Нежная роза

В гулком пространстве лестницы зависла тяжелая тишина. От улыбки уже болели мышцы, а руки дрожали. Напряжение нарастало, с каждой секундой становясь все сильнее и сильнее, я не выдерживаю и разжимаю руку. Нож с глухим стуком падает на кафельную крошку, аккурат между мной и Крис, создавая ощущение черты, проведённой между нами. Крис молчит, молчит долго и напряжённо. Вот она медленно наклоняется, подбирая пластиковый нож с выдвинутым лезвием. От кафельной пыли оно стало еще более белесым и грязным. Крис проводит пальцем по черному бегунку, выдвигая лезвие и задвигая его обратно с характерным звуком, который гулким эхом разносится по всей лестнице. Я с трудом сглатываю тяжелый ком в горле, но продолжаю стоять. Атмосфера становится невыносимо тяжелой, хочется начать кричать, плакать, петь, да что угодно, лишь бы не эта гнетущая тишина да звук бегунка врезающийся в раскалённые нервы. Крис отходит от меня, и я уже думаю уйти, наплевав на довольно дешевый нож, но она кидает мне в спину резкое: —Ждать Ну как собаке цепной, ей Богу. Ну что ж, ждать так ждать, мы люди подневольные.. Спустя пару минут поиска чего то наверное важного в рюкзаке, Крис возвращается. Возвращается она с пачкой влажных салфеток, судя по упаковке с ароматом ромашки, подходят для снятия макияжа и детей от трех лет.. Да какая к черту разница! Что она будет делать? Может сразу убьет? Да, так было ты определённо лучше, это бы решило очень много проблем. Но кто будет убивать человека таким хрупким ножом? Его лезвие можно двумя пальцами переломить! Паника, в самый неподходящий момент накатывает на меня удушливой волной. Между тем Крис спокойно открывает пачку салфеток, и достает одну. Аккуратно закрыв упаковку, и положив ее на пол, она выдвигает лезвие до упора, и начинает медленно протирать его, смывая белесый налет и кафельную пыль. —Пойдем сядем Она кивает на ступени лестницы и, продолжая водить салфеткой по металлу, идет к ним. Я послушно иду за ней. Паника уже сменилась сладким ожиданием чего то неизвестного, руки перестают потеть, остается лишь мелкая дрожь, да горящее тело. Сажусь на жесткий бетон. Брюки будут в бетонной пыли, нужно будет сразу закинуть их в стирку, как приду. Крис начинает улыбаться, растягивая пухлые губы покрытые сетью трещин. А вот это уже не хорошо. Хихикать как сумасшедшей дозволено только мне, да и то, только по праздникам. Наконец она прекращает протирать нож, и отбрасывает серую, измученную салфетку в сторону. —Дай руку. Левую. Я послушно протягиваю ей руку, предварительно засучив рукав серой рубашки. Она проводит смуглыми пальцами по коже запястья, настолько нежно, будто гладит кота. Я смотрю в ее карие глаза, в которых сейчас бушует буря эмоций. Блики, так странно сочетающиеся с абсолютно потухшим взглядом, сейчас больше напоминали следы больного азарта. Берет влажную салфетку, протирает руку. Трет долго, будто хочет полностью стереть кожу. Потом достаёт нож, выдвигая лезвие до золотой середины, что бы оно не выгибалось от каждого движения, но и при том что бы было удобно им резать, и перехватывает корпус поудобнее. Плотно фиксирует мою руку своей и погружает металл в кожу. Входит, как в масло. Боль не сразу доходит до меня, первую секунду я просто наблюдаю, как она рисует на моей бледной коже длинный, глубокий порез, из которого медленно вылезают маленькие алые капельки. Больно. Все таки больно, но это чувство отрезвляет, особенно после той нервной каши, которая была несколько минут назад. Боль даёт мне почувствовать себя живой, выбить из этого тела хотя какие то чувства. Больно. Резким движением Крис отбрасывает нож в сторону, и долго смотрит на свою работу, будто художник на свою картину. В ее карих глазах становится все больше больного азарта. Она сжимает руку, от чего из раны выходит еще больше алых капелек, и любуется результатом. Я закрываю рот рукой, что бы не издать не звука , кажется хоть один неверный шорох и все развалится на части. Почему то, сейчас было невероятно хорошо, несмотря на пульсирующую боль в запястье, будто наши души слились воедино. Она наклоняется ближе ко мне и целует руку, которую я плотно прижала ко рту. Целует долго, оставляя маленький укус на пальце, и сразу же отстраняется, резко вставая с лестницы, направляясь к нашим рюкзакам. Из довольно большого рюкзака она достает бинт, и с невозмутимым видом идет ко мне. —Скажи мне правду, ты готовишься к нападению чупакабр, или что? Голос опять сорвался, чувствительный какой. Она вопросительно поднимает брови, доставая из рюкзака еще ножницы. —Не, ну как еще мне объяснить что в твоей сумке есть ВСЕ. Бинты, пластыри, клей, ножницы, портрет Меладзе в натуральную величину! —Я случайно, честно Она вдруг заливается громким, заразительным, смехом, от чего становится смешно и мне. От смеха болит пресс, и становится трудно дышать, я падаю на спину, полностью ложась на ступеньки, а Крис сползает по стене. Смех гулким эхом отражается от высокого потока, пастельных стен и желто зелёного стекла, гремя набатом, такой маленький смех в таком большом пространстве бешенно бился о все углы. Вся нервозность происходящего уходит с этим смехом. Британские учёные наверное уже повесились в истерике.

***

Мы сидим на ступеньках, и я снова пинаю камушки от кафеля, но уже не попадаю в стекло. Они просто смешиваются с кафельной пылью на полу и все, так даже не интересно... Крис аккуратно перебинтовала мне руку, даже не видно капелек крови. Она резко поворачивается ко мне, горячее дыхание бьётся в кожу —Знаешь.. А я ведь тяжело больна. Да, возможно мне даже придется лечь в больницу... Не знаю. Я не приду. Месяц? Или может быть два? Не знаю. Ее голос дрожит, будто она сейчас заплачет, глаза потемнели практически до чистого черного цвета. —Если ты умрёшь, я похороню тебя в гроб с хэллоу Китти, знай это. Она улыбается, как то болезненно, будто через силу —Хорошо, я запомнила. А, еще. Она кидает мне маленькую бумажку с именем. —Я в вк, может спишемся. Она встает и уходит, громко хлопая пластиковой дверью. Так странно.. Было тепло и так хорошо.. А сейчас лишь пустая тишина да тупая боль. Бесит.