Убежище заблудших

В итоге девочкам пришлось задержаться у Аллана дома ещё на пару дней. Обоих старших, к счастью, в этот период на работу не вызывали, но о походах в колледж речи тоже не шло. Пришлось выходить в магазин за продуктами поочерёдно, поскольку недавнее происшествие слишком сильно сказалось на состоянии Реи, из-за чего она опасалась покидать квартиру и не отходила от старших ни днём, ни ночью, боясь, что плохие люди снова придут за ней. И хотя Ал постоянно убеждал её в обратном, но почти сошедшие с рук синяки продолжали напоминать об этом каждый раз, когда взгляд падал на них. Временами она молча поглядывала в окно, где как нельзя вовремя разыгралась непогода, и о чём-то думала. Серый городской пейзаж в панорамном окне навевал ещё больше тоски, но выйти на улицу и развеяться в ближайшее время девочка точно не захочет. Ей было куда комфортнее сидеть под боком у светловолосого и смотреть телевизор, но всякий громкий или резкий звук вынуждал её вздрагивать и прятать лицо, поджимая под себя ноги. Сначала родители, теперь ещё и это… Жизнь у неё не задалась с самого рождения, и вряд ли уже изменится. Все трое прекрасно понимали, что их уютная компания — лишь временное убежище, и как бы ни было хорошо в обыденной жизни, но примерное поведение и постоянные подарки не залечат её душевных травм. Любовь, какой бы она ни была, не заставит успокоиться её трясущиеся руки и не научит воспринимать неудачи проще. Даже разбитая на днях кружка с чаем, которая выскользнула из её ослабших рук, довела ребёнка до слёз. Она была искренне убеждена, что за такую провинность оба старших накажут её, ударят или хотя бы накричат. И как бы Ал ни убеждал, что всё в порядке, что это всего лишь кружка — легче почему-то не делалось. Наверное, так она привыкла. Для Джун последние дни, однако, стали в каком-то роде плодотворными, отнюдь не в положительном ключе. Она даже не думала привязываться к людям, а если бы и случилось, то лучше бы это была привязанность «в благодарность», как к Алу, но не из жалости, как к Рее. Почему-то девушка чувствовала себя виноватой, что её забота в последнее время — да и в общем — была лишь актом сочувствия, а не искренним желанием порадовать. Словно Джун чувствовала, что делала всё не так, и пыталась додать эту любовь со своей стороны, компенсировать хотя бы сейчас потраченное время, но уже было поздно — Рее её забота наверняка и даром не сдалась. От этого на душе было так плохо, что хоть волком вой. Джун видела, как хорошо поладили эти двое, оттого чувствовала себя лишней. А от мысли, что это чувство было чересчур эгоистичным по отношению к Рее, на сердце становилось ещё тяжелее. Она словно угодила в петлю, из которой не могла выбраться из-за собственных предрассудков и комплексов. Каждая попытка погладить малышку по голове, утешить словом или помочь с чем-нибудь отзывалась внутри противным ощущением чего-то чужеродного. Она не хотела зла этому ребёнку, но словно завидовала, ведь Рея нашла себе хорошего человека, а у Джун родной брат сбежал, оставив её ни с чем. Ей-то никто на помощь не придёт, потому она так и будет чувствовать себя черепашкой без панциря, под которым можно укрыться от непогоды. Так неправильно, но иначе совсем не выходит. Ригель меж тем о ситуации с похищением умолчал. Не рассказав ничего о своей командной работе с апостолом, она лишь пожаловалась капитану своего отряда, что человек без нашивки Бетеля, явно ригельский, выхватил ребёнка прямо у неё из рук и куда-то утащил. А чтобы не сдавать с потрохами Клауса, пришлось в довесок к прочему наврать, якобы Рея неизвестным образом оказалась в парке, где Джун её искала. Впрочем, на эту историю начальство ответило однозначно — не её дело, что они там удумали. И за нанесённые ребёнку травмы они, конечно же, ответственность нести не собираются. Девочка им больше не нужна, поэтому капитан поручился, что больше они её не тронут, но почему-то в этот раз в его слова Джун поверила с большой неохотой. Скорее, не поверила вообще. В тот день по телевизору шёл прогноз погоды на второе ноября нынешнего года. С самого утра в их квартире было необыкновенно тихо, словно пасмурное небо нагоняло сонливость сразу на всех троих. После лёгкого обеда Рея утомилась и задремала по левый бок от Аллана, пока тот, словно хмурая туча, смотрел свежие новости и сводил брови к переносице от каждого слова, произнесённого ведущим телеканала. В сюжете обсуждали недавний подрыв ангара и припоминали Теням ещё много плохого, а порой приглашённые гости приплетали даже то, в чём Бетель не участвовал и близко. Как обычно, городская верхушка и важные шишки лишь ищут повод скинуть свои косяки на местных козлов отпущения. От того, сколько гадостей летело в сторону Теней незаслуженно, Ал постоянно морщился и всем своим видом выражал отвращение, но почему-то продолжал смотреть. Отчасти потому, что как апостол он был обязан быть в курсе всех новостей. — Переключил бы… — Ну уж нет. Хочу ещё послушать, какой чуши они наговорят. Никаких доказательств нет, просто швырнули «типа фактом» в лицо. — Это же пресса, журналисты постоянно утрируют ради громкого заголовка. Тебе такой подход к новостям не нравится? Чего скорчился? — Мне не нравится, что Орион выставляет себя каким-то благодетелем, хотя у него в шкафу скелетов ничуть не меньше, чем у тех, кого они обливают грязью на всю страну. Она проморгалась. На её памяти это первый человек, который своеобразно, но вступается за преступников. Как правило, люди либо ненавидят их, словно дьяволов, либо просто не лезут в эти политические страсти. — Но это ведь заслуженно, разве нет? Даже если некоторые случаи могут быть притянуты за уши, в остальном Тени… делают вещи похуже, чем похищение ребёнка. — Не отрицаю. Это попросту глупо отрицать. Но строить свою карьеру героев на очернении других — это подло. В плане, разве не агент Теней вернул нам Рею? Ещё и документы тебе передал. Ни слова плохого не сказал, если я правильно понимаю, в противном случае ты бы точно пожаловалась на это. — Да, но… Этот человек больше исключение, чем правило. Я так думаю. Он выглядит как тот, у кого есть мораль и принципы, а остальные больше похожи на обычных солдат-головорезов, которые делают то, что прикажут. Вообще, разве Орион не сделал себе карьеру героев заслуженно? — Чем же? — Ну… На рынке самые ходовые товары — те, которые производит Беллат, и всякие компьютерные штуки Ригеля пользуются большим спросом. Они делают много научных открытий, нанотехнологии изучают, вроде, по телевизору постоянно идут документальные фильмы про их исследования. А ещё Бетель когда-то тоже был частью Ориона и до сих пор вносит свою лепту в изучение космоса. Армия Ригеля работает как вторая полиция, ловит всяких преступников и помогает раскрывать дела, при этом взамен ничего не требует и выплачивает зарплаты сотрудникам не из государственных денег, а из своих собственных. Не знаю, что насчёт благотворительных пожертвований, но и такое слышала… — Вот уж точно. По таким критериям любую корпорацию можно наградить почётным титулом героя страны. Научный прогресс — заслуга не верхушки Ориона, а сотрудников с хорошими мозгами. Пожертвования — способ манипуляции. А технологии эти навороченные… где они? Всё прячут у себя в офисах, а в люди выпускают только бытовую технику за бешеные деньги. — Ты, конечно, нашёл, с кем спорить на эту тему… Я же приезжая и не знаю всего. — Прости-прости, ничего личного, просто больная тема. Никогда не любил тех, кто открыто заявляет о своём героизме, а в особенности тех, для кого добрые поступки — лишь способ управлять людьми. Полный штаб эгоистов и лицемеров, не более. Едва ли в их числе