Тайны исповеди

Наверное, время — самый качественный палач в этой жизни. Оно не рубит с плеча, не оглашает приговоров, не крушит судьбы с яростью. Оно действует тонко, выверенно, с достоинством, которое страшит куда больше, чем ярость. Оно наблюдает, как ты мечешься, как надеешься, как цепляешься за призрачные надежды — и всё равно идёт, неумолимое и хладнокровное. Когда Лили возвращалась мыслями к постигшему ее горю, к этой липкой неизвестности, которая медленно вползала в сердце, то всё яснее осознавала: не сама беда разрушает, а её отложенность. Время душит. Оно давит, как мокрый воздух перед грозой, как замедленный вдох, не находящий выхода. За эти часы, за эти бесконечные минуты всё могло измениться — к лучшему или к худшему, и страшнее всего было не знать, какое из двух наступило. Иногда Лилиан настраивалась на хорошее, уговаривала себя: чудеса ведь бывают. Она воображала, как дверь покоев распахнётся, и слуга, не скрывая улыбки, скажет: «Его Величество подал знак. Он очнулся». Или прежний счастливый Хэл вбежит с вестью: «Он поправится. Лекари удивлены, но это чудо». Готовясь к этому, леди словно заранее заучивала реакцию — как поднимет глаза, как расплачется, как побежит, уронив платок. Она грезила этим, как заключённый грезит о небе. А потом... неизбежно возникал вопрос: что будет дальше? Если дядя выздоровеет, если Бог действительно смилостивится, — простит ли он? Кого? Отца? Саму Лили? Хэла? Забудет ли король измену? Угрозу престолу? Или оживёт лишь для того, чтобы подписать приговор? Лилиан понимала: иногда выздоровление — не избавление, а отсрочка. А время — всё так же будет стоять рядом, ровное, вежливое, бесстрастное. И смотреть, как она живет между ударами его холодного маятника. Пока оно не сотрет ее в пыль. Только забегавшая время от времени Мэг помогала подруге прийти в себя и заставляла (порой — насильно) съесть хотя бы кусочек хлеба и выпить глоток вина. Переживала ли так лишь Лилиан? На этот вопрос сложно было ответить — прямо спросить об этом мать девушка стеснялась, ощущая собственную вину в происходящем. А со стороны Кэтрин казалась дочери все столь же спокойной и сдержанной, какой и была раньше. Хотя наверняка она тоже страдала от разлуки с мужем — последний разговор дал ясно это почувствовать. А быть может, она что-то заметила? Узнала о дочерних чувствах к Гарри? Мать не глупа. Если она догадалась об этом, то поймет, откуда принц мог узнать… Мысль о тяжёлом разговоре заставила Лили передёрнуться. Потому она поднялась, подхватив плащ, и решила навестить Кэтрин. Выйти из женских покоев в подобный час — не такое уж простое дело. Хотя Лилиан и носила имя графской дочери, с недавнего времени ее положение было шатким, а глаза слуг — слишком внимательными. Придворный этикет требовал, чтобы дамы передвигались с компаньонкой, особенно в траурный период. Однако леди Мортимер уже устала от пустых формальностей. Мэг тихо дремала у очага, и Лилиан не решилась её будить. Наверное, просто захотелось поберечь эту зыбкую ниточку, протянутую между нею, Лили, и нормальной жизнью. Девушка накинула плотный плащ с оторочкой из куницы — тот самый, который полагалось носить во время межсезонья. Скрыла волосы под капюшоном, застегнула брошь и, скользнув к двери, осторожно потянула за железное кольцо, чтобы не скрипнула петля. Коридор был пуст. Лишь факелы, вставленные в держатели, мерцали вдоль стен, отбрасывая длинные тени. Лилиан шагала, стараясь не касаться каблуками каменных плит — звук разносился слишком громко. Где-то внизу часовой пробил третью стражу ночи. Ночная служба в королевских покоях строго охранялась: один из стражей, обычно дежуривших у лестницы, мог легко задать лишние вопросы. Но Лили знала, как обойти его стороной: пройти через галерею, спуститься по винтовой лестнице у старого кладовщика, а затем — по внутреннему ходу, что когда-то соединял спальни леди Бофорт с покоями королевы. Ещё при жизни тетки маленькая Лилиан пряталась там, играя, — и помнила, как пахнет пыль, камень и свечной воск в старом коридоре. Теперь эта дорога могла привести девушку к ответам. Или к ещё большей тьме. А тем временем она наконец-то добралась до отведенных матери апартаментов, и толкнула тяжелую дверь. Огляделась. Подкралась ближе. Кэтрин тихо спала, завернувшись в одеяло. Белокурые пряди волос матери, распущенные служанками перед сном, разметались по плечам. Показалось Лилиан, или в неверном свечном свете она заметила блеснувшую в этих волосах седину? Лили отшатнулась, и осторожно, стремясь не потревожить материнского покоя, отправилась к выходу. Оказавшись в коридоре, девушка скользнула по нижней галерее, держа руку на каменной балюстраде. Стены были холодны, как сама ночь, а за витражными окнами темнел внутренний двор