Корона шута

На главной площади, как и всегда, было людно и шумно. Это было единственное место в Черизе, столице Борджии, которое никогда не умирало. Здесь всегда были люди. В отличие от всего остального города, который в обычные дни казался практически мёртвым. Лишь иногда пробегала по узким, грязным улочкам бродячая, и не менее грязная собака, или проезжала пышная карета кого-нибудь из знатных особ. Чериз казался неживым из-за того, что почти все люди, мужчины и женщины, старики и дети уходили за город на поля и огромнейшее плантации. Уходили сами, по доброй воле и на весь день. Потому что только там была возможность поживиться хотя бы чем-нибудь.                     В городе работы давно уже не было. Все торговые лавки прибрал к рукам королевский казначей, и работают там только счастливцы, что имеют хотя бы небольшие связи при дворе. Естественно и цены в этих лавках стали недоступны простым смертным. Тогда обычным людям оставалось только три пути: в слуги к знати, на поля и плантации, или побираться на паперти. Последнее было не прибыльно во всех смыслах. Подавать было некому… Простые люди и сами нищие, голодные и оборванные, а от богатеев и монетки не дождёшься. Они скорее лопнут, чем подадут просящему.       Ну, а работа слуги в особняке знатного человека не прельщала тем, что слуга в этой стране отождествлялся с рабом. Некоторые, может, и могли это стерпеть, но для многих такое обращение было хуже тяжелого труда на полях. Особенно для девушек. Их в особняках знати не ждало ничего, кроме позора. Наверное, каждый, приезжающий в Борджию по началу задавался вопросом, почему народ не поднимет бунт. Ведь скопилась огромная масса недовольных. Но позже понимал… Даже если у народа и есть хороший лидер, то совершенно нет сил и средств для восстания.       И единственным спасением этого задушенного, измученного голодом и нищетой народа были, пускай и редкие выступления уличного шута. Это был молодой весёлый парень, вечно появляющийся ниоткуда, резво вскакивающий на помост главной площади, где, обычно, напудренные глашатаи объявляли указы, и начинал веселить народ. Не оставалось ни одного равнодушного к его представлениям.       Хотя бы за день до выступления по городу расходился слух о нём, и люди, бросая работу, спешили на главную площадь. Только здесь они могли посмеяться от души. Нахальный уличный шут высмеивал знать, рассыпался тысячью шуток, кувыркался, плясал, пел, и так задорно блестели его глаза под улыбающейся маской, что люди, хотя бы на пару часов загорались его весельем.       Вот и сейчас он был здесь. Снова весёлый, снова пёстрый, и снова с порцией новых шуток и заразительным смехом.   — Казначей прибрал к рукам       Лавочки торговые,        Скоро лопнешь, старый хам,       От деньжат ворованных, — шут распевал частушки, наигрывая себе на гитаре, и отплясывал вприсядку так, что прогнивающие доски опасно скрипели.       Но он не боялся упасть… Улыбки людей были для него важнее даже собственного здоровья. Пусть он шлёпнется в липкую грязь площади, лишь бы люди, окружающие его смеялись. Улыбки и звонкий смех были его хлебом и водой, счастьем и любовью. Он смотрел на грязные лохмотья публики, на их стёртые в кровь руки, грязные лица… Такая картина повергла бы в уныние кого угодно, но… Было и одно единственное утешение глазам артиста. Лица, на которые он натыкался, улыбались… Глаза смеялись, а искусанные губы непроизвольно растягивались. Шут видел восторг в наивных детских глазах, и уважение во взглядах взрослых. Это вдохновляло его… И заставляло снова и снова выходить на сцену, несмотря на все преследования и огромную награду, которую король назначил за его голову.        Да, такого наглого уличного баламута не могли не преследовать. Но ему каким-то удивительным образом удавалось уходить из цепких рук стражников и тайной полиции Борджии. Хотя с каждым разом это становилось делать всё труднее.     — Что же делать? Как же быть?       Что за скверный случай!       