есть те, кому действительно не всё равно на простых людей. — Может, и так… Но мои родители работали в этом городе, и брат убежал куда-то сюда и пропал бесследно. Они вполне могли погибнуть от таких преступников, как Тени, и я очень даже «за», что их пытаются ловить, и плевать на якобы хорошеньких вроде этого Клауса. Сами виноваты, что пошли на такую работу. Он закатил глаза и демонстративно хмыкнул. Не со злости, но от подобного обеления Ориона на душе становилось так погано, что старые раны начинали ныть, а чувство многолетней детской обиды накатывало вновь. Джун решила не продолжать, поскольку не хотела ссориться, ещё и на глазах у ребёнка. Она полагала, что уж кому, а Алу с его роскошной жизнью не стоило судить кого-то за плохое и хорошее. Он никого не терял, не страдал от Ориона, а Джун от Теней — вполне могла, ведь насолить её родителям и брату могли разве что они с их охотой на сотрудников вражеского штаба. И никакие хорошие поступки Клауса не изменят того, что её близкие люди мертвы, а ещё один пропал без вести. Ал не знал этого, но и она не могла догадываться, каким образом этот человек был связан с Орионом. И дело не в том, что он солдат, а в том, что вынудило его стать солдатом. По телевизору уже давно не шли новости: негласно они решили переключить канал во избежание дальнейших обсуждений, потому довольствовались просмотром детских сериалов и неловко молчали продолжительное время. Ал периодически поглядывал на часы с какой-то то ли нервозностью, то ли ожиданием чего-то не слишком приятного. Он с самого утра был сам не свой, и этот спор про Орион тоже не в его характере. Человек, который никогда не вступал в конфликты и не повышал голоса, вдруг это сделал, что показалось Джун странным. Некоторое время спустя Ал внезапно поднялся с дивана и ушёл в спальню, наверное, захотев побыть в одиночестве, но вышел он оттуда уже одетым в уличное. — Ты куда? — Отойду ненадолго. — Я тебя так сильно разозлила?.. — Не в этом дело. Задела за живое, бесспорно, но у меня кое-какие планы на сегодня. Впрочем, ты могла бы составить компанию, если оденешься быстро, чтоб не опоздать на автобус. Показал бы тебе обратную сторону твоих так называемых «героев». И всё-таки странно. Помнится, в одном из разговоров Ал говорил, что сам себя выстругал с годами, и что за свой текущий характер он должен благородить определённые обстоятельства. Пускай этот парень вообще не выглядел как страдалец, но, может, он просто не хотел говорить о чём-то слишком личном и тяжёлым? Трудно представить его грустящим, ведь в любой компании и в любой ситуации Ал был тем самым солнцем, за которым все тянутся. Едва ли Джун могла вспомнить хоть один момент в их недолгой дружбе, когда он давал слабину и позволял себе погрустить. Казалось, никто и ничто не способно было затмить его свет, но, может, в тени этой улыбки тоже что-то скрывалось, о чём она могла бы узнать. Могла бы и даже хотела, ведь только так сможет лучше понять его. Вопрос с Реей оставался открытым. Пока Джун собиралась, другой пошёл уговаривать ребёнка посидеть одной пару-тройку часов, поскольку дело уж слишком срочное, и взрослым нужно поговорить наедине. Она, конечно, согласилась не сразу, но слова старшего утешили: на седьмой этаж через окно никто не взберётся, а дверь он закроет на ключ, поэтому похитители точно не тронут её. Мультики отвлекут от ожидания, к тому же, девочка всё равно устало дремала с самого утра, потому даже не заметит их отсутствия, если не будет страдать излишней паранойей. Джун в дорогу взяла разве что зонтик, поскольку дождь мог снова начаться в любую минуту, а им, судя по всему, добираться долго. Первым местом назначения оказался цветочный магазин близ окраины города, где парень прикупил небольшой букет из белых ирисов и попросил завернуть его в коричневую крафт-бумагу. На букет для быстрого свидания не похоже, родня живёт далековато от города, да и куда можно наведаться с таким скромным букетом? Следом они снова сели на автобус, на котором выехали в пригород. Это место, в отличие от шумного Нью-Йорка, намного больше напоминало её родную провинцию, где домики стояли редко, а вокруг них простирались бескрайние поля. Однако в этот раз пейзаж был не зелёно-голубым, а осенне-серым, и все цветы давно сошли с лугов, а листья с деревьев почти осыпались. И без того мрачный вид дополнялся ещё более мрачным выражением лица светловолосого, ставшего особо угрюмым, когда автобус наконец остановился. Ал с неохотой вышел вместе с ней на обочину. Вокруг ни души — ни домика, ни магазинчика, одна только остановка и… целое поле серых могильных плит, от вида которых и у самой на душе помрачнело. Ал молча прошёл пару сотен метров, а потом остановился у скромной могилы некой Эмбер Крауст и положил рядом букет белых ирисов. Если Джун правильно помнила, он носил ту же фамилию. Но эта девочка умерла возрасте восьми годов… в этот же день, второго ноября. Почему же он ни разу об этом не обмолвился? Девушка лишь заикнулась, не решившись озвучить. — Ага, — начал он первым, — сестры у меня было две. — Долго же ты молчал об этом. — Не было смысла. В плане, думаешь, я не в курсе, что все меня за простака считают, у которого всё в жизни замечательно, без потерь и печалей? Это же такое клише из разряда «улыбаюсь, но мёртв внутри», что аж противно от себя. Не хочу ловить на себе жалостливые взгляды, вот и не говорю всем подряд и виду не подаю. — Это как-то связано с Орионом, раз ты на меня так взъелся? — Самым тесным образом. Тени тоже были вовлечены в эту ситуацию, но именно агенты Ориона её погубили, да и мне пришлось несладко. Что уж там, в тот день… много кто потерял своих родственников. Моя семья до сих пор оправиться не может, хотя уже целых девять лет прошло. Поэтому аж загрызть хочется, когда кто-то оправдывает их и зовёт героями, ведь моим родным они плюнули в душу. — Я приехала сюда не так давно, поэтому знаю только то, что мне положено знать, наверное… Но если хочешь поделиться, то я послушаю. Не просто же так ты привёл меня сюда. — Верно. В нашем случае это будет лучшим решением. История долгая, наберись терпения. — Уверена, что не более долгая, чем твоя рутинная болтовня. На удивление, он усмехнулся, хотя стоял над могилой младшей сестры. С его лица как-то незаметно сошла та мрачность, словно вспомнил что-то, что вмиг развеяло его злость и обиду на мир, оставив лишь лёгкую грусть. Ал скучал по ней, несомненно, но давно переболел и пережил, хотя временами глухая тоска по-прежнему накатывала, вынуждая вспоминать мельчайшие подробности их совместной жизни и всё самое лучшее и светлое, что невольно осталось позади и больше не вернётся к нему. Как и каждый год до этого, Ал сплёл пальцы в замочек и поднёс к лицу, словно молча молясь, чтобы у его любимицы на том свете всё было как нельзя лучше. В тот год, когда его семья переехала в Штаты, беспорядки в городе приобрели статус массовых. Тени появлялись здесь с давних пор, всякий раз изредка, однако с каждым годом конфликт между этой тайной организацией и солдатами Ригеля становился ощутимее для простых людей. За последнее время в новостях появилось куда больше сюжетов про погромы жилых улиц, но семью в составе родителей и трёх малолетних детей это нисколько не беспокоило. Они пристроились в тихом пригороде Нью-Йорка, в удобном местечке близ школы и продуктовых магазинов, купив на сбережения отца и матери частный дом с маленьким участком. Будучи почти одногодками, старшие сын и дочь ходили на школьные занятия вместе, лишь изредка возвращаясь домой по одному. Из-за нужды приглядывать за самой младшей дочерью мама не работала, хлопотала по дому, а любящий молодой отец