Последнее танго с богиней жизни

      — Как ты смеешь, ничтожное создание?! — Голос Мораны громыхал, словно колокол.       Ответ был едва слышным и неразличимым.       Мава знала, что ей запрещено заходить в тронный зал, если двери были закрыты. Но сердце вело её, она ощущала, что мать в бешенстве и способна на импульсивные поступки. О которых потом будет жалеть, сидя на краю её кровати, печалясь и гладя её по голове. И всë же зайти было страшно.       — Если ты считаешь, что способна мне противостоять, докажи это, давай. — Голос за дверями вдруг стал резче и насмешливее. — Ты не…       Раздался грохот. Такой, что стены затряслись. Мава влетела в зал и застыла в ужасе. Одной рукой Морана касалась чëрной полоски крови на своей ровной белой шее. Другой — вжимала в стену за шею Грайсу, из руки которой вылетел клинок на каменный пол. По стене под Грайсой текли алые ручейки, а взгляд казался уже будто стеклянным. Морана выпустила шею, и она упала со звуком выроненного поваром мяса.       — Что?       Морана настолько спокойно и уверенно смотрела сейчас на дочь, что Мава почувствовала, как затряслись колени. Перечить ей? Напасть на неё с клинком?       «Ты будешь мне отвечать?» — спросил голос матери в голове, эхом отозвавшийся в висках.       — Я подумала… — еле слышно начала Мава, не отрывая взгляда от неожиданно подающей признаки жизни Грайсы. — Ситуация вышла из-под контроля.       «О, ты сначала подумала?»       Владычица подошла к Маве вплотную и почти ласково взяла её за подбородок. Но та продолжала смотреть в сторону, пока не поймала стеклянный, бессмысленно и болезненно опустошённый взгляд из синего озера. Потом она сосредоточилась на ранке на шее матери.       «Оно того стоило?»       «Для неё, видимо, да», — незамедлительно ответила Морана, так и не вылезая из её головы.       — Не забывай, кто я. У меня всегда всë под контролем. Но спасибо за заботу, милая.       Приторная нежность, касание холодных мëртвых пальцев к голове и волосам давным-давно перестали для Мавы что-то значить. Кажется, Грайса застонала, пытаясь сесть на полу, и снова упала в собственную кровь.       — Тебе не стоит даже смотреть на эту чернь. — Морана улыбнулась. — Даже мне противно иметь дело со столь неблагодарными тварями. А теперь иди и не мешай мне работать.       Это был приказ, и при всëм недовольстве, Мава не была в силах не подчиниться. У неё не было клинка, а ещё не нашлось бы ни одной руки, способной его поднять. В Грайсе едва теплилась жизнь. Едва — поэтому сейчас Мава сдерживала слëзы. «Если Морана не убила её сразу…»       «Значит, она мне ещё пригодится», — Глаза Мораны вспыхнули ослепляюще-белым светом.       Мава вышла, прикрыла огромные двери и сползла по стене рядом, закрывая рот от рыданий. Мать покинула её голову и та наполнилась мыслями.       — Иди. И осознавай, что ты полностью в моей власти! — прозвучало где-то далеко-далеко.       Двери распахнулись. Мава осталась прямо за створкой и видела, как еле тащится по коридору сгорбленный окровавленный силуэт. С тихим звоном клинок, с едва заметным чëрным пятном, чертил по камням. Чëрная рубашка липла к исхудалому телу. Зрачки силуэта светились белым. На секунду голова со стекающими с волос каплями крови повернулась к зажавшей рот Маве. Время будто остановилось. Но силуэт побрëл дальше, и она выдохнула. Как Морана не прочитала в голове Грайсы о плачущей за дверью дочери — Мава не знала. Возможно, Грайсы в теле уже не было совсем.       От таких мыслей её снова потянуло в слëзы. Она всë явственней понимала — больше она так не может.

