В доме на другой стороне улицы

      — Спокойной ночи, солнышко.       Ответом была тишина — Скай давно уснул, сладко посапывая в подушку. Драко осторожно поправил одеяло, чтобы оно прикрыло твердую белую повязку на ноге. Повязку, в которой уже завтра не будет ни малейшей необходимости — но которую Скаю придется носить минимум четыре недели. А лучше шесть, чтобы не вызывать лишних вопросов. Чертова Грейнджер!..       В груди волной поднималась злость. Если бы она не влезла, не потащила их в эту чертову больницу!.. Он бы просто соврал Скаю о том, что он получил сильные ушибы, напоил Костеростом — и все было бы в порядке. В конце концов, не в первый раз. Но теперь… обращение в больницу зафиксировано, снимки сделаны, бумаги оформлены. Еще шесть лет назад Драко понятия не имел, какое огромное значение имеет бюрократия в мире магглов. Теперь же — знал об этом очень хорошо, и меньше всего хотел привлекать внимание внезапным излечением. А значит, Скаю придется потерпеть. Утешало, что хотя бы боли больше не будет — все заживет уже к утру. Но все остальные прелести останутся с ними: трудности в передвижении, ограниченные возможности, больничный… На ближайшие недели о школе можно забыть. С одной стороны, наверное, будет здорово выключить к черту будильники и начать хоть немного высыпаться. С другой… Скай и в обычное-то время не отличался золотым характером, а уж когда болел — или, во всяком случае, считал себя больным…       Завтра нужно будет провести ревизию продуктов и прикинуть, что из них можно приготовить, учитывая, что придется готовить полноценную еду трижды в день, а не перебиваться с утра до вечера бутербродами с кофе. Прямо с утра позвонить учительнице Ская, предупредить об отсутствии и договориться, чтобы она присылала им задания и пройденные темы. Передвинуть мебель в гостиной, чтобы Скаю было удобно там разворачиваться со своей ногой. Купить костыли и научиться ими пользоваться. Было бы неплохо еще пополнить запасы зелий, потому что Костерост был последним, но для этого сперва нужно попасть в Гринготтс и обменять деньги…       В груди закололо.       Не стоило думать об этом. Особенно сейчас.       Впрочем, наивно было считать, что он сможет. Сможет НЕ думать. Гермиона Грейнджер… Боже, какова вообще вероятность в таком огромном городе, как Лондон, в маггловском районе встретить именно её — именно ему?! Какими неисповедимыми путями привела её судьба на эту дорогу? Как его самого угораздило оказаться там?       Он давно забыл. Почти не вспоминал. Перестал быть тем, кем был полвечности назад. Даже тогда, когда приходилось доставать из тайника волшебную палочку. Накидывать капюшон толстовки поглубже, лавируя в толпе волшебников в Косом переулке. Вдыхать запах зелий и трав в Мунго, куда он время от времени наведывался за лекарствами для Ская. Это ничего не значило — всего лишь вещи, улицы, лица. Чужие, давно оставшиеся позади, забытые. Но она… она перевернула все. Одним резким движением вспорола застарелую рану в душе. Заставила вспомнить. Снова ощутить на языке хинную горечь разочарования. Во всём. Во всех.       Все та же, будто не было всех этих лет. Спутанные каштановые волосы, гордо задранный кверху нос, безграничное желание всем помочь и всех спасти. А он… Больше не волшебник. Не Малфой. Не наследник древнего чистокровного рода. Не Пожиратель смерти.       И это, на самом деле, хорошо.       Просто прекрасно.       Она не узнала. Что может быть лучшим доказательством того, как он изменился? Как все изменилось? Почти семь лет назад он начал новую жизнь. Не просто перевернул страницу — а сжег все, что было до этого, в пепел. Было бы ложью сказать, что он никогда не жалел. Что не скучал.       Иногда Драко хотелось, чтобы в его жизни было меньше проблем. Меньше ответственности. Чтобы в ней был кто-то, на кого можно было если не опереться — то хотя бы разделить. Радости. Горести. Сомнения. Тревоги. Утренний кофе и впечатления о посмотренном фильме. Густой воздух во время прогулки после дождя и холод свежих простыней.       