едва находил времени на отдых, лишь бы семья ни в чём не нуждалась. Единственный сын в те годы характером был совсем другой, нежели сейчас. В окружении младших сестёр Ал рос довольно тихим и нелюдимым, а пребывание с родственниками по линии отца, от которых, к счастью, он с родителями уехал, оставило на нём несколько детских травм. В свои одиннадцать лет мальчик толком не знал английского и с трудом учил новый язык, потому за год жизни в Штатах хороших друзей найти себе так и не смог. О среднем ребёнке такого, однако, сказать было нельзя: Эмбер к удивлению родителей быстро освоилась на новом месте, успела завести пару подруг и несколько хороших знакомых, преуспевала в иностранном языке и не держала обид на старую родню. В отличие от брата, училась так себе, отлынивала от домашней работы, была активной, неуёмной, немного шумной, но любознательной. Стоило отдать должное, в свои-то годы Эмбер была весьма проницательной и не по годам смышлёной, что часто приносило родителям лишней головной боли. Она учила старшего брата тому, как «правильно» избегать лишних хлопот, когда стоит грубить одногодкам и ставить их на своё место, как строить щенячьи глазки родителям и сколько раз этот подлый приём может сработать в той или иной ситуации. Из-за таких малых хитростей Алу она была даже ближе, чем родители. Сестра часто успокаивала его, ревущего из-за строгих наказов отца, и всякий раз вступалась, когда родители смели повысить на него голос. Почему-то Эмбер чувствовала за него большую ответственность, пускай и была младше на три года. Никто не знает, откуда она набралась такой мудрости, рождена ли была с этим или где-то увидела, но даже по меркам этой не самой обычной семьи девочка росла весьма экстраординарной. Словно герой мультипликационной комедии, Эмбер выдавала такие до абсурдности забавные фразы, что заставляла смеяться всех своих уставших от работы домочадцев, тем самым разбавляя их скучные семейные будни. Её неподдельный оптимизм снимал с души тяжкое бремя жизни в другой стране, приносил уют в их новый дом. Она была подобна звёздочке, и даже родители, сколько ни ругали за детские шалости, всё равно любили её не меньше других детей. Всё шло как обычно — тихо, мирно. Первый год жизни на новом месте пролетел быстро, непривычно жаркое лето осталось позади, а потому наступило время вновь ехать в город за обновками к холодному сезону. В тот день двое старших детей отправились с мамой в центр, пока отец сидел дома, отдыхал от работы и приглядывал за младшей дочерью. Другие трое долгое время ходили по городу без дела, в первую очередь решив устроить себе экскурсию по оживлённым местам, а уже потом пойти за покупками. Довольных улыбок с детских лиц не могла стереть даже прохладная ноябрьская погода и хмурые серые тучи, затянувшие голубое небо. Пустые руки позволили брату и сестре без помех резвиться на тротуаре, пока мама, едва успевавшая за ними, то и делала, что по-доброму ругалась и предостерегала от опасностей. Всё шло как обычно, и Ал в который раз ловил себя на мысли, что был безумно счастлив быть старшим братом такой чудесной младшей сестры. Эмбер была для него даже чем-то большим, чем просто сестрой: она не только была рядом, но и делилась опытом и всегда поучала и выручала, заметно упрощая жизнь своего братца и помогая ему взрослеть. Её лучезарная улыбка, невинные шутки, ясные голубые глаза и густые светлые волосы… Образ наивной, но одновременно взрослой сердцем девочки с того дня навечно засел в его памяти как нечто светлое. Всё шло как обычно… пока странный отдалённый гул не донёсся до его слуха, заставив замереть на месте. Сестра стояла рядом, а мама ходила где-то позади, не спуская глаз с детей. Похоже, не только Ал услышал грохот: почти все присутствующие на оживлённой улице повернулись лицом в сторону шума, вслушиваясь и подмечая, что с каждой секундой будто бы раскаты грома становились громче и ближе. Эмбер сделала шаг назад, ненароком ухватившись за братскую ладонь. Всё произошло так быстро. В один момент словно из ниоткуда появилось множество людей в чёрных костюмах. Кто-то спускался с низких зданий по канатам, кто-то бежал на своих двоих по краю тротуара, а кто-то обгонял автомобили на дороге и мчался вперёд, преследуя свою цель. Одни из них были без эмблемы на плече, другие… впрочем, и те тоже. Вновь послышался взрыв, на этот раз почти оглушивший всех зевак, не успевших отойти достаточно далеко. Толпа тут же сорвалась с места, одним потоком хлынув в противоположное от взрыва направление. В этой суматохе мама потеряла их, да и Эмбер, как ни пыталась, не смогла достаточно крепко зацепиться руками за брата, потому они разминулись. Фасад ближайшего здания начал обваливаться. Бетонные валуны падали на тротуар, мелкая строительная пыль сыпалась на голову и попадала в глаза. В ушах звенело и от взрыва, и от людских криков, а под ногами хрустело стекло. Он кричал ей, просил бежать прочь и сам бежал следом, прикрывая младшую со спины и выискивая взглядом маму. Люди в чёрном не жалели никого. Обычные гражданские едва ли способны отличить одного агента от другого, потому всё выглядело так, словно отряд союзников разделился на две половины и начал охоту друг на друга. Несколько человек убегали, другие их преследовали. В этой суматохе даже они не всегда могли различить, кто есть кто, потому стреляли нещадно, не жалея даже простых людей. «Охотники» знали, что за свои деяния не получат никакого наказания, потому подрывали проезжую часть небольшими гранатами, попадали пулями в витрины и окна, стреляли на поражение и закидывали улицу светошумовыми гранатами. Сквозь весь этот шум где-то ниже по улице послышался родительский голос, и младшие, кое-как ухватившись за руки, ринулись туда. Первое попадание, в плечо. Прострелили насквозь, от чего ноги подкосились, и ужасная, невыносимая боль растеклась от места ранения по всему телу, парализовав конечности. Кровь густым ручьём стекла до самых пальцев, и, желая не видеть этой картины, мальчик закрыл глаза и прохрипел сквозь стиснутые зубы. Эмбер нависала над ним, стоящим на коленях, и на её вечно беззаботном лице застыла тревога. Она не знала, что делать и кого попросить о помощи, ведь люди пробегали мимо и даже не оборачивались, прекрасно видя, что ребёнок ранен. Со всех сторон слышались плач и крики, и в этом безумии она могла лишь ходить рядом, смотря на людей с мольбой во взгляде, но этой мольбы оказалось недостаточно. Солдат в чёрном пробежал мимо них, а после вблизи снова послышалась стрельба. Одна из пуль отрикошетила, на этот раз попав в живот потерпевшего и вызвав ещё одну сильную волну боли. К счастью, органы не задело, но кровоизлияние было таким обильным, что в глазах начало быстро мутнеть, слух притуплялся, тело наполнилось режущей болью, а во рту появился фантомный металлический привкус крови. Из желания вернуться к родителям Ал попытался подняться на ноги и даже был подхвачен под локоть родной сестрой, но сил не хватило пройти даже метр, потому он снова свалился на колени, прямо на битое стекло. Сердце так колотилось от стресса, словно сейчас выпрыгнет из груди, и он отчётливо слышал, как по венам пульсировала собственная кровь. Всё казалось будто в бреду. Наконец, не в силах помочь, Эмбер отпустила его и побежала к людям, чтобы попытать удачу ещё раз. Она бы не смогла сама оттащить его в безопасное место и не нашла взглядом маму, лишь понадеялась, что чужие помогут, если хорошо попросить. Сразу четыре. Четыре свинцовые пули насквозь прошли через её тело, мгновенно лишив девочку сознания. Она безвольно рухнула на проезжую часть, не успев отбежать от брата даже на десять метров. Лёгкое