Тайны исповеди

Лилиан направилась к выходу из церкви. Стоявшая в притворе миссис Фезерингтон встрепенулась, заметив, с какой быстротой ее подопечная проскользнула мимо нее, и последовала за леди Мортимер.  Улицы встретили их теплым запахом дыма, сена для лошадей и пролитого пива. Мимо проталкивались люди, кричали торговцы, где-то хлопнула дверь, и из переулка донёсся смех. Лондон жил — шумно, тесно, не оставляя места для переживаний. И именно в этом шуме было заметно, как Лилиан от него отстранена. Марта тут же это отметила для себя: это стоило запомнить и, возможно, изложить в письме к Кэтрин. Марта Фезерингтон была подругой Кэтрин Мортимер и, когда Лилиан пригласили ко двору, мать попросила миссис Фезерингтон сопровождать дочь. Марте, как и любой овдовевшей женщине ее лет, надлежало быть полезной в надежном деле присмотра за чужой честью. И в данный момент она была положительно заинтригована: леди вошла в церковь одна, была наверняка со священником, а вышел оттуда молодой мужчина благородного вида. Он не заметил миссис Фезерингтон, как и она не придала бы никакого значения его появлению, если бы милая Лилиан не была после этого визита так печальна и холодна.  — Вы рассеяны сегодня, миледи. — заметила Марта, когда на горизонте показались башни королевского дворца. — устали, наверное. Вы почти не спали. — Нет.  Лилиан произнесла это короткое слово настолько безучастно, что со стороны могло показаться, будто бы эхо принесло его в ее уста. С этим отказом Марта немного помолчала, подумав, что усталость редко заставляет кого-либо так тщательно прятать глаза.  — Тот молодой человек, что выходил из церкви в момент вашей исповеди… он хорош собой, не правда? — сказала она. Лилиан молча передернула плечами, упрямо глядя перед собой.  — В нем слишком легко угадывается благородное происхождение, — продолжила Марта, будто размышляя вслух.  — Я не понимаю, о чем вы говорите, — отрезала Лилиан и тряхнула головой. Марта понимающе улыбнулась. — Он не видел меня. Да и я бы этому значения не придала, если бы вы, моя милая, не отпирались так решительно.  — Вы забываетесь, миссис Фезерингтон, — холодно проговорила Лилиан. — Я не давала вам повода судить о моих делах. — Что вы! Я всего лишь пекусь о вашем благополучии, миледи! — мягко отозвалась Марта. — думаю, что такой партией, как граф Уишоу, не стоит рисковать ради случайных встреч.  Лилиан ускорила шаг.  — Я не давала никакого шанса графу Уишоу надеяться на мою благосклонность.  — Разумеется, миледи, — Марта согласилась как-то обманчиво легко, — только батюшке и матушке виднее ваша судьба.  Лилиан сжала губы. Но миссис Фезерингтон, будто ничего не случилось, поправила складки накидки на ее плече.  — Я понимаю, миледи, — мягко сказала она, — мысль о браке может тяготить. Но все же, куда опаснее позволить себе размениваться на случайные впечатления.  — Вы говорите так, будто прожили мою жизнь за меня.  — Ну как же, я обещала леди Кэтрин одарить вас материнской заботой, — проворковала Марта.  Лилиан промолчала. Они уже миновали ворота и входили во дворец. Вокруг них сомкнулись каменные стены, покрытые гобеленами с изображением охоты, а в воздухе запахло воском и дымом. Вскоре миссис Фезерингтон удалилась к себе и Лилиан могла отправиться отдыхать.  Уже в отведенных ей комнатах служанка помогла снять накидку и робко осведомилась:  — Миледи пожелает еще что-нибудь? — Нет, Ребекка, благодарю вас. — Лилиан едва заметно кивнула, и служанка, опустив голову, вышла. Теперь стало совсем тихо. Эта тишина тяготила и давила на уши так, что в какой-то момент Лилиан даже пожалела, что отпустила Ребекку.  