***

      Крики боли и хруст костей. Свист клинка, редкие выстрелы. Темнота — потом изумлëнные испуганные лица, изуродованные мечом, чьи-то конечности под ногами. Хлюпанье. Сапоги, полные крови. Детские крики. Детские?!       Грайса широко открыла глаза, борясь с наваждением. Оно не отступало, давило, требовало оставаться на границе яви и сна. Сознание тоже помешалось, отказывалось воспринимать реальность. Реальность — ужасная, жестокая — висела за пеленой белого свечения.       Чей-то кинжал просвистел над ухом. Над ухом — потому что Грайса вовремя отбила его клинком. Крик, полный злобы. Чья-то тушка, попытавшаяся прыгнуть ей на спину. Пелена вдруг отступила. Грайса увернулась, промазала, отпрыгнула, сгруппировалась. Ребëнок, маленький грязноволосый мальчик с лицом, полным отчаяния, сжимал ещë один небольшой кинжал и кричал, что-то кричал. Доносились отголоски: «Бегите, я задержу», и вокруг было какое-то шевеление, и твëрдое осознание в голове: «Не убегут — прикончу»       Ладони свело от боли и ненависти к себе. Белая пелена то возвращалась, то исчезала. «Беги», — еле различимо шептали губы, когда Грайса делала ложный выпад и замах. «Беги», — последнее, что услышал мальчик с отрубленной головой.       Снова пелена, снова властный голос в голове, снова животная ярость и привычные движения. Снова боль, рвущаяся изнутри несдерживаемым потоком. Всë, что оставила ей Морана — это боль. Боль игрушки, находящейся в божественных руках. Боль лисиной шкурки, зажатой между пальцами.       «Ты полностью в моей власти», — Ударило прямо в сердце.       Шаги замедлялись. Тело не выдерживало. Кажется, запахло свежестью и невыносимо — кровью. Грайса сделала усилие, прыгнула наугад, взобралась на один из балконов. Свесила ноги, прислонилась к стене. Она видела, как из подъезда вытекала кровь. Слышала чьи-то затихающие стоны под собой, в подвале. В ушах стучало «я задержу» и «в моей власти», попеременно, плавно перетекая в хохот Мораны. Боль вдруг нахлынула волной, и Грайса еле удержалась на перилах, покачнулась вперëд, её вырвало вниз. Ноги стали ватными, спина словно взорвалась. Были раны где-то ещё, но они ощущались такой мелочью! «Я не спущусь,» — осознала она.       И поняла, что может осознавать.       Сползла на пол балкона, пачкая стену кровью — своей, чужой — острый лисий нюх отказывал — было уже почти всë равно. Было больно и плохо, тошно, внутри закипала бессильная ярость и выплëскивалась в виде молчаливой истерики, текущих ручьëм щиплющих пересохшие глаза слëз.       — Поспать, — уговаривала Грайса саму себя. — Потом разбираться. Поспать…       Тьма, наконец, приняла её в свои объятия.

***

      Холодная вода напоминала о смерти. Грайса вылезла мокрая, за ней тянулся тëмный воняющий шлейф. Раны затягивались, но всë ещë болели. Прошло суток трое, не меньше, пока она не спускалась с балкона, слушала разговоры полиции. Её никто не заметил. А хотелось, чтобы заметили и посадили, чтобы надели наручники — такая глупость, она их просто сломает! — а она бы поверила и смирилась. Сидела бы себе на кровати, смотрела в потолок и медленно умирала. Но вместо этого выходила из воды, снова, в свежий хвойный пустынный мир.       Нюх снова обострился. Ветер бушевал. Казалось, будто Морана и Вармава вместе позвали его на пир. Грайсе было привычно: богини вечно чем-то были недовольны. Закрываясь от летящих в глаза хвоинок, она на секунду ощутила знакомый запах. Сторона была подветренной. Запах пропал, а потом снова появился. Вармава бежала сюда.       За ней, чуть дальше, летела Морана на своих крылатых скакунах. И неизвестно, кто был быстрее — богиня ветра или богиня смерти.       Грайса обратилась в лису и шмыгнула под куст, прячась от ветра и гнева богинь.       Мава вылетела к озеру вся в слезах, в порванной кое-где одежде и ужасом в глазах. Пробежала по берегу, наткнулась на преграду. Отступила на шаг.       — Нет! — крикнула куда-то в пустоту. — Нет, нет, нет!       Её побледневшие губы зашептали заклинания, но Грайса знала — на преграду они не подействуют. Девушка пыталась сбежать, но у неё это не получится. Не получится, пока её догоняет Морана, и пока Грайса не подскажет ей путь.       — В воду, — громко сказала она, перекрикивая ветер и принимая вновь человеческое обличие. — Нужно войти в воду, задержать дыхание, утонуть и выйти с той стороны.       — Грайса! — Мава бросилась к ней, но Грайса сделала шаг назад.       Времени было мало. Надо спешить.       — Иди. Я задержу её.       — Ты не сможешь! — Из глаз девушки ещё неудержимей потекли слëзы.       — Смогу, — твëрдо сказала Грайса. — Это моë желание. Но только если ты уйдëшь сейчас.       Мава сделала несколько шагов по неожиданно скользкому и крутому уклону прямо в ледяную воду. Голова еле-еле оставалась на плаву. Грайса обнажила клинок, и за её спиной появился чëрный лисий хвост.       — Ты свободна, — тихо, но различимо для лисы сказала Мава и улыбнулась. Она достала из-за пояса не замеченную ранее Грайсой шкурку чëрнобурки и продемонстрировала её над водой. — Я сохраню её. Спасибо.       Голова её скрылась и исчезла, и Грайса выдохнула. Лучше Маве не видеть её провал. Нет, Грайса не соврала, она правда задержит Морану, и даже остановит её, но лишь затем, чтобы ей удалось насладиться хотя бы малой победой. И вряд ли Грайса когда-либо ещё увидит живой свет.       Заржали бешеные кони, вихрь поднял бешеные волны и заморозил их на ходу, на Грайсу летела зимняя колесница, и лес под ней окунался в иней, а затем обращался в пыль. Лисица металась — чëрная, быстрая, в окружении снега, силясь хоть раз, хоть ещё один раз поразить Морану зачарованным клинком, но все попытки были тщетны. И вскоре снежный вихрь накрыл её с головой, наполняя льдинками нос, уши, рот, лëгкие и будто, уже раз и навсегда, поражая её сердце.