чёрное пальто залилось большим кровавым пятном, но никто не подошёл, даже напротив — все пытались спастись и бежали без оглядки. Никто не обратил внимание на очередной труп, коими здесь была усеяна вся проезжая часть. Но Ал увидел. В тот момент физическая боль словно притупилась ноющим сердцем. Бледное лицо сестры, испачканное в дорожной пыли и крови, словно вернуло его в чувства на короткое время. Он собрал последние силы, чуть ли не ползком подобрался к ней, лишь сильнее разрезая об осколки стекла уже онемевшие от боли ладони и колени. Этого не могло произойти взаправду, просто не укладывалось в голове. Ал трогал её за щёки, уже остывающие, и не мог поверить, что всё случилось наяву, а не в страшном сне. Всё было так хорошо, как нельзя лучше: их маленькая дружная семья наконец скопила достаточно денег и уехала от токсичных родственников, построила новый милый дом, не рассорилась где-нибудь между делом и была невероятно дружна со всеми их крохотными несовершенствами. Неужели это карма? Расплата, но за что? Что эти добрые люди и эти невинные дети сделали, чтобы заслужить такое? Он пытался найти ответ, но не мог — его просто не было. Мать давно нашла их обоих и трепала сына по плечам, надеясь вернуть его в сознание. К тому моменту вокруг уже не было почти ничего живого: на разрушенной улице были только они трое да пара смелых прохожих, решивших остаться на месте происшествия и помочь оттащить раненых в укромное место, пока они дожидались скорой помощи. Люди в чёрном давно ушли, словно тайфун пронеслись по городу и оставили после тебя лишь горе. В ушах по-прежнему звенело, белый шум приглушал все голоса прохожих, включая голос мамы, стоявшей на коленях рядом с ним. Её лицо лишь на пару секунд попалось на глаза, заплаканное, отчаявшееся. Последний… и, пожалуй, единственный раз мальчик видел её такой когда-то очень давно, во время страшной семейной ссоры между ней и сварливой бабушкой, желавшей изжить неугодную невестку из дома. В тот момент на его глазах тоже навернулись слёзы, и Ал был бы рад взреветь что есть силы, но в глазах потемнело, а следом погасло и сознание. Следом за тем пустота. Даже в состоянии обморока чувствовалась ноющая боль и редкие колики. Иногда на фоне тишины слышались голоса родных людей и чужих, лишь раз перед глазами словно бы возникла фигура худощавой женщины с пепельными волосами. Кажется, слышался и голос сестры, но то было лишь иллюзией помутневшего рассудка. В реальности у неё не было шансов выжить: четыре пули насквозь прошли через жизненно важные органы, и пока Эмбер лежала на дороге в ожидании врачей, теряя всё больше крови, шансы ей помочь упали до нуля. У Ала, напротив, их было намного больше. Он чувствовал, как хирург ковырялся в его теле, как ему делали переливание крови, ставили капельницу и перевозили из палаты в палату. Слышал, как безнадёжно врачи утешали родителей, как отец проклинал солдат в чёрной форме. И не понимал, откуда у них вообще взялись деньги на дорогостоящее лечение, ведь родители спустили всё накопленное на новый дом и личный автомобиль. Страховка бы такое не покрыла. Влезли в кредиты, выходит? Да уж… Лучше бы оставили его рядом с сестрой, ведь без неё Ал даже не представлял, как жить дальше. Он не глупый. Понимал, что с четырьмя пулями в живот ей не выбраться, и хотел такой же судьбы для себя. Эмбер так и не смогла очнуться. Её состояние было даже хуже глубокой комы, и врачи, как бы ни хотели, не смогли бы ничем ей помочь. Она быстро потеряла сознание после выстрелов и так же быстро умерла, долго не мучаясь. Какое-то время девочка ещё лежала в одиночной палате. Родители всё никак не могли проститься: в их глазах её безжизненное тело, подобно её имени, походило на дотлевающий уголёк в потухшем костре, и они искренне надеялись, что смогут снова разжечь из него пламя. Через двое суток после поступления в больницу Эмбер уже там не было. Её брат остался один, пребывая в странном пограничном состоянии. Изредка он приоткрывал глаза и мог услышать сторонние разговоры, но не реагировал на движения и не откликался. А изредка Ал находил в себе силы дёрнуть рукой в подобии судорог, но режущая боль от ран, оставленных стеклом, вновь погружала его в тревожный сон. Кости, к счастью, остались целы, но ладони и колени будут заживать очень долго. Зашитые раны на плече и животе тоже болели, оттого было трудно даже пошевелиться, не говоря уж о том, чтобы встать. Долгое время он просто лежал, не говоря ни слова. В его голове было так пусто, как никогда до этого, и множество разных странных образов крутилось перед глазами, лишь стоило их прикрыть. Родители часто навещали его, но тут же уходили. Никто не сказал ему о похоронах, да и не стоило. Неспешно прошло много дней, в течение которых мальчик реабилитировался от серьёзных травм. Белые стены больницы вызывали странный дискомфорт, но ещё тяжелее было от перемотанного тела и ладоней, из-за чего даже держать в руке стакан с водой было ещё той задачей. Мало-помалу сознание к нему возвращалось, пускай и было перемешано с бесчисленными ночными кошмарами. Боль начала сходить, появилась возможность вставать с кровати и делать неуклюжие шаги, хватаясь за перемотанный бинтами живот. Кусок в горло не лез, потому за больничный период его и без того стройное тело схуднуло ещё больше и ослабло, а разум пребывал в бесконечной рефлексии. Лица родителей по-прежнему выглядели очень опечаленными, пускай те и пытались казаться оптимистичнее, ведь хотя бы сын ещё здесь, живой, и младшая дочь нуждалась в их присутствии не меньше остальных. — Где Эмбер? Родители промолчали. Даже маленькая Ребекка от этого вопроса притихла и вжалась пальцами в край больничной койки, словно чувствуя на себе вину за произошедшее. Она знала. Не совсем понимала концепт смерти в своём-то возрасте, но знала, потому стихла. — Почему все молчат?.. Мать с отцом переглянулись. Прошло уже две недели, но только сейчас у сына хватило сил задать этот вопрос, к которому они оба долго готовились. Швы с ран сняли буквально вчера, и единственное, что держало Ала в больничной палате — его плохое самочувствие. Не столько физическое, сколько моральное, сопряжённое с бесконечным и мучительным ожиданием встречи. Пускай он и понимал, что ответ на его вопрос может больно по нему резануть, но хотелось верить в чудо. Родители попросили его переодеться в уличное и поехать с ними в одно место. В этот раз несколько километров дороги он пережил тяжелее из-за плохой физической формы, но не посмел пожаловаться об этом. На глазах вдруг замаячили могильные плиты, стоявшие в голом поле, но разглядеть их притупившимся зрением Ал смог только тогда, когда все четверо вылезли из автомобиля и подошли ближе к каменным нагромождениям. Мама тянула его безвольное тело за рукав так аккуратно, как только могла, хотя и сама еле волочила ноги. Мгновениями позже стеклянный взгляд упал на свежую могилу сестры, и в тот момент его тело словно превратилось в такое же безжизненное каменное изваяние, какие окружали его со всех сторон. — Хах… Как бы ни хотелось сказать что-то другое, но изо рта вылетела только эта бессвязная болезненная усмешка, словно только что он понял, какой до безобразия несправедливой была эта жизнь. Ал хотел спросить, не шутят ли они. Хотел спросить, почему не сказали сразу, но не стал — не хватило сил. Он узнал о её смерти самым последним, хотя любил её сильнее всех прочих. Не просто любил — обожал, был прикован, зависел и нуждался, как в кислороде. Только Эмбер смогла после переезда взрастить в нём желание жить и трудиться, только она понимала его во всём и всегда вступалась, и только она разделяла все его маленькие печали