Тайны исповеди

Дни текли медленно, словно тягучая карамель. Королевский двор был охвачен скорбью. Король Генрих медленно угасал, и каждый его слабый вдох эхом отзывался в коридорах. В воздухе витала напряженная тишина, как будто сам двор, затаив дыхание, ждал чего-то неизбежного. Везде царила атмосфера неопределенности: роскошные дворцовые интерьеры были затянуты в черный креп, точно ворон смерти уже осенил покои Генриха IV своим крылом. Дворяне в темных одеждах держались настороже, словно каждый их шаг мог стать последним. Все это было неспроста: обитатели королевского дворца знали, что великие перемены неизбежны. Однако никто не осмеливался говорить об этом вслух, опасаясь, что слова могут привести к неминуемым неприятностям. При этом многие из приближенных ко двору шептались о заговоре, и взгляды дам в сторону Лилиан становились холоднее с каждым днем. Она чувствовала это, даже не поворачивая головы — едва уловимые взгляды, полные ненависти и осуждения, как если бы вся вина за падение их мира, их привычных устоев, лежала только на Мортимерах. К тому же, отец Лилиан больше не был человеком, которому мог бы быть оказан почет — его имя стало синонимом предательства. Он и его сообщники теперь сидели в тюрьме, их судьбы решались за закрытыми дверями. И Лили, как его дочь, становилась тем самым несмываемым напоминанием о позоре. Но хуже всего было чувство, что всё в этом дворце предательски замерло. Величие, роскошь и долгие столетия королевской власти теперь казались зыбкими и ненадежными, как расколотый стеклянный кубок. Принц Хэл, кузен и возлюбленный леди Мортимер, с каждым днем становился всё более отчужденным. Его по-прежнему безупречная осанка и величественная манера держаться скрывали все более заметное напряжение. На его прекрасном лице более не играла любимая Лилиан улыбка, которая прежде дарила свет и облегчение. Морщинки-лучики у глаз, когда-то наполненные солнечным светом, теперь несли в себе только тяжесть, словно принц осознавал бремя грядущего правления. Его мысли были теперь не о любви, а о величии будущего, которое грозило поглотить его самого. Ожидание восхождения Гарри на трон словно висело в воздухе, а сама мысль о том, что он вскоре станет королём, заставляла всех нервничать. В глазах некоторых придворных проскальзывала беспокойная настороженность, другие, напротив, вглядывались в лицо принца с каким-то странным нетерпением, словно готовы были растерзать его, как только он расслабится. Точно они ощущали, что он, как и все они, теперь всего лишь пешка в этом жестоком дворцовом противостоянии. Лилиан же скучала не только по его голосу, но и по весу его руки на талии, по теплу, оставшемуся в постели. Даже по тому, как он иногда щурился от солнца, слегка запрокидывая голову. Но вечера, наполненные разрывавшими ее чувствами, вскоре были прерваны — во дворец примчалась мать Лили, Кэтрин Мортимер. Дня встречи с ней дочь ожидала со страхом, прекрасно зная её любовь к отцу, которую она скрывала за маской королевской храбрости и достоинства. Лилиан предчувствовала, что многое должно было решиться — проклянет ли ее мать, осудит ли дочь за роль в разоблачении заговора, или поймет ее страхи, посочувствует тому, что пережила Лилиан, и простит. Будет ли она плакать вместе с Лили ночами или застудит ее холодом каменных стен? Путь к прощению и пониманию не будет легким. Но Лилиан знала, что этот момент станет важным — ибо он определит ее дальнейшую судьбу. При этом юную леди Мортимер занимали одни и те же мысли: а вдруг каким-то чудом король выживет? Помилует ли Гарри хотя бы ее отца? Возможно, лорду Мортимеру не удастся избежать наказания, но по крайней мере, он будет жив. Лишение титула? Заключение в Тауэр? Много вариантов вертелось в голове девушки, но ни один из них не приносил облегчения совести. Вместе с