Не пролез в двери Моррис,       Очень уж он тучен, — шут сделал колесо по импровизированной сцене, не выпуская из рук верной гитары, и толпа закипела аплодисментами.       Артист нарочито театрально поклонился, сам себе подставил подножку и картинно распластался на грубых досках. Публика взорвалась заразительным смехом… Где-то на задних рядах уличные мальчишки упорно пытались повторить этот же жест, и, каждый раз падая, смеялись ещё громче.       «Вот ради чего я живу…» — то и дело проплывали мысли в голове шута. И сам он не удерживался от улыбки… Порой, артист и сам не понимал, кто улыбается шире — маска, которую он практически не снимает, или же его собственное лицо.     — Спит монарх сном беспробудным       Даже и не ведает,       Что его рогам добротным        Лось даже позавидует, — он допевал последние ноты однообразного мотива, и взгляд его наткнулся на быстро приближающихся «псов» тайной полиции в сопровождении дворцовой стражи.       «Что-то сегодня погоня не такая многочисленная, как обычно. В прошлый раз целый отряд собрали, а сейчас какая-то кучка. Неужели королю надоело за мной гоняться? Так или иначе, хоть от кучки, хоть от отряда надо делать ноги» — он снова поклонился, и, закрепив гитару за спиной, бросил публике со смехом:    — А теперь я удаляюсь.         Ухожу, но не прощаюсь.      Королевским псам       Дам гитарой по усам! — народ снова засмеялся, но теперь уже не надолго.       Отряд дворцовой стражи быстро растолкал уличный сброд, и с опасной скоростью приближался к помосту. Крутанув несколько сальто, шут спрыгнул со сцены и побежал сквозь расступающиеся ряды дворовой публики. Люди пропускали его и тут же смыкались, не давая пройти жандармам. Только так они могли защитить того, кто им искренне дорог. Однако сегодня это не помогло.       Шут зря решил, что его устали преследовать. Сейчас, когда он нырнул в один из узких переулков и наткнулся на вооруженную до зубов стражу, то понял, как сильно ошибся… На этот раз, на него устроили настоящую охоту, как на лиса. Пока он выступал, площадь окружили… Пусть всё случилось слишком быстро, артист успел ощутить затылком холодные дыхание смерти, и в мыслях почему-то сразу всплыл образ гильотины. — Попался! — закричал кто-то.       «Попался…» — обречённо подумал шут, понимая, что его зажали… Отступать некуда, выходы из переулка уже перекрыли жандармы, а кругом только высокие каменные дома с грязными стенами.        Стражники медлили… Либо ждали приказа, либо попытки к бегству самого шута. А глаза их уже горели предвкушением награды и долгожданного отдыха.       Но вдруг небольшое окошко у самой земли разлетелось стеклянными брызгами, и чья-то рука, вцепившись в ногу артиста, утянула его в тёмную пасть окна на удивление всем жандармам.       Шут упал на грязный каменный пол какого-то подвала, больно ударившись спиной обо что-то в темноте. В ноздри ударил резкий запах плесени и гнили, сырого камня, а в глазах потемнело от боли. Артист и сам не понимал, что происходит:       «Меня спасли или нет?».        — Поднимайся. У нас нет времени, — тихий шепот прозвучал откуда-то сверху, — Они скоро поймут, в чём дело. Надо бежать.       Смысл сказанных слов дошел до затуманенного мозга не сразу, но шут всё же нашел в себе силы подняться, и кто-то снова потянул его за запястье вглубь тёмного подвала. Перед глазами артиста замелькали туманные образы старой скрипучей лестницы, каких-то дверей с облезающей краской, и спасительного выхода, светящегося ярким, августовским солнцем.       Выбравшись на улицу, беглец успел заметить, что его буквально тащит за собой фигура в чёрном плаще. Рука, сильно сжимающая его запястье, была надёжно закрыта чёрной перчаткой, но что-то подсказывало артисту, что такая ручка может быть только у женщины.     Добежав до конца улицы, незнакомка прыгнула в карету, бросив на бегу кучеру:  — Гони!        