и радости, коих не видели даже взрослые. Она дала ему столько всего и так легко ушла, даже не сказав «прощай» напоследок. А ведь Ал ручался, что обязательно станет сильнее, усвоит все её уроки и однажды защитит, если потребуется, однако не смог защитить даже себя. Ноги вдруг затряслись, и, не удержавшись, мальчик свалился на колени и сжался, ухватившись руками за сердце. За две больничные недели даже в самые тяжёлые времена он не проронил ни слёзы, словно лишился всяких чувств, однако осознание потери наконец дошло до него, а вместе с тем стихшее ощущение душевной боли вернулось с новой силой, окатив с головы до ног, словно беспокойные волны. Слёзы градом потекли по щекам, а изо рта то и дело сами по себе вырывались тихие хрипы, переплетённые с невыносимой болью. На сердце стало очень тяжело, и Ал вдруг понял, каким несущественным было всё пережитое в сравнении с тем, что он испытывал сейчас. Последнее тепло её щёк до сих пор ощущалось на кончиках пальцев. И все их совместные фотографии, детские обещания, разговоры по душам, её объятия и утешающий голос… он ведь никогда их не забудет. Даже если попытается, то не сможет, потому будет колоться об эту память, как об терновый куст, пока не ляжет рядом ещё одной свежей могилой. Что случилось после, Ал уже и не помнил. Многие сцены из того больничного периода жизни были словно стёрты из воспоминаний, а вместо чёткой памяти лишь изредка появлялись эфемерные образы каких-то случайных сцен. Ему позволили вернуться в родной дом, покинув стерильную палату, но это ничуть не облегчило стадию принятия. Напротив, новость о смерти подкосила брата так сильно, что ещё очень долго он не мог окончательно прийти в себя и вечно морозился. Кошмары мучили его почти каждую ночь, оттого мальчик просыпался в холодном поту, нередко вскакивая с кровати и обнаруживая себя в родной тесной комнатушке, а не в палате, пропитанной запахом медикаментов. Родители, недолго думая, перевели сына на домашнее обучение, но даже здесь, в комфортных условиях, на фоне приобретённой травмы ему было тяжело усваивать школьный материал. Лишь спустя полгода Ал позволил себе вновь взглянуть на младшую сестру. Доселе Ребекка вызывала в нём только кучу сомнительных желаний, потому он старался не пересекаться с ней лишний раз. Понимал, что крохотная сестра не виновата в его горе, но просто не мог смотреть в её ясные глаза и невинное детское лицо, так напоминающие о той, чья могила уже несколько месяцев стояла в мёрзлом поле. Теперь, когда одна из сестёр ушла, самое время подумать о другой. Они с Бекки никогда не были особо близки, во многом из-за того, что разница в возрасте большая, и в свои три с лишним года девочка едва ли могла составить компанию двум младшеклассникам. Но сестра есть сестра, и терять ещё одну Ал не хотел, потому решил хотя бы попробовать найти в ней отдушину, отыскать хоть немного сил и не упасть на дно. С тех пор они стали намного чаще проводить время вместе, ведь почти не вылезали из дома. Играли, болтали, качались на качелях на заднем дворе и спали вместе в комнате Ребекки, некогда принадлежавшей Эмбер. Все вещи почившей были аккуратно сложены по коробкам и убраны в кладовку, даже стены решили покрасить в другой цвет, чтоб уж точно. Никто даже не думал забывать её, но меж тем все прекрасно понимали — чем меньше напоминаний о смерти, тем легче будет отпустить с концами. Только вот фотографии, висевшие на стенке у кровати, по-прежнему каждую ночь вводили мальчика в состояние рефлексии. Он не мог отпустить. И он не мог загладить перед ней вину, как бы ни хотел. Однажды в тот же год к ним наведалась гостья. Время от времени врач приходил в их дом и проверял состояние Ала, как физическое, так и психологическое, хотя в этом нужда давно отпала. Но в этот раз доктор был другой: в дверь постучалась, а потом и вошла в прихожую молодая девушка лет двадцати с хвостиком. Она стянула с шеи платок, повесила пальто на вешалку и поправила очки в круглой тонкой оправе, пригладила короткие пепельные волосы и прошла на кухню с небольшим рабочим чемоданчиком в руке. Ал сидел с сестрой в соседней комнате и мельком через дверной проём увидел пришедшую, чей образ показался ему каким-то знакомым. Не она ли присматривала за ним в больнице после той трагедии? Кажется, её звали Адель, но мама в начале разговора случайно проронила «Павла», словно забывшись. Так она один из апостолов, значит… Интересные у них гости. Ал мало знал о том, как устроены все эти подпольные организации, ведь простым людям вроде него наверняка известно только то, что Ригель служит под началом Ориона и делает всякие «добрые штуки», помогая полицейским, а некие «Тени» им в этом мешают. В новостях редко упоминают, но, как у любой злодейской организации, у Теней в высшем командовании были три апостола — очень важные люди, у каждого из которых своя зона ответственности. На фоне этого странно, что кто-то с таким громким именем и с такой репутацией заявился к ним в дом после того страшного дня, разрушившего их семейную жизнь. В общем-то плевать, кто из этих двух фронтов заинтересовался в них — Ал что к одним, что к другим относился с презрением. — …Что насчёт оплаты… Я говорила об этом с коллегами, но они всё вторят, что на этом достаточно. — Не стоит переживать. Вы и так оплатили аж половину суммы за лечение и похороны, привлекли таких хороших врачей и подоспели вовремя, когда все остальные проигнорировали. Сына спасли, он уже почти оклемался. С остальным уж как-нибудь сами справимся, когда встанем на ноги. Мы переехали сюда всего года полтора назад, не успели освоиться, все деньги спустили на дом… и тут такое. — Не торопитесь с этим. Отчасти, в том и наша вина, что затянули с этим конфликтом. Ригель порой… делает безумные вещи, на которые даже мы, местные «злодеи», никогда бы не пошли, потому что им всё прощается за хорошую службу и взятки. И правда: человеком больше, человеком меньше — какая ж им разница… — Уж прости за резкий вопрос… — отец вдруг вступил в женский разговор. — Но у тебя, вроде как, в этом конфликте жених погиб. Почему не ушла? Так хорошо платят? Послышалось краткое мычание, говорящее о том, что влезший в чужой разговор получил с локтя по рёбрам от своей супруги. В отличие от матери, муженёк её не отличался умением выражаться мягко, потому всё всегда говорил в лоб, оттого звучал грубо. — Как раз потому, что погиб, я и не могу уйти. Я же врач, в конце концов, и заведую целым отделением — без меня в штабе калеченных станет ещё больше. А у нас и без того проблемы с рабочими кадрами, особенно после таких нападок со стороны Ригеля, когда стреляют во всех, кого видят, не отличая солдат от гражданских. — Не воспринимай его слова близко к сердцу, он у нас чёрствый сухарь. Но соглашусь, что работка ещё та… Хотя за годы службы этот штаб, наверное, тебе как родной стал. — Точно. И правда, как родной… Тяжело воспринимать работу исключительно как работу, когда каждый день пропускаешь через себя столько людских судеб. У нас много таких же калеченных, как я сама, как ваш сын, как наш директор. Тех, кто ненавидит лживое правосудие, в этом городе привыкли осуждать и гнать вилами, но Бетель стал убежищем для таких изгоев. Брошенные, обманутые и израненные — многие нашли здесь своё последнее пристанище, поэтому мы ручались служить, пока силы есть, и пока наше мнение имеет значение. Наверное, я и сама брыкаюсь только потому, что хочу отомстить за любимого. Родители промолчали, позволив ей побыть в тишине какое-то время. Ал сидел у стенки, приложившись ухом, и всё слышал, потому на последних фразах его глаза впервые за долгое время снова стали стеклянными. Он вновь вспомнил