Дикий огонь, призрачный дождь

Люцифер замерзал изнутри. В его случае каждый визит в Ад был именно этим — проверкой, сколько времени он протянет, не задохнувшись от ощущения льда в груди и желудке. Вокруг него полыхал нескончаемый огонь, чадили костры, в которых мучились грешники, воздух обращался прозрачным мутным маревом, сушащим глотку, как в пустыне — а его пробирало насквозь холодом темнейших пропастей Ада. Данте, сукин сын, ненамного ошибся в описании самых жутких инфернальных глубин, которые вспоминались наследнику Сатаны по тысячам тысяч наказаний с детства. Он шел к очередному, выпрямив спину, как привык. Адские тюрьмы были местом отчаяния и боли. Здесь не пугали, не мучили открыто. Здесь проверяли грех на тяжесть, одновременно наблюдая за самим грешником и пересчитывая его поступки при жизни. И пока это происходило, душа успевала сама себя истерзать в ожидании казни как избавления… чтобы с приходом палачей узнать, что страдания станут удесятеренными и вечными. Крови здесь почти не было, многие из заключенных давно потеряли желание откликаться на действительность — оставить тут Непризнанную на время разговора с отцом казалось единственной нормальной идеей. Хотя к ней тянули скелетообразные руки отовсюду. Люцифер отбил самую наглую лапу, цапнувшую несколько почти черных перьев с темным бирюзовым отливом — Нора вздрогнула и прикусила губу, но не издала ни звука. Заговорила Непризнанная только после требования зайти в свободную камеру. Твердо спросила, зачем это, и отсекла, что не станет. Не тратя время на препирательства, Люцифер ее буквально занес: сомкнул руки на талии — кончики его пальцев почти встретились — и просто поставил за решетку, как статуэтку. Непризнанная потерялась лишь на миг от касания, как ей это было присуще, но мгновенно попыталась ухватить демона за запястье. Не стервозной царапающейся хваткой, а взволнованным, скользящим хватом. — Люцифер, — торопливо шепнула она, как будто не смогла заговорить в полный голос, — ты пойдешь туда один? Ты ведь сказал… Он не лгал о том, что на аудиенцию вызывали их обоих, но Непризнанную он туда просто не пустит. Отец не оставит от нее даже пепла. — Будь здесь и ни к чему не прикасайся, — с нажимом ответил Люцифер. Помедлив, он обвел глазами соседние камеры и добавил рокота в голос. — Тебя никто не посмеет тронуть. Еще секунда — и он закрыл Непризнанную за решеткой, уверенный в своем решении. Спасибо ему никто не скажет, но он хотя бы поступил так, как считал нужным. Глаза Норы, единственные всполохи голубого неба среди подземных адских чертогов, смотрели смятенно и обеспокоенно. Люцифер не стал бы ничего объяснять даже под угрозой Небытия. То, чего не понимаешь, не объяснить. — Я скоро вернусь. Нора прильнула к решетке, не сжимая лихорадочно прутья, лишь едва касаясь темных ржавых шипов, способных легко распороть тонкую кожу. Она хотела что-то сказать, но не решилась, а ее взгляд Люцифер спиной чувствовал до последнего, пока проходил зал темницы насквозь. Когда правда позже вскроется, он будет наказан еще раз за то, что утаил ее присутствие от отца. Сатана по обыкновению не встречал своего единственного наследника даже взглядом. О, впечатление, будто ему все равно, было насквозь обманчивым. Люцифер знал, что важен был каждый шаг и вдох, который увидит отец, так что не сменил ни уверенной поступи, ни ровного лица. Извиняться или униженно молить о прощении он не собирался — все равно от наказания не уйти, так пусть хоть его гордость остается при нем. Первый удар, как всегда, последовал еще до всяких слов, едва Люцифер оказался у подножия трона. Он пошатнулся, но не упал. Медленно вернул взгляд на отца, вплотную стоявшего с поистине дьявольским выражением — тем, когда за ровными чертами видишь самые страшные ужасы. Удар этот пришелся по щеке аккурат поверх того места, где раньше отпечатался благодарный поцелуй Норы. — Где тебя носило? Не в правилах Сатаны повышать голос с первых мгновений. Не в правилах Люцифера оправдываться. — Поступал, как лучший ученик Академии: проследил, чтобы Непризнанная не наделала дури, и отправил обратно. Еще удар, по другой щеке. — Тебя не должна волновать пыль под ногами. Рот стал наполняться привкусом крови. — Я сделал, что должен был. Пальцы Сатаны грубо и цепко ухватили сына за подбородок — острые ногти кончиками вжались в кожу. Медово-красные глаза еще ни разу не сверкнули, хотя Люцифер знал, что это произойдет в следующую секунду. Потому что Сатана искал то, чего не мог найти уже очень давно, за отсутствие чего наказывал вновь и вновь, наблюдая, как его наследник раз за разом поднимался и не делал выводов. Люцифер перестал его бояться. — Здесь