Тайны исповеди

Карета остановилась у подножия временно возведённого деревянного помоста, затянутого красным сукном. Гарри глубоко вздохнул и, придерживая на плечах тяжелый чёрный плащ, ступил на мостовую, покрытую слоем влажной соломы и разбросанными в спешке цветами, которые ещё не успела втоптать в грязь толпа. Джон, следовавший за ним, выглядел сдержанно и серьезно — младший брат всегда умел держать лицо перед публикой, даже тогда, когда внутренне содрогался от напряжения. Ветер шевелил полы их плащей, доносил запах смолы, ладана и тлеющих факелов, выставленных по краям площади. Хэл прошёл к возвышению, сопровождаемый молчаливыми стражами. Он почувствовал, как десятки глаз жадно впились в него — глаза подданных, ждущих справедливости, крови или просто зрелища. Он поднялся по ступеням и занял место в резном кресле, специально приготовленном для него на небольшом помосте, откуда открывался полный обзор на эшафот и собравшуюся толпу. Джон стал за спиной брата, справа. Со своего места Гарри мог ясно видеть все лица, направленные на него. Ему вдруг стало тесно и жарко — слишком тяжело давило бремя ответственности, к которому он ещё не успел привыкнуть. — Великолепная публика, — негромко протянул Джон, лениво оглядывая толпу. — Осталось только менестрелей добавить, и будет почти праздник. Хэл полуобернулся и бросил на него взгляд. — Это казнь, братец. — Да, но посмотри, как народ оделся. — Младший брат усмехнулся, не отводя взгляда от площади. — Лондон всегда отличался вкусом к зрелищам. Даже к самым мрачным. — Некоторые из них пришли ради справедливости. — А некоторые — чтобы убедиться, что она не коснулась их лично. Ты же знаешь — в толпе всегда прячутся будущие заговорщики. Хэл лишь кивнул в ответ и отвернулся, глядя на эшафот, рядом с которым уже готовились к предстоящему действу палачи и священники. Лезвие топора сверкало на солнце, отбрасывая в толпу холодные, острые блики. Он медленно сжал пальцы на подлокотнике кресла и подумал: «Сегодня я король. Не завтра, не в день коронации, а здесь, сейчас, среди этих людей, которые будут судить меня по тому, чью голову поднимут над ними на пике». А толпа гудела низко, давяще, с трепетом ожидания. Площадь, несмотря на размер, казалась тесной от тел, чёрных плащей, редких зонтов и плотных головных уборов, что скрывали лица — из страха быть узнанным или из суеверного желания остаться невидимыми для смерти. Где-то всхлипывал младенец, кто-то чихал, кто-то шептал молитвы. У подножия эшафота появился глашатай в шёлковом пурпурном плаще с гербом короны. Его зычный голос заставил людей замолчать, а он поднял руку с пергаментом, украшенным королевской печатью. — По воле Его Высочества, принца Гарри Монмута, регента и наследника трона, а также по решению суда Тайного совета и церкви, заговорщики, покушавшиеся на жизнь почившего государя нашего Генриха IV, признаны виновными и приговариваются к смерти через отсечение головы. Толпа отреагировала, как живое существо — кто-то завопил: «Да здравствует король!», кто-то пронзительно свистнул, кто-то хрипло выкрикнул имя палача. Женщина в поношенной серой накидке, напротив, отчаянно прижала руки к груди, будто хотела молитвой защититься от чужой гибели. Дряхлый старик возле неё что-то бормотал, хватаясь за четки, а девочка лет двенадцати заплакала, пряча лицо в складках материнского платья. Под руки вывели первого осужденного. Он был бледен, но держал спину прямо, сжимая в руках потрёпанный молитвенник. Рыжий здоровенный детина у ограждения ближе к эшафоту глумливо присвистнул и поднял огромный кулак вверх: — Смерть заговорщикам! Его крик нестройно подхватили несколько голосов с разных концов площади. Немного левее вновь всхлипнула женщина, наклоняясь к жавшемуся у ног ребёнку и разворачивая его ближе к себе, словно пытаясь укрыть от зрелища: — Милорд, пощадите… Но голос её утонул в рёве толпы. Хэл не отвечал, напряжённо рассматривая лица подданных так, будто ждал встретить взглядом знакомое лицо. Возможно, она не появится здесь — но его сердце почему-то болезненно сжалось в страхе, что всё будет иначе. Как же ему хотелось сейчас, чтобы её здесь не было! Если бы только можно было запереть её в королевской сокровищнице, спрятать, как самую драгоценную жемчужину, подальше от света, взглядов, чужих и своих… — Барон Деверо, — громко и отчётливо зачитал глашатай, расправляя пергамент в руках, — по воле Его Высочества, принца Гарри Монмута, регента и наследника трона, и по решению суда Тайного совета и церкви, за содействие в заговоре против почившего государя нашего вы приговорены к смерти через обезглавливание. Да простит вас Бог. К осужденному приблизился священник в чёрной сутане и зашептал что-то успокаивающее. Барон, глядя прямо перед собой невидящим взглядом, безмолвно перекрестился. Палач, широкоплечий человек в красном плаще с капюшоном, с холодным равнодушием проверил пальцем остроту топора, кивнул самому себе и снова застыл в ожидании знака глашатая. Потом взмахнул им. Толпа жадно взвыла, словно раненный зверь, наслаждаясь жестоким зрелищем. И в этот момент Хэлу показалось, будто бы вся жизнь свелась теперь к одному взмаху лезвия над головой приговорённого. Бракенбери, Лейтон, Харрингтон… Постепенно для регента все эти фамилии, весь процесс свелся в одно