о том, над чем рефлексировал часами прошлой осенью. Вновь вспомнил, как было больно терять любимую, и как хотелось разделить эту боль с теми, кто понимает, тысячи раз проклясть тех, кто виноват, и ответить тем же, если б мог. Не до конца понимая, кто есть кто в этой войне и кому верить, а кого презирать, в тот момент он склонил чашу презрения в сторону Ориона. Тени, в конце концов, хотя бы забрали их с сестрой в больницу так скоро, как только смогли, и оплатили половину от стоимости лечения, наверняка выделив деньги из своего бюджета и на других пострадавших. Меж тем Орион, завоевавший огромную популярность в народе благодаря своим благотворительным фондам, по факту не просто не сделал ничего ради них, так ещё и сам стал причиной беды. Ал вдруг вспомнил родню с крайнего севера, привыкшую лицемерить по любому поводу. Может, и Орион лишь на словах был конторой ангелов и альтруистов, ведущих человечество в будущее, а по факту — лишь кучка ворюг и разбойников, сидящих под крылом у влиятельных людей. Но вопрос был даже не в этом. Ему вдруг захотелось зайти под крышу и встать рядом с такими же заблудшими и потерянными, как и он сам, и заняться делом, способным снять с души тяжкий груз. Если станет преступником, то, должно быть, сможет защитить то, что осталось. Маму, папу, младшую сестру… и многих других, таких же невезучих по жизни, кто может ненароком попасть под удар. Если станет сильным, то разгромит всю верхушку Ориона, и тот больше не сможет делать всё, что вздумается, прикрывая своё бесчестие выдуманными злодеями. Если станет твёрдым, то разожжёт в себе огонь, который согреет близких холодной ночью, и обратится звездой, которая послужит ориентиром. «Бетельгейзе» ведь тоже звезда. Пускай не самая яркая, но огненно-красная, словно тёплая искра. — Вам нужны люди? Все трое за столом обернулись в сторону дверного проёма, в котором стоял двенадцатилетний мальчик с лицом уже зрелого человека. — Возьмите меня. — Что ещё за чушь? Иди в свою комнату, — отрезал мужчина. — Возьмите. Лишним точно не буду. — Я неясно выразился? Аллан, марш в комнату. — Не уйду. И что тогда? Забьёшь? Отец уже собрался встать из-за стола, но супруга положила ладонь на его плечо, остановив. Мальчика тоже можно понять: он столько всего пережил за этот год, до сих пор не оправился от потери и наверняка не знал, как с этим быть, потому и метил в рыцари. И мама, конечно, не поддержала бы решение сына вступить в будущем в такую опасную компанию, но всё же решила дать ему словно, как и каждый раз до этого. — Ну здравствуй, — проговорила сероволосая девушка с лёгкой улыбкой, переплетя пальцы и облокотившись о них головой. — Как самочувствие? — Я в порядке. Так что? Есть возможность, или вам только наученные будут полезны? — Позволь поинтересоваться, с чего вдруг в тебе проснулось такое желание? Не страшно, что убить могут? Работа опасная, сам понимаешь. — Понимаю. Но если б не вы, я бы уже мёртвый в могиле лежал. Какая разница, годом раньше бы умер или годом позже… У меня близкий человек ушёл. По вине вот этих. Я не хочу до старости сожалеть, что ничего, совершенно ничего не сделал, чтобы такие, как моя сестра, имели право на долгую и счастливую жизнь. Девушка тихо усмехнулась и опустила взгляд, словно вспомнила, что пришла в Бетель по той же причине. Только ей в те годы было двадцать, а ему — всего лишь двенадцать. Как ни крути, сейчас ничего не сделаешь. — Да уж… молод и импульсивен, мне это знакомо. Проблема не в неопытности, Ал, ты просто ещё слишком маленький для таких без прикрас взрослых вещей. Смерть сестры по тебе так сильно ударила, а что же будет, когда на глазах начнут умирать товарищи? Или когда под пули попадёшь ты сам? Маму с папой не жалко? Они в три ручья рыдали, когда заходили к тебе в палату. — Да знаю… И я не говорю про сейчас, но когда-нибудь, может, лет в шестнадцать? Успею за это время чему-нибудь научиться, чтобы совсем бесполезным не быть. Знаю, что родители будут переживать. Они, наверное, думают сейчас, что не для того меня спасали, чтобы я вот так… обесценивал всё. Но мне покоя не будет, если продолжу жить, словно ничего и не было. В конце концов, они в такой долг влезли из-за меня. А я этой работой смогу за свою собственную жизнь расплатиться. И ещё других постараюсь спасти. Вы же… не такие, как те люди из Ориона? Вам должно быть знакомо. — Дети в твоём возрасте обычно более эмоциональны, особенно при упоминании смертей… Даже не заплачешь? — На её могиле выплакал всё, что мог. Все утихли. Адель на редкость широко открыла глаза: за свою врачебную практику ей редко доводилось видеть настолько опустошённых людей, а тут ещё и ребёнок. Несомненно, у Ала с его тяжкой судьбой есть все шансы попасть под крыло Бетеля и стать хорошим солдатом, но так жаль его родителей. Она повернула голову в сторону супружеской пары, зацепившись за тяжёлый взгляд отца, в котором отчётливо читалось неодобрение. Его можно понять, ведь одного ребёнка они уже потеряли, и отпускать второго неизвестно куда будет неправильно. Мать молчала, не зная, что добавить. Её нежная натура не позволила бы поднять голоса на любимого сына, но и пускать его на тропу войны, к которой они не имели никакого отношения… Словом, уж лучше умолчать и дать слово той, кто в этом разбирается лучше. В конце концов, в свои двенадцать Ал точно никуда не уйдёт, ещё успеет надумать. Павла вздохнула с тяжестью. — Давай так… Пока что ни о какой армии речи быть не может. Но года через четыре, когда тебе будет шестнадцать, свяжись со мной ещё раз. За такой срок успеешь сто раз передумать, но если нет, то даже родители не смогут тебя удержать. А я в таком случае поручусь лично, чтоб не пропал, и вытащу с того света столько раз, сколько потребуется, пока тебе не станет легче. Но подумай хорошенько. Мы всё же не боги, а просто люди, и мы не сможем спасти всех, как бы ни хотели. Звучит слегка цинично, но я хочу быть с тобой честной. Ал опустил голову, ощущая на себе тяжёлые взгляды всех присутствующих. Он вовсе не хотел навлекать беду ни на свою семью, ни на себя лично, и понимал, насколько работа агентом Бетеля может быть опасной. Он не хотел бы жить в две жизни, скрывать вторую личность, каждый день сражаться, держа при себе нож, и уж тем более стрелять на поражение. У любого другого ребёнка от мыслей об этом давно бы задрожали колени, но после похорон Ал чувствовал себя крайне странно. Он уже пережил смерть, потому не боялся её, однако так не хотелось уподобляться тем, кто отнял у него самое дорогое. Взгляд вдруг упал на Бекки, ухватившую его тёплыми руками за ладонь. Отнюдь, Ал не планировал становиться героем. Ему хватит и того, что младшая сестра будет в безопасности под его окрепшими крыльями. — Значит, через четыре года. Договорились. Смиренный кивок в ответ. Павла не хотела принуждать его, но не хотела и отговаривать. Она считала, что когда придёт время, то всё встанет на свои места само по себе, и взрослым в этой ситуации остаётся только ждать. Шестнадцать — всё ещё хрупкий возраст, но мальчик уже познал горечь потери, а у таких, как правило, желание жить сияет ярче всех прочих. Она оставила ему свой номер телефона перед тем, как уйти, и поблагодарила родителей за тёплый приём. Те двое ещё долго не могли смириться с планами сына, но что толку кричать на него и отговаривать — сделают только хуже. Мама не хотела портить отношения с ним, потому надеялась, что мальчишка одумается, бросит эту глупую затею и продолжить жить как обычный гражданский, не навлекая на себя беду лишний раз. С другой стороны, она душой и сердцем понимала, что спокойной жизни у него уже никогда не будет. С того дня прошло много