Трое в лодке, нищета и последняя бутыль морфия

Не успеет. Дурацкая мысль — нет бы подумать, как вывернуться, как руку перехватить или изменить траекторию ножа — нет же, мозг обреченно констатирует очевидное. Миг — и бандит, и нож его падают на землю, поддерживаемые чьими-то крохотными ладонями. Вот уж кто еще одна подозрительная личность — подозрительнее даже местных маргиналов, от них Артемий хоть знает, чего ожидать. — Ты чего это прохлаждаешься? — хмыкает она, беззаветно обшаривая карманы покойника. Артемий подавляет зевок — и труп, и Клара воспринимаются мозгом как нестыкующиеся с общей картиной фрагменты. Сам Город — и тот кукольным кажется, набором каскадов из пластилина, папье-маше и бязи. — Спасибо, — автоматически выдает он, доставая из перевязи последние запасы кофе. Клара цепляется за него взглядом, затем — переводит его на лицо Артемия и видит что-то, отчего становится не по себе. — Старшина тебя в могилу сведет, — заявляет она. Артемий жмет плечами. Звание Старшины Боен кому попало не дадут, гибель в обрядах — частое явление. — Кажется, ты этого и хотела? — хмыкает он. Клара недовольно цокает, нахохлившись, как птенец. — Не такими же методами! — Да вполне традиционные методы, не кипятись. Уж не одно поколение Старшин сменилось, как-нибудь не развалюсь. — Сейчас — почти развалился. Один-один. Он прикрывает зевок ладонью. — Благодарен, что не допустила этого. Сама-то чего по улицам в такое время бегаешь? Ручки-то у нее, может, и чудотворные, да только ножа в спину они не остановят. — Деньги нужны, — бурчит она, пританцовывая на месте. С голыми ногами да в середине сентября, когда дни еще теплые, а ночи уже холодные… Дурная девчонка, нечего сказать. Хотя если и правда степная, то тем весь холод по боку. — На еду что ль? — догадывается он, и Клара хмуро кивает, явно не желая углубляться в эту тему. Думать тяжело, а говорить — тем более. Авроксова кровь — точно желатин для собственной. Вскрой вену — потечет склизкими сгустками. Заводы он минует с попеременным успехом — Клара отстает на несколько шагов, используя его как приманку, а Артемий, в общем-то, и не возражает: за последние несколько дней местный сброд убедился, что на сына Исидора лучше не лезть. Может полезть в ответ. Лишь однажды мелькает среди каменных клеток чья-то тень — Клара змеей устремляется в проход, а Артемий, ругаясь, следует за ней: не бессмертная ж, это может быть и ловушкой. Ловушкой оно не оказывается, и Клара — даром что чудотворница — довольно складывает монеты в тряпку-кошель. Артемий знает, что этого едва хватит на буханку хлеба. — Ну, спасибо за помощь, конвой, — усмехается он, замечая, что так они невольно и дошли до убежища. Клара фыркает — ее разрывает между желанием огрызнуться и смолчать. — Зайдешь? Я слышал, что ты детворе еду раздаешь — благородно, спору нет, но без еды ты откинешь копыта быстрее, чем я. Клара недоверчиво щурится, но похоже, перспектива возвращаться по опасному району пасует перед перспективой переночевать в относительно безопасной Машине. — Мясо я есть не буду, — торопливо сообщает она, осматриваясь. Артемий зажигает керосинку, стягивает котомку через голову — звенят бутылки, отмычки и степь знает что еще. — Есть консервы и хлеб. Правда, зачерствевший — приготовленный заботливой хозяйкой еще до эпидемии, но оттого более вкусный. Стах поделился — в качестве примирения. Клара старательно делает вид, что ни капли не голодна, пока он вскрывает банку, и они делят на двоих тушенку и ломти хлеба. Ее порция исчезает быстрее, чем его собственная — а он-то был уверен, что учеба приучила быстро есть и желательно — на ходу. — Бери, чудотворница, — усмехается он, наблюдая, как она бросает боязливые взгляды на оставшуюся буханку. Насуплено благодарит, но все же — отрезает. Опять ест быстро, не оставляя крошек. Как любой беспризорник, приученный улицами. Что твое — то в тебе. Не кормят ее что ли Сабуровы. Он не позволяет этой мысли задержаться надолго. Самой Кларе — тоже, пускай и выгонять на улицу кажется дикостью, но засыпать с ней под боком — форменное сумасшествие. Благо, Клара сама спешит исчезнуть, сумбурно попрощавшись и бросив очередную невнятную благодарность. Город глотает ее как орешек — через секунду Артемий не может расслышать и шагов. Глухие металлические кооперативы мозолят глаз. Заставило ли его поделиться едой чудо, ее дар плести из мозгов веревочки или собственное милосердие? Он не хочет знать ответ.