Она опустилась на скамью у узкого стрельчатого окна. Полуденный свет падал через него в покои, оставляя на полу позолоченую дорожку. Это не успокаивало ее сердца, и Лилиан вскоре поднялась, принявшись мерить шагами покои. Машинально она поправила балдахин на кровати, потрогала рукой тяжелую ткань, а затем подошла к столу. На тёмном дереве стояла свеча в латунном подсвечнике, рядом — чернильница и лист пергамента, уже приготовленный для письма. О прибытии матери надо было написать еще вчера, но наверняка, миссис Фезерингтон сделала это за нее. Лилиан сглотнула при этой мысли, но, повернув голову, только тогда заметила кое-что. На левом углу стола, прямо на ее пяльцах с вышивкой, лежал свернутый пергамент, которого здесь раньше не было. Сургучная печать на нем была ей знакома даже без прочтения письма. И все же, Лилиан взяла его в руки, сломала печать и, развернув, прочитала следующее: «Дитя мое,  В ближайшие дни, к празднику Успения, я  вместе с лордом Уишоу прибуду ко дворцу. Надеемся поприсутствовать на твоем представлении ко двору Его Величества и найти тебя в добром расположении духа.  Твой отец» Почему-то Лилиан зацепилась взглядом за последнюю букву. Она у него была всегда немного смазанная, когда он торопился или нервничал. Лилиан могла представить, как отец писал это на постоялом дворе, как за окнами в конюшне неподалеку ржал конь, и даже как дул ветер. Но Седрик рядом с отцом… это уже слишком.  Конечно, граф Уишоу был по-своему не лишен достоинств, и, вроде бы, хорошо воспитан. Но Лилиан абсолютно не нравились его большие глаза, казавшиеся ей расположенными слишком глубоко под густыми бровями. Эти глаза темнели, когда он смотрел на неё, и от этого становилось не по себе. Кроме того, в обществе Лилиан Седрик почему-то предпочитал разговаривать, слегка растягивая слова, будто это придавало им особый вес.  Лилиан взялась за вышивку. Но и здесь ей не суждено было найти покой: в тишине мысли вновь вернули её к утреннему визиту в церковь, встрече с Хэлом — и к тому, от чего она пыталась очистить душу. Если незначительные прикосновения Седрика были для нее пугающе липкими и чуждыми, то с Гарри все казалось другим — даже несмотря на то, что он до нее и не дотронулся. Но воображение Лилиан уже опережало ее. Ей хотелось понять, какой бывает близость между мужчиной и женщиной до того, пока ее не поглотит нежеланный брак.  Седрик казался досадной неизбежностью ее жизни, Хэл же — возможностью.  И в этом был виноват он сам. Он дразнил её, словно открывая перед ней дверь, в которую не следовало входить. При одном воспоминании о нём по телу разлилось тревожное тепло, слишком явное, чтобы его не заметить, и слишком постыдное для того, чтобы в нём признаться. Лилиан бросила пяльца на стол, словно пытаясь отринуть с ними саму мысль о принце. Но тело ее отзывалось на эту мысль слишком охотно. Беда была в другом: она не знала, как это сделать. Её учили повиноваться, быть достойной женой и хранить честь семьи, но никто не говорил с ней о том, что происходит между супругами. И теперь это незнание пугало ее больше всего. Но с каждым днём время шло быстрее. Неделя, отделявшая Лилиан от приезда отца и лорда Уишоу, таяла на глазах. И вот, когда во дворце заговорили о прибытии гостей, уклониться от этого уже было невозможно. Тот день начался со звона колоколов в соборе святого Павла к утренней мессе. Слова службы звучали на латыни, сливаясь в ровный, усыпляющий гул. Люди вокруг синхронно опускались на колени, крестились, благоговейно поднимали взгляды, словно ожидая знамения свыше. Светлые наряды, аккуратные складки, пучки зелени в руках некоторых дам — всё дышало покоем и порядком в день Успения. Лилиан смотрела на это, словно в тумане, больше замечая, как свет преломлялся в витражах и ложился под ноги бледными цветными пятнами. — Ave Maria, gratia plena, Dominus tecum; benedicta tu in mulieribus… — звучало торжественно из уст собравшихся, поднимаясь под своды собора. Лилиан слышала, как неистово шептала молитву Марта, стоявшая рядом. Но сама она повторить этих слов не смогла. Она глядела на камень под ногами — и не поднимала глаз, ведь знала, кого может увидеть. Однако невольная встреча случилась немногим позднее. День этот был назначен для представления ко двору, и