Не то чтобы он не пробовал, но… реальность всегда оказывалась безжалостна. Словно волнорез на пути любого шторма. Он был один. Когда обсуждал с редактором сделанную работу, перебрасывался с секретаршей легким, ни к чему не обязывающим флиртом, присутствовал со Скаем на школьных мероприятиях… Один. Всегда один. Временами он почти забывал об этом, почти расслаблялся, почти — но это ощущение всегда оказывалось мимолетным, обманчивым. Хватало мелочи: названия книги, которой он не читал — и не мог читать, навязчивой мелодии, которую помнили все, кроме него, упоминания о семье или однокурсниках… Он не отсюда. Не такой, как они. Он здесь один. И неважно, что у него всегда была наготове складная ложь; ложь не сближает. Лишь окружает еще одним прозрачным, непреодолимым барьером, которых с каждым разом становилось все больше и больше.       Драко ни о чем не жалел. Не жалел об оставленном огромном поместье — каменном ледяном мешке, в котором каждый сам по себе, если так посмотреть. Не жалел о том, что больше не колдует — как выяснилось, он вполне может прожить и без магии, а если и позволяет себе кое-что, то исключительно ради Ская. И даже родители… даже это уже не болело так сильно, как в самом начале. Но… он так и не стал своим в этом мире. А этот мир не стал его.       Что было бы, если бы Гермиона Грейнджер его узнала? Присмотрелась чуть внимательнее и поняла, кто перед ней? Развернулась бы и ушла, брезгливо скривившись?.. Или, может быть, осыпала его градом вопросов, заставляя вновь почувствовать всю боль и унижение, через которые ему пришлось пройти?.. Он не знал ответа. Но знал абсолютно точно, что не хотел ничего из того, что последовало бы после: ни вспышки презрения, ни едкой, жгучей, разъедающей кожу жалости.       Но она не узнала. Внесла сумятицу в его отстроенную и налаженную жизнь, разбередила душу — и уехала. Как он хотел. Как он просил.       И больше не вернется. А значит, нужно просто забыть это. Вычеркнуть, как очередной выполненный пункт плана в блокноте. Стереть, словно опечатку. Это случилось — но больше не повторится. Можно жить дальше. Нужно жить дальше.       Драко отправился спать в полной уверенности, что ему удалось со всем разобраться. Упорядочить тот бардак, что устроила в его голове чертова ведьма, разложить все по полочкам. Но утром, когда он, выспавшись гораздо лучше, чем мог надеяться, неспешно варил кофе, готовил завтрак, помогал Скаю спуститься по узкой и неудобной лестнице вниз — отголоски вчерашнего вечера вернулись, туманя мозг легкой полупрозрачной дымкой.       А если бы она узнала?..       Несомненно, в этом были кое-какие плюсы. Самый очевидный: им со Скаем не пришлось бы проходить через этот кошмар в больнице. Ни резкого, слишком яркого света, ни чужих людей вокруг, ни липкого страха ребенка, которого забирают из рук родителя, ни лекарств, ни повязок. Они вернулись бы домой: фиал Костероста, беспокойная ночь — и наутро все встало бы на круги своя.       Или нет.       Потому что едва ли стоило ждать от Гермионы Грейнджер, чтобы она вежливо подвезла их до дома — и только. Она задавала бы вопросы, снова и снова, пока не докопалась бы до правды. А потом?.. Увы, Драко прекрасно знал, что она не только любопытна, но и чрезмерно деятельна. Она могла бы попытаться уговорить его вернуться в мир волшебников. Настойчиво помогать. Предложила бы помириться с родителями.       Или не сделала бы ничего, потому что он всего лишь отвратительный Пожиратель смерти, который наслаждался, унижая других, гордился своим положением, упивался отведенной ему ролью — пока не понял, каким был идиотом все это время, позволяя себя использовать. И не имеет значения, что он сделал потом. Важно, каким он был тогда.       Драко видел только два варианта и, даже подкинув монетку, не смог бы выбрать, какой из них хуже. Он изменился. Но не потому, что что-то понял, осознал, вырос над собой. Ему пришлось. Его вынудили. И ему не хотелось, чтобы кто-то узнал — не о том, что он изменился, а о том, что стало причиной.       