феликс не знает мистера Хвана, не знает, какой он тип людей, отчего и чувствует небольшой страх и неловкость, потому что не знает, какая реакция может последовать за его действием. ― Простите… ― медленно убирая руку, опускает голову. ― Я… Я случайно. Просто вы буквально сорвались с места, а я хотел сказать, что стул не нужен, я могу посидеть на полу вместе с вами. Простите, это… Это было рефлекторно, ― бурчит себе под нос, не поднимая взгляда. Пусть это и было неким оправданием, но Феликсу уже плевать, нужно было сказать хоть что-нибудь. ― Всё… Всё хорошо, не беспокойся. И мистер Хван оказался именно тем типажом людей, которых нужно предупредить о прикосновении. Либо же, если вы близкий человек, можете касаться его, но не так часто и совсем ненадолго, потому что, пусть и не сжимаете, пусть не держите насильно, пусть даже ваша рука лежит на его плече ― вы начинаете душить его этим прикосновением. Как в разговорах, так и в прикосновениях Хенджин всегда оставлял людей наполовину голодными, чтобы не перенасыщались, чтобы желали прикоснуться или поговорить ещё раз. Но именно сейчас он не стал говорить этого Феликсу. Мужчина не глупый, сам же понимает, что мальчишка действительно сделал это не нарочно и уж точно не желал ничего плохого, а принципы Хенджина могут немного потесниться и войти в чужое положение. Плюсом ко всему: он всё ещё чувствовал перед Феликсом некую вину, так что ругать его уж точно не собирался. ― Правда, всё в порядке, можешь не переживать, ― говорит более оживлённо и даже улыбается. Сам же знает: это успокаивает людей. ― Посмотри на меня, пожалуйста. Феликс впервые слышит такую ласковую просьбу и особенно такие слова от мистера Хвана, отчего чувствует, как внутри что-то на секунду сжимается, а кожа шеи покрывается мурашками. Медленно подняв голову, он видит его улыбку, видит доброту в глазах и успокаивается. Мистер Хван не злится, мистер Хван очень хороший. ― Всё правда хорошо, Феликс, ― уже усмехается мужчина. ― Нашёл, из-за чего переживать. ― Но я просто… ― Феликс, ― перебивает его. ― Хватит, ― звучит вроде и грубо, но интонация и тон не меняются, значит, точно не злится. ― Да и тем более: куда ты собрался садиться в светлой одежде? От картин тут пыли много пришло, так ещё и окна были весь день открыты, ― начинает рассуждать мужчина, осматривая комнату. ― Ладно я: уже весь день ходил в этой одежде, много дел переделал, успел даже испачкать, ― но вот твои вещи жалко. ― Оу, вам не стоит беспокоиться об этом, ― спешит переубедить старшего. ― Я просто могу сесть на колени, мои шорты задерутся и не будут касаться половиц. ― А носки? Они у тебя длинные, коснутся же. ― Ну за носки точно не переживайте, ― усмехается мальчишка. ― Поверьте, иногда они бывали и не в таком положении. ― Улыбается шире, вспоминая, как однажды бежал домой в дождь, прыгая по всем лужам, тем самым пачкая такие же длинные белые носки. ― Ты уверен? ― смотрит скептически. ― Да-да, ― смотрит с улыбкой. ― Ну хорошо, тогда пройдём. Хенджин первым двигается с места и, присаживаясь на пол в позе лотоса, указывает, куда может присесть Феликс. И, на самом деле, этот вечер чувствовался и выглядел невероятно уютно: мужчина и юноша сидят посреди комнаты на полу, недалеко от них играет классика, за окном уже стрекочут сверчки, свет луны пробирается через окно, а сами хозяин с гостем перебирают картины, распаковывая и разглядывая каждую. И это казалось таким тёплым, романтичным и даже каким-то родным. Мальчишка разглядывал картины мистера Хвана, иногда спрашивая о некоторых деталях и после слушая интересную историю о том, как и в каком городе она создавалась. Он чувствовал невероятную безопасность и покой, чувствовал, что мистер Хван очень уютный и приятный человек, который принесёт только счастье и комфорт в его жизнь. Когда Феликс шутил, а мистер Хван улыбался или даже смеялся, юноша чувствовал себя самым счастливым на свете, потому что не каждый смеётся с твоих шуток, так ещё и искренне. Когда у Феликса возникали вопросы, мистер Хван всегда на них отвечал, не скупясь на описания и рассуждения. Он видел, слышал и чувствовал, что мужчине интересно с ним, он никогда не думал, что и ему станет настолько интересно с кем-то другим. И ведь Хенджин пусть чувствовал не то же самое, точнее: не так ярко и размашисто, ― но он всё равно понимал, что человек ему не противен. Это может звучать странно и грубо, но так оно и есть. Пусть другие люди чаще всего голодны Хенджином, но именно он, наоборот, всегда перенасыщается ими, пусть они и проводят одинаковое количество времени вместе. У него никогда не было человека, про которого он мог бы подумать: «Я не хочу отпускать тебя, будь со мной всегда, ты мне не надоедаешь, и я очень голоден тобой, пусть ты и говоришь без остановки». Никогда. Никогда у него не было такого человека. Но теперь… Хенджин впервые чувствует, что начинает голодать. Феликс говорит так много, он громко смеётся, он задаёт слишком много вопросов, но Хенджин впервые чувствует, что это не надоедает. Пусть Феликс много говорит, но Хенджин чувствует, что впервые с ним говорит чьё-то