главный зал Вестминстера уже наполнялся придворными. У дверей собирались те, чьи имена должны были быть названы перед королём. Пришла очередь и Лилиан. Она поняла это не сразу — лишь когда широкие резные двери распахнулись перед ней, и герольд объявил: — Леди Лилиан Мортимер, в сопровождении графа Мортимера! Лилиан шла медленно, но возвышение оказалось ближе, чем ей представлялось. Генрих IV сидел на троне, окружённый придворными, и его неподвижная фигура в тёмных одеждах казалась высеченной из агата. Дойдя до него, Лилиан склонила голову и низко присела в реверансе. — Мы рады приветствовать вас при дворе, леди Лилиан. — негромко проговорил король.  — Благодарю вас, Ваше Величество. — с этими словами Лилиан выпрямилась. Она знала, что должна отступить, не глядя вверх, но глаза подняла. И в этот момент сердце пропустило удар.  Неподалеку от отца, на ступенях, ведущих к трону, стоял Хэл. Его высокая фигура в алом резко выделялась на фоне темной мантии короля и светлых придворных одежд. Стоял он расслабленно, сцепив руки за спиной, точно происходящее его не касалось. Но, стоило Лилиан посмотреть на него, принц тут же почтительно склонил голову.  Это продолжалось считаные мгновения. Седрик, стоявший среди придворных кавалеров, заметил обмен взглядами между наследником и Лилиан. По лицу его скользнула тень беспокойства, но вскоре оно приобрело прежнее бесстрастное выражение. Он запомнил эту случайность.  Лилиан отступила и заняла свое место среди стайки незамужних девиц. В этот момент она представила, что затерялась в бескрайней лесной чаще и представление при дворе, как и нежеланное замужество, осталось лишь страшным сном. Ненадолго тяготившие ее чувства и мысли ушли и она позволила себе наслаждаться королевским приемом.  Новообретенная легкость продолжалась недолго.  Вечером на пиру Лилиан обнаружила себя удерживаемой под руку Седриком, который говорил увлеченно, обстоятельно и очень уверенно.  Но о чем — она почти не слушала, изредка улавливая слова «пашни», «аренда», «порядок» и «доход». Ни отца, ни Марты при этом не было рядом и Лилиан не знала, радоваться ли ей этому или начать переживать от пристального внимания графа Уишоу. При этом пальцы его лежали на ее руке так плотно, точно он уже имел на нее самое непосредственное право.  А вокруг тем временем кипела жизнь. Слуги лавировали между сидевшими за столами и беседовавшими в проходах людьми, едва не задевая их подносами. В воздухе витал запах специй, жареного мяса и свежего хлеба, а вино лилось из кувшинов в кубки порой так живо, что оставляло пятна на скатертях. Двор, казалось, пришел в себя после торжественной мессы и торопился жить.  Чуть левее от Седрика, за столом напротив, внезапно раздался взрыв веселого смеха. Это вырвало Лилиан из вежливого оцепенения. Она стала искать взглядом источник веселья. Глаза ее остановились сначала на драгоценных камнях золотого кубка, в котором дробился свечной свет. И, раньше, чем Лилиан узнала руку, державшую кубок, до ее ушей донесся разговор:  — С вами легко забыться, милорд, — произнесла молодая женщина, склоняясь ближе к своему собеседнику в алом, державшему кубок.  На ней было платье тёмно-красного цвета, с низким вырезом, обнажавшим шею и грудь. Корсаж был тяжёл от драгоценных камней, рубины вспыхивали в свете свечей — на груди, в ушах и в тёмных волосах, собранных в затейливый пучок и украшенных так щедро, что взгляд невольно задерживался. Лицо её было живым, подвижным и не столько красивым, сколько притягивающим внимание. Уголок ярких губ чуть приподнимался, будто происходящее забавляло ее больше, чем следовало. — А вы не забывайтесь, миледи, — проговорил сидевший рядом мужчина, снова отпивая из кубка.  Хэл. В висках Лилиан глухо застучало и она быстро опустила глаза.  — А если мне этого захочется? — даже в голосе дамы была слышна улыбка.  Краем глаза Лилиан заметила, как женщина взяла кубок из рук принца и сделала небольшой глоток.  