Поэтому он был рад, что она уехала. Поэтому убеждал себя в том, что она не вернется.       Смутная тревога не оставляла его, вынуждая то и дело выглядывать в окна. Прислушиваться к каждому шороху. Невольно всматриваться в проезжающие мимо автомобили в ожидании, что в потоке серо-белого промелькнет искра густого алого.       Она не приехала.       Да и как бы могла? Он не назвал ни имени, ни адреса. Конечно, при желании их нетрудно отыскать через больницу — но легче было думать, что желания у неё не возникло. В самом деле, зачем? Он был груб. Несдержан. Неприятен настолько, насколько мог быть. Внезапная мысль о том, что он не сказал ей даже банального «Спасибо» неприятно кольнула, но это быстро прошло — стоило только в очередной раз услышать, как неловко топочет по полу второго этажа загипсованная нога Ская. Не за что было благодарить. Не за что. Грейнджер все испортила. Шесть недель с ребенком, закованным в бесполезный гипс. Скай мог бы вместо этого ходить в школу, видеться с друзьями, гулять. Шесть недель взаперти, потому что Драко ни за что не оставит его одного больше, чем на десять минут — ровно столько, сколько нужно, чтобы добежать до ближайшего магазина за свежим молоком и вернуться. Шесть недель, в течение которых ему придется вертеться ужом на сковороде, чтобы как-то закрыть их бытовые потребности, не сорвать сроки сдачи работы и не тронуться умом. Шесть недель, сорок два дня.       Уже сорок один.       Утро субботы улыбнулось теплым солнышком сквозь серые тучи, и, нелепо обмотав уже совсем не белоснежный гипс чем придется, они все-таки отправились на первую, неуверенную прогулку. Скай неловко хромал, опираясь на его руку — гораздо удобнее, чем с дурацкими костылями, которые оказались чуть менее, чем бесполезны, — а Драко думал о том, что, при желании, во всем можно найти плюсы. Сегодня в школе Ская проводили очередное "семейное" мероприятие — с родителями, детьми, учителями, домашней выпечкой и дурацкими конкурсами. Скаю нравилось все это, но для Драко было почти пыткой. Видеть, какими глазами Скай смотрит на другие семьи — полные семьи, нормальные семьи. Слышать чужой смех и беглые разговоры, густо пересыпанные воспоминаниями — в чем-то неуловимо общими, одинаковыми, едиными. Быть в толпе — и бережно хранить собственное одиночество, регулярно нарушаемое слишком добрыми, навязчивыми, заинтересованными взглядами, жестами и фразами. Они смотрят, смотрят, смотрят — с этой непереносимой, приторной жалостью, с жадной, почти хищной заинтересованностью — и не разобрать, что из этого хуже. Мередит не один и не два раза напрямик говорила ему, что он идиот. Что мог бы хотя бы попробовать. Если не для себя, то ради Ская. Но… все было слишком сложно. И Драко не мог объяснить. Даже ей — не мог.       Что ж, сегодня у него есть веская причина, чтобы всего этого избежать. Дотащиться до одной из лавочек в ближайшем сквере и долго-долго сидеть, жмурясь под косыми лучами остывающего осеннего солнца. Отвечать на десятки вопросов, так и сыплющихся изо рта Ская, слушать его путаные, часто бессвязные рассказы, стараясь понимающе хмыкать в нужных местах. Пообедать хотдогами из проезжавшего неподалеку фургончика, запивая их паршивым кофе, а потом купить Скаю огромное шоколадное мороженое. Нарушить половину правил, установленных им самим — и чувствовать, что не было ничего более правильного, чем это.       Может быть, ему и в самом деле нужна была пауза.       Короткая остановка в этом бесконечном беге по кругу.       Эти сорок два… нет, уже сорок дней. Только он, Скай — и никого больше. Их маленький уютный мир на двоих.       И он не жалел. Буря, поднявшаяся в душе, стоило увидеть перед собой — рядом с собой — Гермиону Грейнджер, стихла, будто по волшебству. Она не узнала его — и прекрасно. Это значит, никто не узнает. Не вторгнется в их мир, не нарушит хрупкое равновесие, не разнесет в щепки такое дорогое, выстраданное спокойствие.       Если бы она узнала, то стояла бы у его двери уже вчера. Но она не пришла.       А значит, все останется по-прежнему.