кровавое марево. В одну мысль, что все едины перед лицом смерти, что… И вот — наступила та минута, когда к эшафоту направилась небольшая процессия: высокий мужчина в тюремной рубахе, с лицом, почти неузнаваемым от пережитого. Слева от него — женщина в чёрной вуали, прямая, как стрела. Справа — девушка в темно-синем плаще, с упрямо поднятым подбородком, несмотря на бледность. Мать. Дочь. Муж. Отец. Хэлу не нужно было всматриваться в них: он знал походку её отца, прямую линию плеч матери, и эту хрупкую, упрямую фигуру, к которой тянулось его сердце даже сквозь дым и пыль. Он застыл, едва заметно наклонившись вперёд. — Они пришли, — тихо сказал он, не отводя взгляда. — Конечно пришли, — сухо отозвался Джон. — Мортимеры не умеют умирать в одиночку. И в этот момент взгляд Хэла встретился с её взглядом. Сквозь расстояние, пелену дыма, между алебардами и толпой, Лилиан посмотрела прямо в его глаза. И в этой секунде он впервые усомнился, нужен ли был весь этот порядок, корона, правосудие — если ради них приходилось жертвовать теми, кто смотрит на тебя так. Мысленно он бросался к ней навстречу, заворачивал ее в плащ и уносил далеко от жадной толпы. А телесно - он мог только смотреть. Не дыша, не шевелясь. Глашатай сделал шаг вперед и раскрыл пергамент. Палач поправил на голове капюшон и спокойно, словно не ощущая взгляды тысяч людей, ждал команды. Мортимер опустился на колени, рядом замер священник, чуть слышно читая последнюю молитву. Лилиан осталась с матерью у подмостков. Она не отвернулась. Лишь слегка качнулась вперёд — будто хотела шагнуть на эшафот вместе с отцом. В этот момент принцу казалось, что он физически видит ее боль. Возможно потому, что сам Гарри в этот момент ощущал то же самое. При этом он медленно вдохнул, пальцы его сжались на подлокотнике кресла так, что побелели костяшки. Сердце глухо стучало где-то в горле. Он почувствовал на себе внимательный взгляд Джона, но не посмотрел на брата. Сейчас он не мог позволить себе слабость. Не мог позволить себе даже мысли о ней. Только мысленно взывал к ней о прощении для него. Глашатай медленно развернул свиток. — Эдвард Риз, граф Мортимер, — громогласно начал он, — по воле Его Высочества, принца Гарри Монмута, регента и наследника трона, а также по решению суда Тайного совета и церкви... И запнулся на время. Однако на прозвучавших словах палач шагнул ближе к осужденному, словно готовясь нанести судьбоносный удар. Это поколебало спокойствие Кэтрин Мортимер. — Нет! Умоляю! Нет! — и она бросилась к эшафоту, точно хотела отправиться вслед за мужем на плаху. Дочь придержала ее за руку. Хэл со своего места всматривался в них. И, словно ощутив его взгляд, Лилиан подняла на него глаза вновь. В этом мимолетном обмене взглядами, длившемся, казалось, вечность, Гарри не заметил как зашептались вокруг люди. Джон наклонился к брату: — Если хочешь знать мое мнение, то пора заканчивать. Глашатай, вновь обретший голос, громко продолжил: — По милости Божьей и воле Его Высочества принца Гарри Монмута, граф Эдвард Риз Мортимер помилован, — на этом месте он сбился и бросил взгляд на Хэла, точно спрашивая у того подтверждения, — и приговаривается к пожизненному заключению в аббатстве Гластонбери. Да восторжествует милосердие над смертью! Рыжий детина вновь присвиснул со своего места, явно ожидая что его поддержат: — Позор! Три-четыре голоса присоединились к нему, но вяло и без особого энтузиазма: Мортимера знали и любили не только при дворе, но и в народе — за щедрые кормления бедных, за справедливость в судах своих земель и за ту тихую набожность, которая сближала его с простыми людьми сильнее, чем королевская кровь. При этом кто-то заплакал. Женщина, прижимавшая к себе ребенка, перекрестилась, глядя в небо. Двое селян ближе к ограждению понимающе посмотрели друг на друга: новый король строг, но милосерд. Плечи Лилиан опустились от облегчения, и она мягко приобняла мать. Та попыталась оттолкнуть ее, но потом только крепче обняла дочь, словно снова обретая опору. Мортимера уводили с эшафота. Жена и дочь следовали за ним: Лилиан мягко поддерживала мать. Дальше вывели Нортумберленда. Новое помилование и ссылка! Толпа гудела, перешептывалась, бушевала, недоумевала. Джон, стоявший за спиной брата, снова склонился к его уху: — Ну всё, Хэл, можешь смело снимать плащ судьи и надевать ризу преподобного. Народ тебя ещё при жизни в святые запишет. Осталось только шляпу по кругу запустить — на милостыню спасенным. — Народ должен знать как строгость, так и милость своего короля, — поучительно произнес Гарри, не заметив, как применил отцовскую фразу, выплывшую из глубин сознания. Джон закатил глаза: — О, я знал, что рано или поздно в тебе заговорит отец. Осторожно, Хэл — ещё немного, и начнёшь цитировать его перед зеркалом, в короне и с чашей вина. — он немного помолчал, и доверительным тоном резюмировал, — и да: если твоя будущая коронация будет столь же драматичной, как и эта казнь, Англия долго не забудет тебя, братец. Гарри криво усмехнулся, но ничего не ответил. Он снова перевёл взгляд на эшафот, где палач лениво вытирал топор тряпкой, а толпа начинала медленно растекаться по площади, точно вода, пробившая плотину. День только начинался. А впереди у него была целая жизнь — чтобы искупить то, что уже нельзя было изменить.