сердце, отчего и понимает: он не устал. У Феликса хороший словарный запас, смешные шутки, необычные вопросы и интересные истории из жизни. Хенджин очень удивлён, что встретил такого человека, и Хенджин очень удивлён, что сам он ещё не «наелся». ― Знаете, ― снова начинает Феликс, и снова Хенджин не вздыхает тяжело, хотя с другим человеком давно бы вздохнул. ― Мне очень нравится ваш стиль рисования пейзажей. ― Извини? ― поднимает голову на мальчишку, останавливаясь в распаковке очередной картины. ― Ну, ваши пейзажи, ― держа в руках картину, Феликс поднимает её и поворачивает к мистеру Хвану. ― Они не такие, как все, скажем так, ― усмехается своей же глупой фразе. ― Я привык, что обычно пейзажи красочны, сказочны и даже волшебны. Там есть яркое-яркое солнце, ещё более яркие цветастые поля, большие деревья, смешные животные или насекомые, и всё это всегда выполнено чуть ли не неоновыми цветами, от которых даже щуриться приходится. Настолько всё ярко, ― смеётся мальчишка. ― Но нет, я не говорю, что это плохо, просто сейчас, сравнивая их с вашей работой, я понимаю, что те картины действительно очень яркие, хотя до этого мне так не казалось. ― А что… Что не так с моими картинами? Точнее, пейзажами? ― спрашивает очень задумчиво и заинтересованно Хенджин, откладывая запакованную картину в сторону и обращая всё своё внимание на мальчишку. Ему не были неприятны его комментарии, наоборот, в нём загорелся интерес к чужим пока что не особо понятным рассуждениям. ― Нет-нет, с ними всё в порядке, ― спешит исправить Хенджина Феликс, ― Просто они… ― рассматривает картину, лежащую в его руках. ― С ними хочется говорить. И Хенджин просто замирает, смотря на Феликса и не понимая, как реагировать. Впервые он слышит подобное о своём творчестве и впервые он чувствует: «Это то, что я желал услышать всю жизнь». Обычно ему говорят: «Очень красиво, Хенджин!»; «Очень красочно!»; «Ты такой молодец, картина прекрасна», ― и так далее. Он не против таких комментариев, ему приятны подобные комплименты, но, как бы грубо это не звучало, ― это клишировано. Клишированные комплименты для творчества всегда делятся на два варианта: либо человек не может сказать своё мнение иначе, не имея достаточного словарного запаса или не понимая, как выразить свои чувства, отчего пользуется общепринятыми комплиментами, уже прижившимися к творчеству, либо человек делает это ради приличия, ведь уж лучше сказать хоть что-то, чем промолчать или сказать что-то неприятное. Но… «С ними хочется говорить»? Это впервые звучит так обдуманно и искренне. Ему не нужны комментарии насчёт самой «обёртки», то есть: самого рисунка, ― он желает слышать чувства людей, приходящие к ним после взгляда на его творчество. Хенджину никогда не говорили подобного, вот он, спустя годы, и решил, что чувств картины не вызывают. Он не расстроился, но просто перестал верить в то, что его полотна находятся в чужих домах не только ради красивой картинки. Но теперь, спустя столько лет, Хенджин слышит то, к чему уже потерял надежду, и… Ему хочется плакать. Просто кричать и плакать, смеясь и улыбаясь. Он чувствует, как сердце начинает биться сильнее, чувствует дрожь в пальцах, жар в ушах и счастье в душе. Многие бы посчитали, что, чувствуя подобное, один человек начинает влюбляться в другого, ведь он дал что-то новое, дал, когда его не просили и когда не говорили, дал то, о чём мечтали всю жизнь, но… Нет. Хенджин действительно чувствует себя очень счастливым, потому что о его картине сказали что-то чувственное и живое. Но он не влюблён в Феликса, он благодарен Феликсу, он восхищён, поражён и в невероятном восторге от него. Эти чувства намного сильнее, крепче и правдивее, чем какая-то глупая любовь, в которой нет ни правды, ни даже чувств. Любовь привыкли романтизировать и придавать ей огромное значение. Но вы попробуйте почувствовать восторг, восхищение и настоящее счастье, смотря на человека; попробуйте не плевать на эти чувства, уделите им особое внимание, и вы поймёте, что, по сравнению с ними, любовь не значит абсолютно ничего. Вы можете бесконечно любить, даже не чувствуя, но когда вы почувствуете, не любя, ― вот тогда вы точно сойдёте с ума. И вы будете счастливы чувствовать это сумасшествие, потому что ничто не принесёт вам таких эмоций, как оно, и как человек, который его подарил. ― Мистер Хван? Вырывает его из мыслей Феликс, и Хенджин, словно очнувшись, вновь смотрит на мальчишку, но понимает, что теперь он смотрит на него как-то иначе. Он чувствует это «иначе». ― Мой комментарий был глуп?.. Вы так резко остановились в своём деле и даже замерли, уходя в себя… ― усмехается неловко, поджимая губы. Сейчас не он чувствует себя глупцом, сказав подобное, но всё же решает спросить. ― Это самое живое, что я когда-либо слышал, ― чуть ли не шепчет Хенджин, смотря Феликсу прямо в глаза, и Феликс понимает, что уж лучше бы он оказался глупцом, чем… Чем влюблённым глупцом. Вероятно, последней каплей до влюблённости в мистера Хвана оставался именно такой взгляд и именно такая восхищённая и очень чувственная интонация. И Хенджин сделал это, и Феликс влюбился.