этим, Лилиан понимала: Седрик Уишоу, как непосредственный отравитель короля, точно не избежит казни. Сказать, что ее тяготила судьба неудавшегося жениха? Возможно. Насколько младший из Уишоу бы не был противен, он оставался созданием Божьим, а их не надлежало ненавидеть. По крайней мере, Лили уверяла себя в этом. И тем не менее, она всё чаще вздрагивала от шагов в коридоре, от резкого скрипа двери, от тяжёлого гула колоколов, доносившегося с башни. Порой Лилиан казалось, что этот звук отбивает не время, а чей-то приговор. Разные мысли приходили в голову: в какой-то момент леди радовалась, что избавлена от Седрика, в какой-то — переживала и плакала об отце (в основном по ночам), а в какой-то — думала, что было бы легче, если бы приговор лег на ее собственные плечи. С этими мыслями Лили в очередной раз склонилась перед распятием. Губы ее шептали молитву, пальцы перебирали деревянные четки, словно стук бусин мог заглушить боль и страх. Но на душе не становилось спокойнее. Бог молчал, как молчал и Хэл. Ответ пришел с другой стороны — мысли Лилиан внезапно нарушил тихий стук. Девушка быстро поднялась с колен, отложила четки и, зачем-то пригладив руками юбки, бросилась открывать. Это была мать. С появлением Кэтрин Мортимер воздух в комнате точно сгустился и дышать стало тяжелее. Лилиан боялась оставаться с матерью наедине, хотя во время их встреч она ни словом, ни делом не касалась отца, предстоящих событий и всего остального. Это все просто висело над Лилиан как дамоклов меч. — Ты хотела меня видеть, мама? — голос девушки прозвучал тише, чем она рассчитывала. Кэтрин кивнула, не отрывая взгляда от дочери. Несколько мгновений обе молчали, стоя на пороге. Потом мать решительно вошла и села у камина, жестом пригласив Лилиан сесть в кресло напротив. Та подчинилась. — Сложное время. — голос матери прозвучал спокойно, почти отрешённо. — Удивительно, как быстро меняется всё, что нам казалось незыблемым. Лили снова промолчала. — Когда я была моложе, — продолжила Кэтрин после паузы, — я верила, что главное — это честь. Род. Верность. А потом пришёл момент, когда всё это оказалось… не тем, чем казалось. Пришлось учиться различать — где долг, а где любовь. Где слабость, а где сила. Она медленно перевела взгляд с дочери на пламя в камине. — Ты много времени проводишь одна, Лилиан. Это заметно. Юная леди Мортимер напряглась и отвела глаза. — И всё же... ты стала выглядеть иначе. Даже за полтора месяца с твоего отъезда из дома, — продолжила Кэтрин, — Более… зрелой. И уставшей. Как будто что-то держишь в себе — не страх, нет. Что-то другое. Лилиан поёжилась. Хотелось бы сказать, что мать ошиблась. Что всё не так. Но ложь повисла бы в воздухе липкой тенью. — Когда женщина любит… — вдруг заметила Кэтрин, не глядя на дочь, — она не всегда может себе в этом признаться. Не сразу. Иногда ей кажется, что чувства можно спрятать под подушкой, смыть с лица или вычесать из волос. Но они всё равно выдают себя: в том, как она смотрит в окно. Как улыбается в одиночестве. Как замирает, услышав знакомые шаги. Лили опустила глаза, ничего не отвечая. Мать же помолчала, поправляя складки платья. В её движениях не было ни укора, ни осуждения — только тоска, словно она уже видела всё это когда-то… в себе? — Я не стану задавать вопросов. — Она снова посмотрела на Лилиан. — Лишь скажу: если человек достоин, он не исчезнет, когда станет трудно. Если нет… ты узнаешь это быстрее, чем надеешься. Она встала, подошла и поправила выбившуюся прядь волос в прическе дочери, с нежной будничностью матери, давно знающей, как прикасаться к чужой боли, будто к своей. — Отдыхай, дитя. Я оставлю тебя одну. И вышла. Тихо. Почти неслышно. Лилиан осталась, чувствуя, как её тишина говорит больше, чем любые расспросы. Она не сказала ни слова о нём. Но знала. Наверное, всегда знала.