Шут в последнюю секунду успел запрыгнуть на подножку кареты, и, забравшись внутрь, упасть на бархатное сидение. Ещё пару минут ему понадобилось, чтобы прийти в себя и отдышаться. Незнакомка всё это время сидела напротив, и, казалось, вовсе не запыхалась. Лишь изредка плащ на её груди вздымался выше, чем нужно.       Шут смотрел на свою спасительницу, но ничего не мог разглядеть за полами плаща и широким капюшоном. Чёрная ткань не могла скрыть только одного — губ. Алых губ на бледном подбородке, которые в полумраке кареты казались нарисованными, как на бледном лице фарфоровой куклы. Шут ждал, что незнакомка скажет хотя бы слово, объяснит ему всё, но она молчала… И пусть плащ скрывал её глаза, артист чувствовал, что она смотрит на него изучающе.       — Спасибо, что спасла меня, — наконец, начал он, но тут же запнулся.       — Не нужно благодарности, — голос её был нежным, но бесстрастным. Она говорила не быстро и не медленно, не громко и не тихо, — Мне нужна твоя помощь.       — Помощь? Постой… Кто ты такая? И… Почему спасла меня?        — Моё имя тебе не стоит знать. Называй меня… Леди.       — Хорошо. Но зачем ты спасла меня?        — Я уже ответила на твой вопрос. Ты нужен мне.   Шут хотел было что-то сказать, но она оборвала его властным жестом:       — Сними маску.       — Если ты знаешь обо мне хоть что-нибудь, то должна помнить, что я никогда не снимаю маску.       — Я вижу тебя впервые, — эта фраза повергла артиста в ступор.    Она спасла малознакомого человека и просит его о помощи? Странно… Очень странно.       — Но тебе придётся пренебречь своими принципами. Сними маску и назови своё настоящее имя. С этого мгновения у тебя начинается новая жизнь.       — Что это значит? — он возмущенно вскочил, но кочка, на которой тряхнуло карету, заставила артиста упасть обратно на сидение.       — По твоему короткому выступлению, свидетелем которого я поневоле стала, я смогла понять: ты взял на себя роль шута, чтобы хоть на малую долю облегчить жизнь простого народа. И пусть выступление твоё основано на несложных шутках, высмеивающих верхушку общества, для необразованной уличной публики этого вполне хватает. Я же хочу предложить тебе нечто большее. Сейчас ты только облегчаешь жизнь людям… Но, уверена, в тайне хочешь их спасти… Спасти этот оборванный сброд, как считают власти, от деспотии. Верно? Хочешь сделать так, чтобы эти люди улыбались чаще, чем раз в неделю, чтобы Чериз расцвёл, чтобы Борджия возродилась в своём былом великолепии, как при правлении старых королей, — несомненно, Леди знала на какие струны человеческой души нужно нажать.       Она читала своего собеседника, как открытую книгу, и словно сплетала вокруг него сеть из собственных сладких речей, с удивительно бесстрастной интонацией.       И на шута подействовали её слова… Да, порой, тёмными ночами он спал и видел себя освободителем жителей Борджии от тирании правительства. И мечта эта горела в его сердце так явственно, что он без особых раздумий стянул маску. Улыбающиеся разрисованное лицо упало на дно кареты, сверкнув последний раз дешевыми блёстками.       Кто же он был без неё? Привлекательный молодой парень с чёрными кудрями волос. Его большие серые глаза сверкали задором, а тонкие губы порой казались вышитыми светлой ниткой на худом лице.       — Меня зовут Андре Леон. Я сын пекаря и цыганки. Моя мать умерла очень рано, а отца убили, когда мне исполнилось двенадцать. Его казнили, но я уже не помню за что именно.       — Значит, с детства сам зарабатываешь себе на пропитание? — в голосе Леди не было жалости или сострадания. Но не было и презрения.       — Да. Одно время я жил в таборе, потом научился зарабатывать уличными выступлениями.       — Тогда, не пропадёшь… Что ж, решено. И так Андре Леон я предлагаю тебе работать на меня. Ты станешь королевским шутом. В тебе есть искра таланта. Но придётся полностью сменить репертуар.       — Почему?       — Эти твои уличные шуточки никуда не годятся. Для дворца нужен юмор тоньше и осторожнее. Я научу тебя. И корона Борджии упадёт к твоим ногам…