месяцев. За зиму Ал стал тринадцатилетним, до конца учебного года отсидев на домашнем обучении. Этот перерыв позволил ему собраться с мыслями и определить себя в секции по рукопашной борьбе и самозащите, что отнимало много свободного времени, потому о школьной жизни можно было забыть. Успехов в учёбе стало меньше, оценки оставляли желать лучшего, а о друзьях речи тем более быть не могло, ведь шестой класс он полностью отсидел дома. За это время мальчик с головой утонул в подготовке ко взрослой жизни. Никогда ранее не увлекавшись шпионскими фильмами и сериалами, он вдруг проявил интерес к детективам, ведь это могло помочь в будущем. Родители сразу заметили изменения в сыне, но в конфликт не лезли и за оценки не ругали, надеясь, что его импульсивное желание вскоре сойдёт на нет, и жажда знакомств в «обычной» жизни перевесит опасные шпионские интриги. Ал, впрочем, даже не думал оправдывать их ожидания. Мама с папой могли сколько угодно дуться и стоять на своём, молчать и надеяться, но его решения это не изменит. Это единственный шанс сбросить камень с плеч и сделать что-то значимое, и упускать его будет даже более глупо, чем сломя голову рваться в бой. С новым учебным годом Ал наконец начал посещать школу, к удивлению обнаружив в классе новых людей. Что-то произошло за время его отсутствия: сразу несколько человек изъявили желание перевестись в параллель, а на их место пришли другие в составе трёх мальчиков и двух девочек, быстро нашедших себе друзей в новом коллективе. Для него, в целом, эти изменения погоды не сделали. С друзьями из родного городка сейчас уже не встретишься, а с новыми, англоязычными, ещё с четвёртого класса не задалось, и с его большими пропусками из-за болезни им попросту неоткуда было появиться. Была бы тут Эмбер… Она бы точно смогла помочь ему в этом деле, но теперь в друзьях не было смысла — их присутствие будет только отвлекать и вводить в ещё большую тоску по тихой жизни, а сейчас совсем не то время, когда нужно поддаваться сомнениям. Однако какое-то время спустя, ближе к середине учебного года, с ним внезапно заговорила одна из новеньких. Девушка пожелала работать с ним в паре на одном из школьных уроков, дружелюбно представилась, объяснила витавшему в облаках напарнику процесс работы и ненавязчиво выразила соболезнования в связи с утратой. Рейчел оказалась первой из одноклассников, кто пожалел его, потому из вежливости Ал ответил на её желание поговорить о личном и поработать вместе. А потом такое случилось ещё раз, и он без задней мысли ответил вновь. Следом она пригласила его погулять вместе со своими новыми друзьями, и тут Ал тоже не посмел отказать. Почему-то со смертью младшей сестры в его голове появилась установка, что девочек огорчать нельзя, и он боялся своим холодным отказом обидеть этого светлого человека, оттого вечно потакал ей, жертвуя тренировочным временем ради лишних часов прогулки после школы. Ал даже не заметил, как их мимолётное общение плавно перетекло дружбу, а вместе с тем в его жизни появились и другие. Он бесконечно винил себя за то, что проявлял слабость, поддавался искушению и тратил время на такую ерунду, как друзья, жертвуя самоподготовкой к службе. С другой стороны, что мама с папой, что Бекки, что Рейчел — все вторили о том, что не стоит работать на износ, что перерывы нужны всем, иначе он быстро выгорит. Иногда отдыхать и расслабляться нужно всем, и ребёнок вроде него отнюдь не был исключением. Друзья могут заглушить тоску по умершей лучше любых тренировок, а ощущение бессилия куда приятней от насыщенного дня в компании подростков, нежели от очередной километровой пробежки вокруг дома. Отчасти это позволило Алу наконец принять социум как данность, от которой он не сможет убежать, потому должен смириться и принять его. В шестнадцать лет он пошёл в десятый класс. Последние три года сильно изменили его: хиленький трусливый мальчишка подрос и возмужал, стал крепче и увереннее в себе. От былой травмы не осталось почти ничего, но даже по сей день он помнил, ради кого не спал ночами, ради чего убивал столько сил и времени. Школьные друзья, в частности Рейчел, стали ему очередной опорой в жизни и помогли социализироваться, а вместе с тем напоминали об отдыхе что физическом, что душевном. В семье тема армии никогда не поднималась. Родители послушно выплачивали долг за лечение, мало-помалу уменьшая его, но их выплаты в купе с другими необходимыми на жизнь тратами едва ли вносили существенное изменение в цифре на чеке. Ал изредка утешал их, что скоро возьмёт всё на себя, и они смогут вздохнуть с облегчением. Только вот что отца, что мать беспокоил не столько долг, сколько сын, до сих пор озабоченный вступлением в группу местных преступников. Они всякий раз жалели, что позволили ему сохранить мобильный номер Павлы. Вскоре тот судьбоносный звонок наконец случился. Одна из апостолов крайне удивилась, когда по ту сторону трубки услышала знакомое имя. Павла много лет не получала никаких новостей о своём бывшем пациенте, потому сочла, что мальчик успел сто раз передумать и бросил эту затею. Ей пришлось навестить его снова, но вместо того слабого покалеченного ребёнка девушка увидела подросшего юношу, совсем не похожего на свой детский образ. Нарушить своё обещание она не могла, потому устроила Аллану визит в штаб Бетеля, где тот продемонстрировал свои способности и оказался даже не самым худшим среди новеньких. Трёхлетние почти ежедневные тренировки дали свои плоды: реакция стала лучше, удары точнее и сильнее, и теперь его тело не болело от нестандартных изгибов, не хрустело по каждому пустяку. Если продолжит в том же духе, то станет ещё крепче, а вместе с тем отточит свои навыки до совершенства. Не без нареканий, но слова о том, что ещё есть, куда стремиться, только придали парню больше решимости двигаться вперёд. Школа снова осталась позади. Чередовать выпускные классы с рабочими вылазками было невероятно сложно, поскольку приходилось постоянно ездить из пригорода в центр города, а оттуда снова назад, домой. Таким образом половину рабочей недели Ал проводил в школе, за учёбой, а вторую — в штабе Бетеля, где ему выделили отдельную комнатушку для жизни. Местные тренировки были даже более нещадными, чем курсы по самообороне, и порой приходилось посещать их со скрипом в зубах. К тому же, от поручаемых ему заданий не веяло совершенно никакой детективной жизнью — зачастую его миссии заключались в том, чтобы быть сопровождающим или чьим-то почтовым голубем. С другой стороны, оно и к лучшему, что новичка не грузили тяжёлой и опасной работой, ведь это помогло парню быстро освоиться на новом месте и разобраться в том, как работает штаб, перенять всяких хитростей у старших коллег. Тренировки всё ещё изрядно выматывали, и среди взрослых людей у этого юного рекрута не было никакой поддержки. Лишь Павла с неподдельным интересом наблюдала за ним каждый день, подмечая все его маленькие достижения, обрабатывая синяки и ссадины и позволяя выговариваться о наболевшем. Довольно быстро она стала для Ала второй матерью, к которой тот всегда мог прийти за советом или помощью, и с которой он с радостью делился хорошими новостями и историями из жизни. Без неё вся эта подготовка к серьёзным миссиям была бы сплошной каторгой. Первые два года в армии текли очень неспешно, поскольку были самыми плодотворными за всю недолгую жизнь молодого солдата. Не счесть, сколько за это время он пролил пота и крови, сколько всего усвоил и сколько неприятных вещей увидел, о которых даже и не догадывался, пока жил на гражданской стороне. Ал стал более скупым на эмоции, более спокойным, твёрдым и решительным в вопросах, требующих быстрого