И Лилиан подняла взгляд. Эта откровенная игра затягивала ее больше, чем увлеченное бормотание Седрика рядом. Хэл в ответ на жест собеседницы улыбнулся. В этой улыбке сквозило что-то хищное, азартное — и таким Лилиан еще никогда его не видела. — Тогда не жалуйтесь, герцогиня, — ответил он.  Теперь Лилиан вспомнила — это была леди Шарлотта Норфолк. Марта недавно сплетничала о ней с тем особым строгим удовольствием, с каким безгрешные ангелы перемывают кости своим падшим собратьям. Леди Шарлотта, невестка королевского ловчего, недавно овдовела. И, судя по слухам, слишком скоро позволила себе новое увлечение. Говорили даже, что она делила кров с человеком, уже связанным браком — но подобные вещи при дворе предпочитали не произносить вслух. И всё же жизнь герцогини, казалось, не знала горя. Ее маленький сын, Фредерик, признанный наследником Норфолков, воспитывался в доме бездетного дяди. Сама же леди Шарлотта сохраняла свой титул — и, по-видимому, не испытывала недостатка в средствах. Глядя на нее, было сложно поверить, что в ее жизни когда-нибудь существовали запреты.  — …и я сказал, что все должно быть сделано правильно, — вклинился Седрик, — как вы считаете, леди Мортимер?  Лилиан не слышала последней фразы. Взгляд ее был прикован к паре за столом — а Хэл в этот момент как раз отщипнул виноградину от лежавшей перед ним грозди, и поднес к губам герцогини. Та позволила себе принять угощение, и даже коснулась губами кончиков пальцев принца. И от этого жеста Лилиан вздрогнула, точно молнией пораженная.  Седрик проследил за направлением её взгляда и отвернулся далеко не сразу. Его рука крепче сжала запястье Лилиан. — При королевском дворе важно помнить о границах, миледи, — произнёс он поучительно. — Некоторые дамы об этом забывают. Хотя… Он сделал паузу и добавил тем самым голосом, который Лилиан особенно ненавидела — слегка растягивая слова, с полным ощущением собственной значимости: — Подобные вещи не касаются тех, чья судьба уже передана в надёжные руки. Ведь в браке всё становится легче. Лилиан тяжело сглотнула и пригубила вино — лишь бы не отвечать. Ей не столько хотелось пить, сколько не слышать его. Тем временем слуги начали освобождать середину зала, отодвигая тяжелые столы. Дерево глухо скрипело по каменному полу. Музыканты, закончив играть, пробовали струны лютней и скрипок и настраивали их вновь отрывистыми тихими звуками. Шум зала сменился другим, более ровным, торжественным. Но Лилиан не двигалась — ее все еще держал Седрик.  — Миледи. — прозвучал рядом спокойный голос, — не окажете ли вы мне честь первого танца?  Лилиан подняла глаза: перед ней склонялся Хэл и протягивал ей руку. Свет свечей скользнул по его рукаву, играя на золотых нитях, едва заметно вплетенных в алое полотно дублета. Она посмотрела на Седрика — и затем обратно, на принца. Седрик больше не глядел на неё. Он провожал взглядом Хэла. Воспользовавшись этим, Лилиан решительно выскользнула из его хватки и вложила руку в ладонь принца. Тот повёл её в середину зала, где уже выстраивались пары, занимая места. Шаги их были медленны и выверены, практически бесшумны — словно движение задавалось не музыкой, а самим порядком двора.  — Вы сейчас выглядели так, точно вас вот-вот продадут с торгов, — шутливо заметил Хэл, но Лилиан даже не улыбнулась.  — Это не ваше дело, милорд, — отозвалась она напряженно. Музыка текла медленно, и танец позволял им идти рядом, ближе, чем следовало. Он усмехнулся. — О, нет, миледи. Теперь мое. — и, улучив момент, он коснулся руки Лилиан в танце. — вы при дворе, а значит — под защитой короны.  — Как интересно, — она не осталась в долгу, — скажите, милорд, а защита короны распространяется на герцогиню Норфолк?  Колкий вопрос, все же, не мешал Лилиан подумать о том, что он головокружительно высок для прежнего Гарри, с которым она была знакома.  — Леди Шарлотта не из тех, кому нужна защита, — принц прищурился и качнул головой, — скорее, она сама заставляет других выходить ей навстречу с открытым забралом.  