***

      Вармава сидела на богато обставленной кухне, укрытая песочного цвета мягким на ощупь пледом и пила чай. Поджимала ноги в пушистых тапочках, ëжилась, закутанная в не менее пушистый халат. Где-то стучала стиральная машина. Собеседником на вечер был один из спустившихся в мир богов.       — Грайса… я слышал про неё, — задумчиво бормотал он, отпивая из огромной кружки кофе. — Кажется, это лисица, похитившая сокрушитель богов и вынужденная теперь служить создательнице клинка — Моране. Ты говоришь, ей удалось ранить богиню?       — Значит, она украла у моей матери клинок? Но почему просто не отобрать его обратно?       Голос Мавы ещё подрагивал от пережитого страха, но постепенно она согревалась, и веки её всë более тяжелели.       — Морана создала клинок, но не была его хозяйкой. Им может владеть лишь смертный. И, — Он очаровательно улыбнулся, видя, что гостья хочет его перебить, — тогда создатель клинка не в силах оборвать его жизнь до срока. Но владение клинком — проклятие, и срок жизни его владельца обычно краток.       — Морана хранительница клинка, а Грайса обязана ей служить, потому что его похитила? Выходит, её руками Морана может убивать богов?       Светлые брови мужчины свелись. Он вздохнул так тяжело, что Маве захотелось его обнять и погладить по кудрявым волосам. При всëм его внешнем спокойствии он явно был расстроен этими фактами.       — Она уже это делает, Вармава. Морана посылает её убивать божественных созданий, их детей, и детей их детей. Пока она не конфликтует с богами, но, возможно, доберëтся и до них. Нас это волнует. Но ты, я вижу, не рада этому, и мы готовы принять тебя под своë крыло. Грайса, кажется, тоже не рада, но у неё нет выбора. А значит, мы будем вынуждены защищаться, если она придëт.       Глаза Мавы наполнились слезами.       — Нет! Она делает это не по своей воле, разве вы можете просто так её за это убить?       — Думаю, стоит тебе кое-что показать. — Голубые глаза бога потемнели и смотрели тяжело. — Надеюсь, ты достаточно взрослая, чтобы это увидеть.

***

      Возле причала била волнами широкая река. Пахло влагой. Солнце заходило за горизонт. Аполлон распахнул перед Мавой дверь подъезда, и в нос ей ударил запах крови, пота и мочи. Она отшатнулась, но Аполлон крепко взял её за руку и почти насильно заставил шагнуть внутрь.       Первый ребëнок — тëмноволосая девушка с гноящейся раной в груди лежала у закрытой на ключ железной двери в подвал и тянула отрубленную руку ко входу. Мава закрыла нос свободной рукой и потянула Аполлона к выходу.       — Хватит, — прошептала она. — Я поняла. Я… всë поняла. Пожалуйста. Уйдëм отсюда.       Аполлон не внял мольбам и потащил её дальше, в глубь самого ужасного ада, который Мава только могла себе представить.       Потом она долго плакала, изо всех сил пытаясь услышать за слезами сладкозвучную лиру. У неё никак не выходило, и только билось в ушах голосом Грайсы: «Это моë желание».