и чёткого ответа. Даже друзья со школы подмечали, что в его характере появились свойственные солдатам черты, пускай они и не догадывались, что их друг в действительности служил солдатом. Эта роль выбила из него почти всю былую нежность, оттого с тех пор его забота стала более точечной — в сторону родителей, девушек и детей, хотя с первыми ввиду сложившихся обстоятельств порой было сложно поладить. Мама с присущей ей добротой принимала новую работу сына, и Ребекка по незнанию относилась к этому спокойно, чего не сказать об отце. Уже как два года этот сухарь то и делал, что дул щёки, игнорировал и упрекал, мол, и не сиделось же сыну спокойно. Знал бы он, сколько на самом деле пришлось повидать его некогда маленькому мальчику… Но о таких вещах Ал обещал себе навек молчать, чтоб родне спалось спокойнее. В холодную февральскую ночь восемнадцатого года, перед самыми именинами, директор штаба пригласил одного из лучших своих солдат на личную встречу. За пару недель до этого Аллану пришлось пережить то, что могло сломать его, но вопреки всем предвзятым мнениям старших коллег он нашёл в себе силы справиться с этим и вновь твёрдо встать на ноги. Даже бывалые солдаты, привыкшие думать стереотипами, не могли не оценить этот поступок. Молодой солдат уже давно принял свою роль и всю вытекающую из этого ответственность. Он прекрасно понимал, куда идёт, и готовил себя к потрясениям. Титул четвёртого апостола в тот день ему был жалован не только за твёрдость духа, но за невероятный рост и качества, присущие настоящему лидеру. Ни разу не бросив товарищей и не сдавшись врагу, он отдавал всего себя этой службе. Некогда безымянный рядовой, едва достигший совершеннолетия, наконец был признан. Теперь его номерное имя больше не имело значения, а на смену предстояло выбрать новое, особенное, заявлявшее о его титуле — и он выбрал, когда вспомнил, что именно побудило его встать на этот тернистый путь. С выпуском из школы новоявленный Клаус стал частым гостем в штабе Теней. Он быстро переехал в город, поближе к работе, и так же быстро решил кардинально поменять своё отношение к жизни, словно титул апостола вдохнул в него новую жизнь, а выпуск из школы подарил долгожданную свободу. Жизнь только начиналась, потому нечего тратить её попусту, просиживать часами в бесконечном самокопании, ведь прошлое уже в прошлом, и самое тяжёлое он уже пережил и принял. Мысли о погибшей по сей день посещали его голову, но эти горькие воспоминания Ал перестал давить в себе, превратив в стимул двигаться дальше и расти как солдат, как друг и как человек. Поступление на актёрское мастерство подарило ему кучу новых связей, в которые парень охотно влился, ведь обещал себе, что на этот раз всё сделает правильно. Теперь его окружали самые разные люди — харизматичные и скромные, талантливые и простые, громкие и тихие, но одинаково нужные для формирования себя самого. Ребекка росла вместе с ним, и вместе с ним она проходила тот же путь, какой некогда старший брат прошёл с почившей сестрой. Ал заезжал к ней редко, но всякий раз его визит был подобен празднику, и он надеялся, молился, скрещивал пальцы, чтоб в этот раз не пришлось давиться и плакать. Отношения с Рейчел, пускай и недолгие, тоже стали хорошим опытом. Они навели Ала на чуть более ясное представление того, какой он хотел бы видеть свою гражданскую жизнь, если однажды — а когда-нибудь это случится — его миссия будет выполнена, и нужда в солдатской роли отпадёт. «Всё будет хорошо». Как мантру он проговаривал себе это каждый день, и каждый день прикладывал тонну усилий, чтобы «хорошо» однажды стало не просто словом самоподдержки и утешения. Даже если в погоне за этим счастьем придётся разорвать себя надвое, утопить родных людей во лжи и обмануть себя самого, даже если однажды полученные раны больше не выйдет скрывать, даже если из последних сил придётся давить улыбку. Он всё сделает правильно, точно сделает. И тогда, наконец, в этом счастливом будущем, трепетно слепленном его собственными руками, любимым людям не придётся расставаться. И не придётся плакать над немыми серыми плитами, сплетая пальцы в безмолвной молитве. …Дождь начался пару минут назад, так вовремя, под конец рассказа. Джун настолько погрузилась в слушание, что спохватилась не сразу, оттого неуклюжими обмёрзшими пальцами постаралась поскорее раскрыть зонт и укрыть их обоих. Теперь всё встало на свои места. Ал тактично опустил то, что касалось службы, спихнув свою работу на нездоровый трудоголизм из желания скинуть с родительской шеи огромный денежный долг. Но даже без рассказа про службу в Бетеле его монолог был довольно эмоциональным. Признаться, Джун корила себя за то, что смела думать о нём плохо, что считала его избалованным сынком богатых родителей, что сочла простофилей, не способным понять её боль. А ведь, скорее, это ей не понять, что пришлось пережить этому на редкость «везучему» парнишке… От переезда за границу до гибели самой близкой. Если бы умер Кит в похожих обстоятельствах, она бы сошла с ума от отчаяния, а этот человек смог не просто спасти себя, но и помочь многим другим своей открытой душой. В том числе и ей. Словом, теперь Джун понимала, откуда в нём эта ненависть к Ориону, потому не могла осуждать. Она лишь надеялась, что однажды Ал оправится и найдёт своё заветное счастье. Он вздохнул, стирая с лица, словно слёзы, холодные дождевые капли. — Н-да… В общем, я просто хотел сказать, что твоя ситуация с братом не такая уж и безнадёжная. Может, ещё найдётся живёхонький. А мне вот моё счастье уже никто не вернёт, даже если буду каждый день тут стоять и молиться, надеясь на чудо, как последний дурак. — Последний дурак бы сдался ещё тогда, а ты вылез. И лишние силы сберёг на то, чтоб помогать таким, как я. Хотя… да, наверное, как раз потому и дурак. Побольше бы думал о себе. — Я сам себе и за даром не нужен, поверь. Во мне мало хорошего. Во многом я просто эгоист, который преследовал свои цели и окружил себя людьми, лишь бы снова не ощущать это поганое чувство потери. И никакая травма не является оправданием того, что иногда я делаю что-то плохое или говорю ужасные вещи, не думая о последствиях. Но, в любом случае, что толку корить себя за ошибки. Жизнь продолжается, и надо как-нибудь… как-нибудь… — Тебя грустным прямо больно видеть. — Так уж больно? — Я и подумать не могла, что что-то может испортить тебе настроение. И уж тем более заставить так никнуть. Мы, может, не самые близкие люди… но в последнее время видимся часто, так что веди себя как-нибудь естественнее, что ли… Клоуном ещё успеешь побыть. — Хах? Прозвучало так, словно теперь я могу бессовестно приземлиться головой к тебе на ножки, если станет грустно. — Опять за свои шутки взялся? Я с тобой серьёзно. — Так и я серьёзно. Ну что, можно на ножки? Уверен на все сто, что они очень мягкие. — …И когда ты успел их так высоко оценить? — Отвечать не буду. Вместо этого брошу загадочный взгляд куда-нибудь в поле. — Я жалею, что когда-либо смела сравнивать тебя с большим котиком. Ты не кот, а безмерно наглый пёс. — Готовь коленочки, они теперь мои. Пихнула в бок. Хотелось сразу влепить затрещину, но до его макушки тянуться как до луны — рост не позволяет. Ал в ответ в привычной своей манере высунул язык, продолжая дразнить, и вытянул из её пальцев ручку от зонта. Такое его поведение одновременно и возмущало, и восхищало. На фоне бесхребетной Джун, плачущей по каждому пустяку, этот человек был подобен океану, бурные воды которого точат даже камень. Немыслимо, сколько всего он пережил, и немыслимо, как умудрился сохранить в себе этот свет. Она была не права во многом, но больше не наступит на те же грабли.