с садом, который казался в эту пору не местом для прогулок, а угрюмым обиталищем призраков. Путь к воротам казался Лилиан долгим, как сама вечность. Но вскоре она до них добралась и выскользнула, благополучно миновав задремавшего часового. Лондон не шевелился и кажется, даже не дышал в тяжелом мрачном сне. Лили на миг показалось, точно этот сон был смертным — на улицах не было ни души, молчали обычно шумные и говорливые рынки и площади. Ее встречали лишь ветер и тьма — такое точное отражение того, что творилось в этот момент внутри, в душе. И, ступая наощупь, со страхом, Лилиан захотела развеять эту тьму под сенью церкви святой Агаты, расположенной неподалеку от королевского дворца. Открыв церковную дверь, девушка поежилась — не то от холодного воздуха, пропахшего ладаном, не то при мысли, что здесь, почти два месяца назад, она впервые наткнулась на Хэла. Впервые после совместных детских забав. Боже, как же это было глупо, точно время детства еще не кончилось — он подслушал ее исповедь, решил поддразнить. Как же Лилиан не по-христиански была тогда зла!… и как давно это было. Сложно представить, что прошло почти восемь недель. После всего, что случилось с ними обоими, это короткое время ощущалось, как целая жизнь. Огоньки свечей мерно колыхались, каменный пол вызванивал грустную мелодию шагов одинокой странницы. Сейчас все было по-другому. В этой тьме больше нет его — того, к кому тянулось беспокойное сердце Лилиан. Леди Мортимер медленно подошла к скамье перед алтарём, опустилась на колени, чувствуя, как холод каменного пола проникает сквозь ткань платья, сквозь подбой плаща. И только здесь, среди готических арок и золотых крестов, она позволила себе полувздох-полувсхлип. Никто не увидит. Никто не услышит. И никто здесь не осудит. Лили шептала без слов. Только движение губ, только звук сердца в груди. Кому? Может быть, Богу. Может быть, себе. А может — тому, кто скоро сядет на трон. Или тому, кого любила. Был ли это один и тот же человек? Когда Лилиан об этом думала, сверяя ощущение в сердце с обрывками того, что видела и знала, пропасть между Хэлом и наследным принцем Гарри казалась ей все более увеличивающейся, точно пустота между двумя абсолютно разными людьми. В этот момент Лили почувствовала движение воздуха справа, но не прервала молитву. Сердце же колотилось как обезумевшее. Оно-то узнало этот тонкий запах корицы, который запомнило, впитало во время ее первого сумасбродного вторжения в спальню принца. — Я надеялся, что ты здесь. — раздался знакомый и такой родной голос, который Лилиан ни с кем бы не перепутала, даже не видя его обладателя. Она не обернулась сразу. Не могла. Страх, волнение, горечь, всё слилось воедино, как ливень за витражным стеклом. Но он ждал. И она знала — в этом ожидании было не только терпение, но и робость. Та самая, которую он всегда так старательно прятал за привычной небрежностью. Медленно поднявшись с колен, Лилиан повернулась. Гарри стоял у каменного столба, с непокрытой головой, будто нарочно — чтобы дать ей увидеть себя настоящего. Тени не давали четко разглядеть его лицо, но девушка видела всё: тонкие черты, заострившиеся от бессонных ночей, тёмные круги под глазами, небрежно расстёгнутый верх плаща. Он казался не наследником престола, а человеком, который слишком много чувствовал, и не понимал, как с этим жить. — Я не знаю, что сказать, прости. — признался Хэл тихо, глядя на возлюбленную и нервно сглатывая. — иногда я думал, что расскажу тебе, встретившись с тобой наедине. А сейчас не помню ни слова. Я не могу молиться… Лили, не сдержавшись, больно закусила губу, отчего вздрогнула и сама. На языке тут же почувствовался привкус крови, отдающий железом. — Сложно молиться. — глухо согласилась она, — и как молиться, чтобы Он услышал? О чем? — О тех, кто еще жив. О тех, кого мы не предали. — эхом отозвался Гарри. Эти слова хлестнули Лилиан наотмашь. На глаза навернулись слезы и она было бросилась мимо него к выходу. Но сделать это девушке не дали теплые крепкие руки принца, обхватив ее и сжав в цепких объятиях, которых Лили так хотела и которые отчаянно отвергала ее проснувшаяся гордость. В этот момент Лили почувствовала, как замирает дыхание. Руки его были горячими, словно он прошёл сквозь холод этой ночи только для того, чтобы найти ее — и дотронуться. Не сказать. Не объясниться. Просто держать. И Лилиан не противилась. Может быть, потому, что слишком устала. А может — потому, что в его объятиях больше не ощущала вины. Только страх, такой же, как ее собственный. Такой же, как у всех, кто знал, что с восходом солнца изменится всё. Он не шевелился. И Лилиан не шевелилась. Свечи шептали над ними о прощении. О смирении. О тех, кого не предали. И о тех, кого — быть может — ещё можно спасти.