я решаю, что ты должен делать, — негромко, чуть рычащим от гнева шепотом ответил Сатана. В его зрачках наконец полыхнуло пламя Ада, захватывая всю его сущность во вспышке. Наказание начиналось только сейчас. Следующий удар — в грудь, такой силы, что в солнечном сплетении словно замкнуло, перехватило дыхание. Люцифер не ответил, сцепил зубы. Не ответил, когда тяжелая отцовская рука отправила его в падение на адскую землю, припорошенную пеплом. Не отвечать. Не бежать, не уклоняться, не бить в ответ. Только пытаться защититься, чтобы не умереть. Это то, чему его учили с детства. Любая попытка ударить в ответ воспринималась, как посягательство и угроза — за это следовало наказание. Любое проявление слабости и желания сбежать от боли — неправильно, за это следовало наказание. Сатана был недоволен — следовало наказание. Не спрашивать, в чем причина недовольства — ты должен понять сам и больше не повторять своих ошибок. Должен быть лучшим из лучших, лучшим из всех, таким, каким тебя хочет видеть отец. Люциферу осточертело. Он ни разу не ударил в ответ. Ни когда ребра затрещали так громко, что он буквально это услышал, ни когда почувствовал металл крови где-то в горле, ни когда жгучая боль от удара по лицу заставила его закрыть один глаз накрепко. Все, что он делал — молчал, цеплялся за жесткий пол и время от времени прикрывался ослабевшими крыльями, красными от рождения и сбрызнутыми его собственной кровью. Удар пришелся по суставу, раздался хруст, но Люцифер даже не дернулся. Только крылья его защищали, натренированные, жесткие и сильные, способные бить, как оружие. Не раз сломанные и сросшиеся, чего даже не увидишь под перьями. Тяжелая нога Сатаны опустилась на грудь Люцифера с размахом, одновременно ударив и пригвоздив к земле. Воздух с бульканьем крови застыл в глотке, не миновав губы. Подошва нажала сильнее, но Люцифер ни пальцем не шевельнул, чтобы ответить. С детства нельзя. Боль, трескающая, рвущая, жгучая, саднящая, изнуряющая, пронизывающая каждую частичку избитого тела, окропившего подножие трона Сатаны кровью, была для Люцифера ничем. Он не должен ее чувствовать — и он всю жизнь тренировался, чтобы не ощущать ее. Чтобы буквально отказать себе в существовании боли как явления — себе и другим заодно, потому что если он справлялся, значит, и остальные могли, иначе они были просто слабаками, ни на что не годными. Отец оттолкнул его пинком, и всего на секунду Люцифер позволил себе поддаться той непомерной тяжести, которая навалилась на него и сковала все тело, каждую мышцу, жилу, которая рисовала на нем узор из ссадин, синяков и ран, снаружи и внутри. Щека прижалась к инфернальной пыли и пеплу, неестественно горячим… Люцифер бы расхохотался, если б мог — он все еще чувствовал на скуле то место, которого с час назад коснулся девичий поцелуй. Рука Сатаны была самой тяжелой в Аду, после его ударов обычно не вставали сами, даже когда владыка Ада не хотел убивать. Скольких утаскивали прочь от величественного трона приспешники и слуги, и кого-то лишь для того, чтобы после убрать с глаз Сатаны навсегда… Люцифер всегда поднимался сам, вызывая содрогание у демонов, которым приходилось признавать его силу. Сатана презрительно скривил губы и отвернулся: по его костюму тут и там виднелись алые брызги и пятна, кончики туфель слегка запылились. Так и не скажешь, что пару мгновений назад он кипел лишь от того факта, что сын ему не подчиняется. — Ты облажался. Снова. Глядя в его спину, Люцифер кулаком утер кровь, сочившуюся до сих пор из уголка рта, и собрал все силы, чтобы выпрямиться. Когда-то давно, единственный раз он отозвался на эти слова голосом — и тогда маленький мальчик тоже получил только наказание, потому что нельзя быть таким слабаком. Сразу после он стал умнее и сильнее. Намного сильнее. Отец хотел от него криков, угроз, хотел от него огненного шторма. Люцифер сцепил зубы и молча пошел обратно в темницы, не оборачиваясь и делая все, чтобы удержаться прямо. Под покровом холодных камней казематов он закашлялся, ощущая во рту застоявшуюся кровь — на этот раз ему серьезно досталось. Повод порадовать Непризнанную, касание губ которой привело его сюда и как будто отпечаталось долбанным клеймом. Даже сейчас, под открытым глазом, на фоне ледяной прохлады ветра смерти, гулявшего среди камер и льнувшего к коже, это клеймо еле теплилось и заставляло о себе помнить. Если бы Люцифер не знал, в какой камере оставил Нору, он бы ее не заметил: девица додумалась скрыться подальше и почти спряталась. Он пошатнулся, чувствуя, как его мутило, и сплюнул кровь на древние камни. Кинул взгляд вверх: Непризнанная прижала ладонь ко рту и смотрела на него