Лилиан обошла вокруг него, как того требовала танцевальная фигура: слишком ровно для того раздражения, что поднималось в ней. Взгляд ее в моменте зацепился за ямочку у его шеи, видневшуюся в распахнутом вороте дублета. Это заставило ее злиться уже на себя. — И все же, — заметила она, — подобное поведение не может остаться без последствий.  Хэл ловко подхватил ее за руку в нужный момент, не давая замешкаться.  — И все же, — отозвался он в тон собеседнице, — герцогиня это делает. Этим она честнее доброй половины придворных моего отца.  — Честность не оправдывает бесстыдства, — парировала Лилиан, ненадолго сбившись с ритма и вскинув на него глаза.  — Конечно, миледи. Но честность избавляет от лицемерия. — Хэл смотрел прямо на нее, помогая снова вернуться в танцевальные шаги. Этот взгляд длился дольше, чем следовало, и оттого внутри стало жарко. Лилиан первой отвела глаза. — Есть границы, которые нельзя переступать, — произнесла она холодно и практически почувствовала, как уголок губ принца изогнулся в усмешке. — Или нельзя признать, что хочется переступить? — заметил он мягко. И повел ее в новый поворот, что позволило ей почувствовать совсем рядом его теплое дыхание.  — Вы слишком многое себе позволяете! — бросила резко Лилиан. Хэл чуть наклонил голову, следя за рисунком танца. — А вы — слишком мало.  — Я знаю, что допустимо, а что — нет. — она сжала губы. Лишь крылья тонкого носа слегка подрагивали, словно ей нечем было дышать.  — Нет, — принц улыбнулся, — не знаете, миледи. Вас этому научили.  Их танец  постепенно заканчивался и Лилиан была этому неожиданно рада.  — Лучше знать свое место, чем потерять его по собственной неосмотрительности. — произнося это, она запальчиво вскинула голову, и светлый завиток ненадолго выбился из безупречной прически. Хэл отвел взгляд, но даже сам не понял почему. — Тем лучше для вас, — заметил он, останавливаясь в тот же миг, что и другие пары. Лилиан почудилась насмешка в этой короткой фразе. Потому она не сделала положенного поклона, а просто развернулась и направилась к выходу. Только в коридоре она позволила себе выдохнуть, пока за дверями голоса и музыка звучали глуше. Лилиан прислонилась спиной к гобелену у самых дверей в зал и закрыла глаза. Она все еще думала о том, что сказал Хэл:  «Этим она честнее доброй половины придворных моего отца». И, к своему ужасу, Лилиан понимала, что в этих словах есть правда. Более того — она видела это сама: в зале жизнь текла свободно и безоглядно, пока Седрик рядом с ней всё так же рассуждал о правильности. — Лилиан, — раздался голос рядом, — я полагал, ты в зале. Она быстро открыла глаза и увидела отца. Граф Мортимер стоял в нескольких шагах от дочери, и во взгляде его читалось предвестие разговора, от которого нельзя уклониться. — В обществе графа Уишоу, — добавил он. — Мне стало душно, отец. — Настолько, что ты оставила своего будущего супруга? — произнес он, делая шаг навстречу.  После этого вопроса между ними повисла неуютная тишина. Лилиан опустила глаза, рассматривая отблески света на каменном полу. — Седрик Уишоу мог остаться в своих владениях, — продолжил граф, — и всё же прибыл ко двору ради тебя. — Я не просила его об этом. — проговорила Лилиан, не глядя на отца. — и ничего от него не жду. Взгляд графа стал жёстче. — Ожидания не имеют здесь значения, — сказал он спокойно. — При дворе важно то, что видно другим. А ты уже привлекла к себе внимание своим безрассудным уходом из зала.  Сказав это, он направился было к дверям, но, коснувшись тяжелой ручки, вновь повернулся к дочери.  — Твоя помолвка с Седриком будет оглашена при дворе в ближайшее время.  Это не только твоя честь, но и честь рода, Лилиан.  — Как скажете, милорд, — Лилиан по обычаю склонила голову и, не дожидаясь ответа, ушла по коридору прочь от зала. И лишь у собственных дверей она услышала, как тяжело дышит, будто добиралась до них бегом.