расширенными глазами. Она боялась — и не его, а за него. Какая дурь. — Я… — ее голос был тихим и дрожал, — должна была пойти с тобой. Люцифер не выдержал и засмеялся, хрипя и откашливая кровь с темными сгустками, ощущая, как буквально на любом вдохе его грудная клетка грозила сложиться вовнутрь. Он мотнул тяжелой головой. — Мой горячо любимый отец разорвал бы тебя на куски, не потратив и секунды… Он прижал ладонь к нывшим как все грешники Ада ребрам и опустил лицо. Тихие шаги рядом отпечатывались в памяти поверх синяков. Через секунду едва теплые пальцы осторожно, будто крылья мотылька, коснулись открытой кожи у локтя. Люцифер не понимал, почему он вообще таскался за Непризнанной по земле и решал проблемы ее оборванной и упущенной смертной жизни, но это окончилось для него мягким поцелуем в щеку. Одно ее касание окупилось таким наказанием отца, что, возможно, Люциферу придется на сей раз искать лекарей. Еще одно ее касание могло стать убийственным. Он дернулся, пригвоздил девицу к стене и сжал горло, чтобы точно не упустить. Нора охнула и застыла. Ее взгляд бегал по лицу Люцифера, он отвечал ей тем же, задерживаясь против воли на чуть побледневших сжатых губах. Ее волосы, гладкие, слегка выбившиеся из тугого пучка на затылке, черными лентами щекотали его запястье. И ее энергия… моросящий дождик от такого количества чувств обернулся проливным. — Это из-за тебя, — почти рыкнул Люцифер, ощущая, как все, чего он никогда не показывал отцу и чем наполнялся из-за него, вскипало внутри, пробивалось сквозь нарочно настроенный лед. — Людская жизнь — секунда для бессмертного, бессмысленная песчинка, а вы, Непризнанные, трясетесь над ней, как над сокровищем. Вы жалко цепляетесь за нее, думаете, что она хоть что-то значит… Нора резко вдохнула носом и вдруг остро, чуть шипя заговорила, глядя прямо ему в глаза: — У меня не было больше ничего, кроме моей жизни, и ее у меня отняли! Во имя Равновесия? Чушь, люди для бессмертных — бесцветное и не имеющее значения ничто. А теперь… — она сглотнула, уголок губ дернулся. — Скажи мне, если бы тебя убили, а тебе был бы дарован второй шанс и новые силы, о которых ты и помыслить не мог, ты бы смиренно жил с мыслью, что тот, кто отнял у тебя все, разгуливает где-то и наслаждается жизнью? Посмотри мне в глаза и скажи это. Она даже не повышала голос, скорее шептала — и как-то удерживалась на грани гнева, ярости и отчаяния. Ее выдавала дрожь, выдавал надлом слов, но она так и не сорвалась на крик. Зато ее энергия кричала, как ревущая гроза. Люцифер выдохнул через рот и спустя несколько долгих секунд разжал руку. Он знал свой ответ: он сделал бы все, чтобы найти ублюдка, отомстить, размазать его, и плевать на последствия — в новой жизни он бы точно наплевал на те грузы, которые сейчас крючьями были прикованы к его плечам. Нора поняла. Не сдвинулась с места. Ее глаза блестели, и в конце концов раздался звук падающей капли. Это была не слеза — густо-красная капля сорвалась с кончика ее пальца, и Люцифер наконец-то разглядел в полумраке, что один рукав Непризнанной был в лоскуты разорван до самого локтя, а в дырах виднелась засохшая и свежая кровь. — Что с твоей рукой? — прохрипел он, сглотнув слюну с отчетливым металлическим привкусом. Она поспешила завести руку за спину. — Не важно. — Замолкни и дай посмотреть. Нора всем телом вздрогнула, когда Люцифер придержал ее за плечо и внимательно оглядел рану. Сама она не смогла бы так покалечиться, даже если бы пыталась пролезть через решетку — и шипы точно не оставили бы полосы синяков и глубокие, уходящие под кожу раны, как от игл. Темно-бордовые подсохшие потеки намекали, что все произошло намного раньше возвращения Люцифера, и за такое время можно было и сознание потерять, и начать выть от боли. — Что случилось? — снова спросил он, нажимавший голосом и почти рубивший слова. Влажные голубые глаза Непризнанной зачем-то остановились на его собственных увечьях, подаренных отцом. Она прикусила губу на секунду и повторила упрямо: — Это не важно. Оставь меня… и сходи в лазарет. От звуков последних слов Люцифер несдержанно вздернул бровь в недоумении — потянуло так сильно, что он отпустил Нору и прижал основание ладони к виску. Девушка, воспользовавшись моментом, ускользнула в зал и торопливо побежала к выходу. Стук ее невысоких каблуков какое-то время звучал среди стонов заключенных. — Гордячка, — резко сорвалось с языка. Разве что чувства злости или отвращения в этом не наскребалось, чтобы поверить. Люцифер в очередной раз ничего не понимал — ни в себе, ни в ситуации, ни в этой Непризнанной, и это бесило его до дрожи… Больше взбесило только собственное желание пойти за ней вслед.